Тебя здесь нет

Flashback.

Прохлада кафельного пола на кухне неприятно кольнула босые ступни Сохён. Она, морщась, прошла к столу, чувствуя, как после утренней стычки каждый нерв натянут, словно струна. В воздухе витал сладковатый запах остывшего риса и едва уловимый, горьковатый аромат вчерашнего персикового чая – маминого любимого. Пахло одиночеством в обрамлении уюта. Сохи сидела, сгорбившись над разрисованной тетрадкой, уткнувшись носом в нотные строчки. Прядь волос спадала на глаза, и она сердито отбрасывала её назад. Карандаш в руке девушки выводил не аккорды, а яростные каракули на полях. Рядом стояла кружка, и пар от неё уже не поднимался – он остыл, как и её утренний пыл. Сохён молча подошла к чайнику, чтобы заварить себе новый. В тишине кухни скрипнула половица. Сохи вздрогнула и резким движением перевернула лежавший рядом с тетрадью телефон экраном вниз. Слишком резким. На мгновение Сохён успела заметить на потухшем экране смазанный силуэт и чей-то мужской профиль с подписью под постом, которую она не успела прочесть. — Ну что, – начала Сохён, и её голос прозвучал хрипло от невысказанного извинения, которое так и не сорвалось с губ. — Припев всё ещё «классный»? Сохи даже не подняла на неё глаз. — А тебе какая разница? – голос сестры был плоским, колючим, как осколок стекла. — Ты же ясно дала понять, что мои идеи тебя не интересуют. Хотела побыть одна. Вот и наслаждайся обществом самой себя. Горький комок подкатил к горлу Сохён. Да, она хотела тишины. Но не такой. Не этой ледяной, тяжелой пустоты, вставшей между ними стеной. Вместо того чтобы сдаться, её собственное раздражение, подпитанное обидой, вырвалось наружу. — Не надо дуться, как ребёнок из песочницы. Надоело уже это вечное хлопанье дверьми и драматизм по каждому поводу. Стул с противным скрипом отъехал назад. Сохи встала во весь рост. Глаза её, обычно такие яркие и смеющиеся, теперь блестели исключительно от слёз гнева. — Знаешь что, Сохён? – она прошипела так тихо, что было страшнее, чем если бы она кричала. — Отстань от меня. Совсем. Поняла? Она резко развернулась, схватила стоявшую в углу гитару – их общую, подаренную отцом на четырнадцатилетие – и вышла, не оглядываясь. Через мгновение сверху донёсся оглушительный, яростный хлопок дверьми. Закрылась не только дверь в комнату. Закрылось что-то большее. Сохён застыла на месте, слушая, как сверху раздаются первые, сдавленные, обрывистые аккорды. Это была не музыка. Это был крик. Сохи не играла – она била по струнам, вырывая из них боль, гнев и обиду. Каждый диссонанс отзывался щемящей болью где-то глубоко внутри у Сохён. Пронзительный звонок домашнего телефона заставил её вздрогнуть. Она машинально сняла трубку. — Алло? — Сохён? – в трубке звенел мамин голос, разгоряченный, весёлый, приправленный фоновым гулом толпы и какой-то весёлой музыки. — Слушай, мы с папой задержимся! Ты не поверишь, в Чхунчхоне такая ярмарка развернулась! Всё в фонариках и цветах! Мы тут и поели, и купили вам с сестрой безделушек... Вернёмся поздно, не ждите ужинать, слышите? — Мам... – попыталась было вставить слово Сохён. — Вы там не ссорьтесь, ладно? – почти не сделала паузу мама. — Сохи у нас вспыльчивая, ты уж её не дразни, будь умницей. Она отходит быстро! Целую моих красавиц! Папа тоже целует! Щелчок. В трубке зазвучали короткие гудки. Мама даже не спросила, всё ли в порядке. Не услышала ледяной тишины, которая была в голосе Сохён. Девушка медленно опустила трубку. Фраза «ты уж её не дразни» отдалась в ушах горьким эхом. Всегда она. Всегда во всём виновата. Все хотели, чтобы она была удобной, спокойной, правильной. Никто не видел, как ей тяжело. Сохён подошла к окну. За стеклом бушевал идеальный летний день. Смех детей, пение птиц, золотой солнечный свет. Но внутри дома, внутри неё самой, было тихо, холодно и пусто. Сверху сквозь потолок пробивались теперь приглушённые, но оттого ещё более пронзительные звуки гитары. Теперь Сохи играла что-то безнадёжно грустное. Мелодию, от которой заходилось сердце. Она чувствовала себя запертой в клетке собственного раздражения и непонимания. И не знала, что решётка на этой клетке уже смыкается навсегда.

Настоящее время.

*От лица Сохён*

Десять минут до его прихода. Я перекладывала инструменты на столе в третий раз, вытирала уже идеально чистую поверхность и то и дело поглядывала на часы. Сердце отчаянно колотилось, словно хотело выпрыгнуть из груди и убежать само на встречу к нему. «Успокойся. Это просто плановый осмотр котёнка. Просто приятный клиент. Ничего больше», – пыталась я уговорить себя, но предательское тепло, разливающееся по щекам при одной мысли о нём, выдавало меня с головой. Дверь в мой кабинет открылась, впустив внутрь поток полуденного солнца. На пороге стоял он. Юнги. В светлой льняной рубашке, с той самой мягкой, обезоруