Тебя здесь нет

Flashback.

Лето. 11 лет назад.

Воспоминание Юн Сихо (друг Донхёна).

Бывают дни, когда мир теряет все краски. Для восемнадцатилетнего Сихо таким днём стало то самое пыльное, пахнущее перегретым асфальтом лето. Воздух был густым и приторным, опьяняющим, как разлагающиеся фрукты, а солнце, безразличное и яростное, прожигало землю до тла. Он шёл, не разбирая дороги, и каждый его шаг отдавался в висках глухим, однообразным стуком. Мысли путались, сбиваясь в один сплошной, тягучий ком отчаяния. Сихо был музыкантом. Но гитара, перекинутая за спину, казалась ему не инструментом, а тяжёлым крестом. Красивое лицо, унаследованное от матери, которое сводило с ума глупых девчонок, не видящих ничего кроме этого – было лишь маской, скрывающей трещины. Никто не видел за ним усталости от ночных смен, чтобы оплачивать лечение матери, чей разум медленно угасал. Никто не чувствовал тяжести одиночества после смерти отца, оставившего после себя лишь долги и пустоту в сердце. Все вокруг видели оболочку. Слушали песни, не слыша боли в словах, которые юноша выдирал из самого нутра. Все восхищались «талантом», не понимая, что это не дар, а проклятие – способность чувствовать всё слишком остро, пропуская каждую рану через себя. В тот день груз показался неподъёмным. Мысль, тёмная и навязчивая, как самый мелодичный, но ядовитый припев, крутилась в голове: «А что, если просто остановиться? Перестать бороться? Мир от этого не осиротеет. Он даже не заметит моего исчезновения». Именно с этой мыслью Сихо свернул в глухой переулок, ведущий к заброшенным железнодорожным путям – месту, которое давно стало его убежищем. И именно там он увидел её. Девушка. Она висела на высоком заборе из рабицы, увенчанном колючей проволокой. В одной руке она сжимала гитару в потёртом чехле, другой пыталась оттолкнуть острые шипы, впивающиеся в её предплечье. Это была не грациозная картинка из модных журналов. Это была борьба. Отчаянная, яростная. От её локтя до запястья зияла глубокая, кровавая царапина, но она, стиснув зубы, продолжала перелазить, её лицо искажала гримаса боли и решимости. Сихо замер наблюдая. Он ждал, что она расплачется, позовёт на помощь, сдастся. Но девушка этого не сделала. С громким, неженским ругательством она дёрнулась, порвав кожу ещё сильнее, и с глухим стуком приземлилась по ту сторону забора. Юная девушка прислонилась к ржавой металлической сетке, тяжело дыша, и скривилась, разглядывая свою окровавленную руку. Их взгляды встретились. В её глазах он не увидел ни смущения, ни страха. Лишь вызов и усталую ярость. — Эй, – хрипло бросила она, прижимая ладонь к ране. — Есть чем перевязать эту дрянь? А то испорчу гитару кровью. Её голос был сорванным, хриплым, точно таким, каким становился его собственный после ночи, проведённой в крике в подпольном клубе. Это был голос, знающий цену боли. Сихо молча подошёл. Без лишних слов он снял с плеча свой рюкзак, достал оттуда маленькую, потрёпанную аптечку, которую всегда носил с собой – наследство от времён, когда нужно было перевязывать собственные раны. Сихо потянулся к глубокой царапине с антисептической салфеткой. — Жжётся, – предупредил он коротко, его собственный голос прозвучал глухо. — Не впервой, – парировала она, но когда блондин приложил салфетку к ране, она всё же резко втянула воздух, и её пальцы сжались. Однако – не издала ни звука. Девушка терпела, глядя куда-то поверх его плеча, стиснув зубы. Сихо аккуратно обрабатывал рану, чувствуя под пальцами тонкую, горячую кожу. Он видел, как она старается не морщиться, и впервые за долгое время почувствовал не раздражение, а странное уважение. — Ты играешь? – внезапно спросила она, переводя взгляд на гитару за его спиной. — Иногда, – солгал он. Игра была его жизнью, но признаться в этом сейчас казалось слишком личным, почти пошлым. — А ты? – кивнул он на её инструмент. — Я пишу песни, – она посмотрела прямо на него, и в её глазах вспыхнул огонёк. — О свободе. О тех, кто режет душу об эту... эту колючую жизнь. Взгляд девушки скользнул по его рукам, задержавшись на старом, белесом шраме на костяшках правой руки – следе давней драки. Потом она посмотрела на свою свежую, окровавленную рану. И вдруг улыбнулась. Не девичьей, нежной улыбкой, а оскалом, полным странной, горькой иронии. — Похоже, мы похожи. Колючие снаружи и... непонятно кто внутри. Что-то дрогнуло в окаменевшей груди юноши. Она была первой, кто увидел не маску, а детали. Шрамы. Мозоли. Признаки битв, которые парень вёл в одиночку. Молча, почти не думая, он снял гитару с плеча. Пальцы сами легли на гриф, найдя знакомые аккорды. Сихо не играл что-то заученное, нет. Он сыграл обрывок своей самой сырой, самой болезненной песни, которую никогда никому не показывал. Тихо, почти шёпотом, пропел несколько строк, голос срывался на хрипоту: «Лишь стёкла под ногами вместо звёзд, Каждый шаг – сотканный из боли мост. В этом мире не осталось живых глаз, Все спешат, все молчат, но не видят нас...» Когда последний аккорд затих, в наступившей тишине повисло неловкое напряжение. Он ждал насмешки, непонимания. Но она смотрела на него не как на диковинку, а тем самым «живым» взглядом, о котором он пел. Не говоря ни слова, девушка достала свою гитару. Её пальцы, испачканные кровью, уверенно зажимали струны. И она запела. Голос был низким и немного хриплым, полным невысказанной силы. «Строим стены из осколков пустых фраз, Пряча от мира огонь, что живёт в нас. Хочется сбежать за горизонт, за край, Где кончается ложь и начинается рай». Она пела о побеге. О том же, о чём он думал буквально минуту назад, но только её побег был не в небытие, а в жизнь. Яркую, настоящую, пусть и опасную. Когда девушка закончила, Сихо не мог отвести от неё взгляда. Впервые за долгие годы он почувствовал где-то внутри, что его понимают. Не просто услышали, а прочувствовали. — Как тебя зовут? – спросила она, нарушая тишину. Вопрос повис в воздухе. Его настоящее имя казалось ему клеймом, частью той жизни, от которой он хотел сбежать. Оно было связано с болью, с долгами, с угасающей матерью. — Моё имя... не принесло мне ничего хорошего, – тихо сказал он, глядя куда-то в сторону. — Я бы хотел... чтобы сегодня у меня было другое имя. Чтобы прожить хотя бы один день другой жизнью. Девушка внимательно слушала, не перебивая. — А знаешь, – он вдруг обернулся к ней, и в его глазах мелькнула искорка. — Тебе бы подошло имя Джанми. — Джанми? – она удивлённо подняла брови. — «Колючая роза»? Почему? — В память о нашем знакомстве, – он кивнул на её перевязанную руку. — Ты порезалась о колючки, но... по твоим песням я почувствовал, что несмотря на дерзкий огонь – внутри кроется нежность. Точно как роза. Колючая снаружи, но... прекрасная внутри. На щеках девушки выступил лёгкий румянец, и она смущённо опустила глаза, а на губах играла счастливая улыбка. В этот миг Сихо поймал себя на мысли, что смотрит на неё не как на случайную знакомую, а как на что-то... особенное. Редкое. Она не была похожа ни на кого другого. — Тогда, – она посмотрела на него с внезапной решимостью. — Ты будешь Хванёль. — Хванёль? – теперь удивился юноша. — «Сияющее видение»? Почему? — Потому что сегодня ты появился из ниоткуда, как видение, – она улыбнулась во весь рот, и её лицо внезапно преобразилось, стало по-детски озорным. — И... ты не прошёл мимо. В этом отвратительном дне, твоё появление было как луч света. Так что да. Ты – Хванёль. Он смотрел на неё – на эту странную, дерзкую, раненую девушку, которая дала ему новое имя и новую надежду всего за одно мгновение. И в его очерствевшем сердце что-то оттаяло. Тяжёлые мысли, что владели им ещё час назад, отступили, уступив место странному, щемящему чувству предвкушения и надежды. Он ещё не знал, что эта случайная встреча на заброшенных путях перевернёт всё. Не знал, что имя «Джанми» станет для него наваждением, а «Хванёль» – проклятием. Парень просто сидел рядом с ней на ржавых рельсах, под палящим солнцем, и впервые за долгое время чувствовал, что дышит полной грудью. Что он не один. Их история начиналась как красивая, полная надежды песня. Но они ещё не знали, что у этой песни будет трагический финал.

Настоящее время.

От лица О Юнги.

Вечер тихо струился по квартире, окрашивая стены в густые синие тона. Было слышно только размеренное потрескивание пластинки с классической музыкой и тихое посапывание Муджи, устроившегося тёплым комочком у меня на коленях. Я проводил пальцами по его мягкой шёрстке, чувствуя подушечками лёгкую вибрацию мурлыканья, и не мог отогнать от себя одно единственное воспоминание. Её губы. Тёплые, чуть влажные от дождя, невероятно мягкие. И радуга за её спиной, создающая ощущение, будто ты целуешь самое чистое и хрупкое чудо на свете. Сон Сохён. Улыбнувшись самому себе, я осторожно поднял спящего кота, переложил его на диван, на что Муджи недовольно буркнул во сне, и подошёл к роялю. Крышка с тихим скрипом открылась, обнажив ряд чёрно-белых клавиш. Они молчали, но в воздухе уже висели звуки – те самые, что родились в тот момент под дождём. Лёгкие, как её смех, и тёплые, как её внезапная улыбка. Я прикоснулся к клавишам. Первый аккорд прозвучал нежно и вопросительно, как тот поцелуй. Пальцы сами понеслись по знакомой дорожке, рождая мелодию, в которой было и волнение перед свиданием, и шум внезапного ливня, и тихая радость от того, что ты нашёл в этом огромном городе свой маленький, невероятно ценный островок. Я назвал эту ещё не написанную композицию «Радуга после дождя». Но чем дальше развивалась мелодия, тем больше в неё вплеталось чего-то тревожного, минорного. Мои мысли, против воли, возвращались к другому моменту. К её лицу, когда я заговорил о своём брате. «Это чудесно... Так... здорово, когда у тебя есть такой близкий человек». Голос Сохён дрогнул. Всего на секунду, почти неуловимо. Но я заметил. Заметил, как потухли её глаза, как пальцы сжали край промокшего платья. Это была не просто вежливость. В словах девушки прозвучала такая глубокая, острая боль, такая тоска, будто я невольно ткнул пальцем в незаживающую рану. В ту самую пустоту, что иногда улавливал в её взгляде, когда она думала, что никто не видит. И тогда же, как вспышка, в памяти возник другой эпизод. Тот самый ночной звонок. «Эмм... Слушаю...», – её голос в трубке был сиплым, растерянным, абсолютно чужим. В нём не было ни капли того спокойствия, радушия, с которым она говорила обычно. Было ощущение, что я разбудил её глубокой ночью, хотя она явно бодрствовала. Сохён так и не произнесла моего имени. Её голос был таким неуверенным, с оттенком какого-то запоздалого узнавания, будто она перебирала в памяти десятки лиц, пытаясь понять, кто же я такой. А потом – щелчок. И её голос стал твёрдым, профессиональным, чётким. «Где вы? Адрес. Быстро». Та самая Сохён, что спасла Пончо. Позже, на свидании, я осторожно спросил её об этом. — Простите за тот звонок... Вы, кажется, очень испугались? – спросил я, стараясь, чтобы вопрос прозвучал как можно более нейтрально. Она смутилась, отвела взгляд. — Да... я... плохо соображаю, когда только проснусь, – пробормотала девушка, явно смущаясь. — Вообще-то, я не спала. Просто была... очень рассеяна. Не сразу поняла, кто звонит. Простите меня ещё раз. Объяснение было логичным. Но оно не сходилось. В её голосе в ту ночь не было сонной рассеянности. Там была настоящая, животная растерянность и страх. И мгновенное, чёткое переключение. Как будто кто-то... перезагрузил систему. Я оторвал пальцы от клавиш. Мелодия оборвалась на неустойчивом, тревожном аккорде. Тишина в комнате снова стала давящей. Муджи на диване сладко потянулся. Что-то было не так. Что-то глубоко и фундаментально. Моя профессиональная интуиция, та самая, что помогает слышать не сказанные слова, кричала об этом. Это не было похоже на обычную скрытность. Это было что-то другое. Более сложное и, возможно, более опасное. Я снова посмотрел на рояль. Мелодия о радуге и поцелуе вдруг показалась наивной и плоской. За образом милой, временами немного грустной девушки скрывалась тайна. И моя тихая, зарождающаяся любовь к Сон Сохён внезапно стала отдаваться в душе не только сладким трепетом, но и холодным, цепким беспокойством. Я не знал, что скрывает тень в её глазах. Но знал одно: хотел это узнать. Не для того, чтобы судить. А для того, чтобы понять. Потому что если эта тень – часть её, то она была бы мне так же дорога, как и тот тёплый свет, что Сохён подарила мне. Осторожно, словно боясь спугнуть хрупкое равновесие, я снова коснулся клавиш. Но теперь мелодия изменилась. Она стала глубже, тревожнее, в ней появились диссонансы и вопросы. Это была уже не просто песнь о влюблённости. Это была попытка понять загадку по имени Сон Сохён. И первый, едва уловимый шаг навстречу той пропасти, что таилась в глубине её испуганных глаз.

От лица Сон Сохён.

В квартире царила та редкая, хрустальная тишина, которая обычно наступает поздно вечером, когда город за окном засыпает, приглушив свой гул до размеренного дыхания. Но сейчас был день, а солнечные лучи безуспешно пытались пробиться сквозь хмурое небо. Я сидела на полу, разложив вокруг себя листы бумаги, банки с водой, палитру и кисточки. Запах акварели – сладковатый, пыльный – всегда действовал на меня успокаиваще как лекарство. Это был мой способ навести порядок внутри себя. А хаос царил нешуточный. После того свидания, поцелуя, внутри всё перевернулось и перемешалось. Восторг и страх, яркая радость и та самая, знакомая до боли тревога. Я боялась, что это счастье всего лишь мираж. Что оно вот-вот рассыпется, как только Юнги разглядит, что скрывается за моей улыбкой. Пальцы сами потянулись к карандашу. Я не думала, кого или что буду рисовать. Рука двигалась сама, выводила на бумаге знакомые линии: мягкий изгиб челюсти, прямая спинка носа, упрямый завиток волос, падающий на лоб... Юнги. Я рисовала его портрет. Сначала лёгкими, робкими штрихами, будто боялась спугнуть образ. А потом смелее, увереннее, стараясь передать не просто черты, а то, что я в нём видела. Спокойствие. Тепло. Ту самую безопасность, которой так не хватало в моей жизни. Я смешивала краски, подбирая оттенок для его глаз. Не просто коричневый, а цвет тёплого дерева, на которое хочется положить ладонь, цвет спелого каштана, обещающего сладость. Я прописывала губы, вспоминая, какими они были на ощупь – мягкими и упругими одновременно, и снова по телу разливалось то самое приятное тепло, от которого кружилась голова. «Он другой», – думала я, водя кисточкой по бумаге. «Юнги не такой, как все. Не пытается что-то выведать, просто согревает своим присутствием. Он просто... есть». Но вместе с теплом поднималась и старая знакомая тень. Ледяной комок страха где-то под ложечкой. Он говорил о брате. О самом близком человеке. И в его голосе звучала такая безусловная уверенность в этой связи, такая большая любовь, что моё сердце сжалось от боли. У меня тоже был самый близкий человек. Целая вселенная, моя вторая половина. А теперь лишь зияющая пустота, которую я сама же и создала. Отложив кисть, чтобы не смазать рисунок дрожащей рукой, мой взгляд упал на край листа, где нечаянно осталось несколько капель воды. Они растеклись, создавая причудливое, бесформенное пятно. Как моя память о том дне. Яркие, чёткие кусочки – смех сестры, солнечные зайчики на воде, ощущение её руки в моей. И провалы. Глухие, чёрные, словно кто-то вырвал страницы из книги моей жизни. Я инстинктивно отшатывалась от этих провалов, чувствуя, как накатывает паника. Разум услужливо подсовывал мне другие, светлые картинки – будто мы помирились, будто всё было хорошо. Но было ли это правдой? Я снова взяла карандаш и на чистом листе, отложив в сторону почти законченный портрет Юнги, стала выводить другие линии. Сначала неосознанно, а потом с упрямой настойчивостью. Резкие, угловатые штрихи. Холодные глаза. Напряжённый овал лица. Это было незнакомое лицо, но моя рука выводила его с пугающей уверенностью. Я не понимала, кого рисую. Какого-то призрака из тех самых, тёмных провалов в памяти. Вдруг я дотронулась мокрой кистью до этого наброска. Чёрная тушь поползла по бумаге, превращая лицо в зловещую, бесформенную кляксу. Она была похожа на пятно. На волну. На что-то тёмное и бездонное, что таилось на дне моего подсознания. Меня бросило в дрожь. Я резко отшвырнула кисть, и она, описав дугу, оставила на полу алые брызги – след от краски, похожий на капли крови. Тишина в комнате внезапно стала громкой, давящей. Словно кто-то наблюдал за мной из темноты. Я обернулась, но за окном лишь угрюмое серое небо и капли дождя, ударяющиеся о стекла. — Всё хорошо, – строго сказала самой себе вслух, пытаясь заглушить нарастающую панику. — Это просто рисунок. Просто краски. Я перевела взгляд на портрет Юнги. Его тёплые, нарисованные мной глаза смотрели на меня с безмятежным спокойствием. Они словно говорили: «Я здесь. Всё в порядке». Я медленно, глубоко вдохнула, стараясь унять дрожь в руках. Потом аккуратно взяла лист с его портретом и повесила на магнитный стенд. А тот, испорченный, с кляксой и незнакомым лицом, я скомкала и зажала в кулаке. Правда всегда где-то рядом. Она прячется в чёрных провалах в твоей голове, в случайных кляксах на бумаге, в отражении в зеркале, которое иногда смотрит на тебя совсем другими глазами. И однажды ей надоест прятаться. Но пока я предпочитала смотреть на свет. На портрет Юнги. И верила, что этого будет достаточно, чтобы удержать тьму за порогом.

От лица Донхёна.

Прохладный вечерний воздух квартиры Юн Сихо был густым и тяжёлым, как и всегда. Здесь пахло дорогим кофе и лакированной древесиной. И чем-то ещё – скрытностью, может быть. Или опасностью. В прочем, как не назови, любое из этих слов могло бы стать синонимом к моему старому другу. Я сидел в глубоком кожаном кресле, вращая в руке бокал с виски, которое он налил без лишних вопросов прямо с порога. Лёд тихо звенел, отбивая ритм моих мыслей. Сохи не выходила из головы. Поцелуй. Внезапный, смиренный, вкус её губ, смешанный со звёздным небом и её собственной, неповторимой дерзостью. Я всё ещё чувствовал нежные прикосновения пальцев на своей коже, словно ожог. Мне это нравилось. — Ты сегодня подозрительно молчалив, – раздался спокойный голос Сихо. Он сидел напротив, откинувшись на спинку дивана, и наблюдал за мной через край своего бокала. — И подозрительно улыбчив. Что-то случилось? Наконец-то совершил сделку, из-за которой торговался три месяца? Я фыркнул, отпивая виски. Оно обожгло горло, согревая изнутри. — Сделка? Нет. Нечто... куда более ценное. Он поднял бровь с преувеличенным интересом. — О? И что же может быть ценнее для тебя, чем очередной клочок Сеула? Я загадочно улыбнулся, выдержав паузу, наслаждаясь моментом, прежде чем выложить главные новости. — Та самая русалка. Сон Сохи. У нас было свидание. Слова слетели с губ с той же небрежной лёгкостью, с которой обычно говорю о выигранной сделке, но в моей душе всё ликовало. Я ждал его реакции – удивления, одобрения, радости. Сихо не разочаровал. Лицо друга озарилось широкой, почти братской улыбкой. И только я, знавший его долгие годы, мог заметить, как на долю секунды эта улыбка не дотянула до его глаз. — Не может быть! Наконец-то! И как же всё прошло? Она осталась жива? – он сделал паузу, легко подшучивая. — Или ты уже не так опасен, как раньше? — Всё прошло... неожиданно, – я снова позволил себе улыбнуться, глядя на золотистую жидкость в бокале. И ощущая непривычную потребность говорить, делиться. Это было ново и опьяняюще. — Мы гуляли. Спорили, как всегда. Она... она невыносима. Дерзкая, циничная, абсолютно неуправляемая. — Звучит ужасно, – с искренним смехом заметил Сихо, качая головой. — Я бы сбежал после первых пяти минут. — В том-то и дело, что нет, – моя улыбка стала шире. — Тебе самому такие нравятся, кому как не мне знать об этом? И ты был прав... Это затягивает. Как самый опасный вид спорта. И в конце... она сама меня поцеловала. Выпалив это, в груди что-то ёкнуло от повторения этого момента вслух. Я посмотрел на Сихо, ожидая его реакции на эту деталь. Он свистнул, впечатлённо, откинувшись на спинку дивана. — Ничего себе! Сама? Надо же, а я думал, она только языком чесать мастерица. Поздравляю, друг. Кажется, ты нашёл себе пару по уровню хаоса. Его слова польстили мне. Он понимал – всегда понимал. — Она... особенная, – я сказал это тише, с непривычной для себя искренностью. — Особенная – это мягко сказано. Если уж ей удалось растопить твоё холодное сердце, – Сихо отпил свой виски, его взгляд стал задумчивым, оценивающим. — И что дальше? Планируешь продолжать покорять эту... бурную реку? — Думаю пригласить её поужинать. В какой-нибудь... не пафосный, но с душой ресторан. Где можно поговорить без дурацких условностей, – я сказал это почти что про себя, всё ещё обдумывая планы. Сихо наклонился вперёд, с внезапным деловым интересом. — Серьёзно? А куда думаешь? Я недавно открыл для себя одно местечко, «Материк». Неброско, кухня – огонь, и главное – полная приватность. Никаких назойливых взглядов. Как раз для таких... особенных случаев. Он сказал это так легко, так ненавязчиво. Всегда приятно, когда есть друг, который готов проявить участие в твоей судьбе. — «Материк»? – я перекатил название на языке. — Где это? — В районе Итэвон, в одном из переулков. Не самое очевидное место должен заметить, – он махнул рукой, как бы отмахиваясь от неважных деталей. — Я могу договориться с владельцем, чтобы тебе подготовили самый лучший столик. С видом на внутренний сад. Девушки такое любят. Я смотрел на него, на его открытое, дружелюбное лицо, и чувствовал... благодарность. Он всегда был таким – надёжным, предусмотрительным, тем, кто мог решить любой вопрос. — Спасибо, Сихо. Я ценю это. — Пустяки! – он отмахнулся, снова улыбаясь своей ослепительной улыбкой. — Для друга – ничего не жалко. Тем более, я рад, что ты наконец-то нашёл кого-то, кто выбивает тебя из колеи. Это тебе полезно. Может размякнешь немного и перестанешь быть таким засранцем. Он поднял свой бокал. — За твою русалку! И за то, чтобы она тебя не съела. Я звонко чокнулся с его бокалом, чувствуя прилив какого-то странного, лёгкого счастья. От своей победы, от её поцелуя, от того, что мой лучший друг разделяет эту радость вместе со мной. Я был так ослеплён этой новой, пьянящей эмоцией, что совершенно не заметил, как взгляд Сихо, в тот момент, когда он отпивал виски, стал абсолютно пустым и ледяным. Не увидел, как его пальцы сжали бокал так, что костяшки побелели. Не услышал тишины, что повисла в комнате после его тоста – тишины, полной не разделённой радости, а тихого, яростного, собственнического гнева. Всё, что я смог заметить – улыбку друга. И ничего больше. Этого было достаточно. Мои мысли занимала Сохи. Волевая, дерзкая, невыносимая. Но рядом с ней этот мир сиял новыми красками, а моё сердце заполняло что-то такое, чего я ранее никогда не испытывал. И мне хотелось чувствовать это снова и снова.

От лица Юн Сихо.

Щёлкнул замок. Грохот двери, заглушающий его шаги, смех, его чёртово счастливое лицо. Тишина. Гробовая, давящая, поглотившая все звуки моей проклятой, идеально стерильной и мёртвой квартиры. Я остался один. С бокалом его виски в руке и словами, которые звенели в ушах, как набат. «Она сама меня поцеловала». Бокал с грохотом разбился о стену, оставив на безупречных белых обоях коричневую кляксу. Виски. Слёзы. Неважно. Всё едино. Я рухнул на колени посреди гостиной, давясь смехом, который рвался из горла кровавыми осколками. Слёзы текли по лицу, солёные и жгучие, смешиваясь с искажённой гримасой на моём лице. «Джанми». «Колючка. Моя Колючая Роза». Воспоминания нахлынули, не спрашивая разрешения. Не то лето, не та жара. Заброшенная железная дорога на окраине города. Я искал уединения, а нашёл её. Она пыталась перелезть через ржавое, колючее ограждение – маленькая, худая, отчаянная девчонка с гитарой за спиной. Джанми. Она зацепилась, ткань её ветровки располосовала колючая проволока, на руке – глубокая царапина, алая кровь на бледной коже. Я помог ей. Девушка, что не испугалась, не заплакала. Лишь смотрела на меня с вызовом, стиснув зубы от боли. Я, всегда носивший с собой аптечку (привычка, оставшаяся после событий в жизни), обработал раны невыносимо прекрасной девушки. Её пальцы были в мозолях от струн. Прямо как мои. День, когда случайная встреча подарила мне её. Джанми. Мою Колючку. Мы встречались тайком. Она играла мне свои песни – ядовитые, дерзкие, полные тоски по чему-то большему. Мы делились самой чёрной частью своих душ. И я, циник и мизантроп, поверил. Впервые в жизни поверил, что кто-то может понять эту грязь и боль внутри меня. Мы договорились встретиться на нашем месте. На закате. Уехать. Просто взять и сбежать от всего. Я ждал её всю гребанную ночь. Под дождём. С двумя билетами на поезд в кармане. Она так и не пришла. А теперь... теперь она здесь. Прямо перед глазами. Она целует моего лучшего друга. Смеётся с ним. Ходит на свидания и живёт своей обычной жизнью. «Она сама меня поцеловала». Я снова захохотал, уткнувшись лбом в холодный паркет. Мои пальцы судорожно сжали татуировку на шее – ту самую, в виде колючей проволоки, которая душила меня все эти годы. В память о той, кто оставил шрамы не только на моём теле, но и в сердце. Я сделал её через несколько дней после той ночи. Чтобы никогда не забывать, на что способны люди. Как они вонзаются в тебя, рвут плоть, а потом просто... исчезают. А теперь эта боль ходит по моему городу под именем Сон Сохи. И трогает моего друга. Смотрит на него глазами, которыми смотрела на меня. Смеётся тем самым смехом. Я поднялся с пола, шатаясь. Подошёл к зеркалу. В отражении – незнакомец с мокрым от слёз лицом, с искажённой болью гримасой. И чёрная, уродливая проволока на шее, впивающаяся в кожу. — Джанми... – прошептал я своему отражению, и голос сорвался в хрип. — Ты думала, ты можешь просто взять и начать всё сначала? Забыть, что ты бросила меня в той грязи, как последнего нищего? Я повернулся и с силой пнул ногой журнальный столик. Он с грохотом перевернулся. Нет. Этого не будет. Не будет ей счастья. Не будет им свиданий в уютных ресторанах. «Материк». Я сам подсунул ему эту идею. Указал путь. И буду там: смотреть, ждать. Я подошёл к барной стойке, налил себе ещё виски. Рука больше не дрожала. Теперь не дрожала. Внутри всё застыло, превращаясь в лёд. — Сохи хочет сыграть с Донхёном в счастливую парочку? – я выпил виски залпом. Оно не обожгло. Ничего уже не жгло. — Думает, что так просто сделать вид, что меня не существует... Что ж, сыграем. Я посмотрел на своё отражение в тёмном стекле панорамного окна. — Но на этот раз я буду диктовать правила. На этот раз... я порву. Обоих. В тишине квартиры мои слова прозвучали не как угроза. А как приговор.

***

Я вошёл в «Инфинити», и волна громкой музыки и густого воздуха ударила мне в лицо. Этот бар был полной противоположностью мне – шумный, крикливый, показной. Я нашёл самый тёмный угол, подальше от сцены, и устроился там, как снайпер на позиции. Мне нужно было убедиться. Убедиться, что я не схожу с ума, что это не мираж, порождённый годами боли. И вот она вышла на сцену. Сохи. Нет. Джанми. Даже на расстоянии её образ бил током. Каждое движение, каждый взмах рукой – всё было до боли знакомым. Таким же дерзким, таким же живым. Такие сходства не бывают случайными. Это была она. Моя пропавшая Колючая Роза. Моё проклятие. Я наблюдал, как она поёт, как флиртует с залом, и внутри всё закипало. А эти люди смотрели на неё с обожанием, не зная, что перед ними девушка, укравшая мой покой на долгие годы. И тогда она начала петь. Сначала я не поверил своим ушам. Старая, знакомая до каждой нотки мелодия, которую мы когда-то придумали вместе в нашем заброшенном павильоне неподалёку от реки. Песня о свободе, о нашей любви. Она пела её для всех. Для этих чужих людей. Адреналин ударил в голову. «...И в серых глазах тону, как в омуте...» Серых. Мои глаза. Воспоминания хлынули нескончаемым потоком, от чего я сжал стакан с такой силой, что костяшки пальцев побели. Она помнила. Чёрт возьми, она всё помнила! И в этот момент Сохи сделала крошечную паузу, её взгляд стал мягким, задумчивым, а губы пропели с новой нежностью: — ...И в карих глазах тону, как в омуте... В эту секунду во мне что-то порвалось. «Карие глаза? Это про... Донхёна?» Эта девушка на сцене не просто пела нашу песню. Она её переписывала. Оскверняла. Посвящала ему. Я больше не мог сидеть в тени. Поднявшись с места и медленно, не сводя с неё ледяного взгляда, прошёл к самому краю сцены и сел так, чтобы она точно заметила. Чтобы каждый мой взгляд говорил ей: «Я здесь. Я тебя вижу. Игра окончена, Джанми». Каждая секунда этого кощунственного спектакля была настоящей пыткой. Но я терпеливо ждал, когда закончится песня.

От лица Сон Сохи.

«Инфинити» встретил меня привычным гулом голосов и музыки, которые разгоняли кровь в жилах. Этот бар был не просто работой – он был местом, где я могу быть сильной, дерзкой Сохи, которой всё ни по чём. Сегодня мне это было нужно как никогда. После той ночи с Донхёном, после нашего поцелуя, что перевернул всё внутри с ног на голову, мне нужно было снова почувствовать почву под ногами. Нужно было снова стать той, кого не может сломить никто и ничто. Я вышла на сцену, поймав в зале десятки восхищённых взглядов, но внутренне искала только один – холодный, пронизывающий, дерзкий. Но его здесь не было. И странное чувство – смесь разочарования и облегчения – сжало мне горло. «Может, я слишком быстро сдалась? Или ему просто... наскучило?» Эта мысль кольнула больнее, чем ожидалось. — Эту песню... я нашла в своей старой тетради, – сказала я в микрофон, и голос мой прозвучал чуть тише, задумчивее. В памяти всплыли пожелтевшие страницы, которые казались такими далёкими, почти чужими. — Она о том, что даже самое сильное чувство может быть одновременно и спасением, и падением в неизвестность. Я взяла первый аккорд. Мелодия полилась сама собой – тихая, ноющая, полная какой-то юношеской тоски и надежды, так непохожая на мои обычные дерзкие баллады. Я пела о любви. О той, что была в тексте – о серых глазах, в которых тонула душа. Но пока я пела, в моём сознании образ незнакомца с серыми глазами медленно таял, растворяясь, а на его месте возникали другие глаза – тёмные, карие, глубокие как ночь. Глаза Донхёна. «...И в серых глазах тону, как в омуте...», – должны были петь мои губы по старой памяти. Но пели совсем не это. «...И в карих глазах...», – настойчиво твердило моё сердце, вспоминая, как эти глаза смотрели на меня без насмешки, а с той самой тихой, суровой нежностью, что заставила капитулировать. Я полностью погрузилась в этот внутренний конфликт, в воспоминания о его пальто на моих плечах, о тепле его губ, о железной хватке, что держала меня у обрыва, не давая упасть. Мои глаза не видели зал, уши не слышали ничего, кроме биения собственного сердца, подстраивающегося под ритм этой старой, но внезапно ставшей такой актуальной песни. Последний аккорд прозвучал и растаял в воздухе. На мгновение воцарилась тишина – та самая, полная понимания, а затем бар взорвался аплодисментами. Я автоматически улыбнулась, сделала поклон, чувствуя странную пустоту внутри. Казалось, я только что выложила на всеобщее обозрение кусочек своей души, который сама не до конца понимала. И в этот момент чья-то рука с незнакомой, но невероятно сильной хваткой впилась в локоть, грубо прерывая мои мысли. Я резко обернулась, готовая отпустить колкость, но слова застряли в горле. Передо мной стоял Сихо. Не Донхён. Улыбка блондина была дерзкой, уверенной, идеально отрепетированной, но глаза... Его глаза были абсолютно пустыми, холодными и острыми, как осколки стекла. Этот контраст между пластиковой улыбкой и мёртвым взглядом был настолько пугающим, что у меня на мгновение перехватило дыхание. — Нам нужно поговорить. Срочно, – произнёс он, и его голос был сладким, как сироп, но в нём звенела стальная нота, не терпящая возражений. Первой мыслью, дикой и панической, было: «Донхён. С ним что-то случилось». Но почему тогда его друг, холодный и отстранённый Сихо, вцепился в меня так, будто я его последняя надежда? Почему он улыбается? — Что такое? – выдавила я, позволив ему стащить себя со сцены, больше от охватившего меня ужаса, нежели согласия. — Он в порядке? Донхён? Он что, поручил тебе передать мне записочку в раздевалке? Как в старшей школе? Сихо не ответил. Он просто вёл меня сквозь толпу, его хватка не ослабевала ни на секунду. Мужчина резко толкнул дверь в маленькую, захламлённую подсобку, забитую ящиками с бутылками, и втолкнул меня внутрь. Дверь захлопнулась, заглушая оглушительный гул бара. Щёлкнул замок. Мы были в ловушке, в клетке, пахнущей пылью и стеклом. Прежде чем я успела опомниться, он развернулся и прижал меня к холодной бетонной стене, упёршись руками по обе стороны от моей головы, полностью блокируя путь к отступлению. Его лицо было так близко, что я видела каждую чёрточку, каждую пору на бледной коже. Дыхание – прерывистое, горячее – обжигало мои губы. Безумная мысль пронзила мозг: «Он хочет меня поцеловать». И от этой мысли стало не по себе, почва уходила из-под ног. — Что за представление? – я попыталась вложить в голос всю свою привычную язвительность, но он прозвучал слабо, дрожаще. — Ты решил раз ты друг Донхёна, то имеешь право таскать его девушек по подсобкам? Он об этом знает? Его идеальная улыбка наконец сползла с лица, обнажив оскал. Холодные глаза сузились, в них вспыхнула такая голая, нечеловеческая боль и ярость, что мне захотелось провалиться сквозь землю, только бы не видеть этот взгляд, пробирающий до костей. — Кто ты? – он прошипел, и его голос сорвался на низкий, животный рык, от которого по коже побежали мурашки. — Перестань врать! Скажи мне правду! Кто ты?! Моё сердце заколотилось так, что в ушах зазвенело. «Этот парень сумасшедший. Он абсолютно, беспросветно ненормальный». Паника, холодная и липкая, начала подниматься по горлу. — У тебя что, амнезия, солнышко? – я выдавила из себя насмешку, чувствуя, как дрожат руки. Незаметно попыталась оттолкнуть его, но он был непоколебим. — В прошлый раз мы представились. Сон Сохи. Готова вытатуировать у тебя на лбу, если нужно. Он дико, беззвучно засмеялся, запрокинув голову. Это был жуткий, надрывный звук от которого кровь застывала в жилах. — Сохи... – он перевёл на меня взгляд, и в его глазах стояли слёзы бешенства. — Если ты Сохи... то неужели ты не помнишь меня, Колючка? Или бросить человека в аду, стереть себя в порошок, исчезнуть – это просто дурная привычка, от которой ты избавилась вместе с памятью? — Или, может, тебе просто нравится издеваться? – его голос сорвался на шёпот, полный ледяной ярости. — Наша песня. Ты пела нашу песню. Ту, что мы писали вместе, сидя на старых ступеньках в том павильоне. Ту, что была только нашей. Выставила её на всеобщее обозрение, как дешёвый старый хит. И ты... ты посмела изменить слова. Для него? Для этого мажора с карими глазами? Я смотрела на него, не в силах вымолвить ни слова. По телу пробежал ледяной холод. «Наша песня? Павильон?» От этих образов в висках застучало. «Колючка». Слово, как удар ножом под рёбра. Где-то в самых потаённых глубинах сознания дрогнуло что-то тёмное и забытое, как далёкий отголосок из другого измерения. Словно кто-то окликнул меня по имени, которого я никогда не носила. Но это было не моё. Не могло быть моим. — Я... – голос предательски дрогнул. Я сделала глубокий вдох, пытаясь совладать с накатывающей волной страха. — Я не знаю, о чём ты. Честно. Я... я почти ничего не помню из того, что было до восемнадцать лет. Травма. Врачи сказали, что память может не вернуться. Он снова издал тот же горький, не верящий хрип. — Как. Удобно, – отчеканил блондин, выделяя каждое слово. — Очень... удобная... амнезия. Особенно когда она позволяет петь наши песни другому мужчине. И тогда его лицо преобразилось. Вся боль, вся ярость схлынули, уступив место леденящей, абсолютной пустоте. Он словно надел новую, ещё более пугающую маску. Маску холодного, расчётливого хищника, который получил всю необходимую информацию. Он придвинулся ещё ближе, его бедро грубо раздвинуло мои ноги, сильнее прижимая к стене. Я замерла, не в силах пошевелиться, парализованная страхом. Сердце колотилось где-то в горле, от чего слова застряли, не находя выхода. Его холодный взгляд скользнул с моего лица вниз, изучающе, как будто он рассматривал карту. Взгляд Сихо задержался на тонкой бретельке моего платья. Затем его палец, холодный как лёд, легонько, почти невесомо, поддел её и сдвинул на пару миллиметров в сторону, обнажив крошечный участок кожи чуть ниже ключицы. Там была маленькая, едва заметная родинка. Время остановилось. Он смотрел на неё с таким интенсивным, почти гипнотическим вниманием, что у меня перехватило дыхание. На его лице промелькнула эмоция – узнавание. Он знал моё тело. Но откуда? Это было самое страшное, самое интимное вторжение, какое только можно представить. Хуже любого поцелуя или удара. Он медленно поднял на меня глаза. В них не было ни злости, ни ненависти. Только пугающая, бездонная уверенность и... удовлетворение охотника, нашедшего свою добычу. — Тело не врёт, Джанми, – прошептал он, и его голос звучал почти ласково, отчего по спине, словно удары током, пробежали мурашки. — Его не обманешь. Я помню. Каждую чёрточку. Каждую родинку. И каждую ноту той проклятой песни. Ты – это она. Сихо отступил на шаг, его взгляд, полный леденящей уверенности, пронзил меня насквозь. У него больше не осталось сомнений. — Я не спущу с тебя глаз, – произнёс он голосом, от которого кровь стыла в жилах. В нём не было угрозы. Была констатация неотвратимого факта. — Ни на секунду. Ты мне всё объяснишь. Рано или поздно. Всем всегда приходится платить по счетам, Сон Сохи. Он повернулся, отщёлкнул замок с тихим, но оглушительным щелчком, разрывающими тишину и вышел, оставив меня одну в полумраке подсобки, с колотящимся, как у загнанного зверька, сердцем. И только сейчас, сползая по стене на холодный пол, я почувствовала, как по щекам катятся предательские, горькие слёзы. Не от обиды. От всепоглощающего, животного страха. Он был не просто опасен. Сихо был пустотой, которая знала мои тайны лучше меня самой. Призрак прошлого, которое я не помнила. И в гробовой тишине подсобки пришло осознание, что игра окончена. Стены, которые я так тщательно выстраивала, рухнули в одно мгновение. Отныне моя тайна принадлежала не только мне. Она принадлежала и этому беловолосому незнакомцу с глазами полными льда и боли. И где-то глубоко внутри, за железной дверью, которую я так тщательно охраняла, кто-то маленький и испуганный беззвучно закричал, услышав это слово. «Колючка». И этот беззвучный крик был страшнее всех угроз Сихо.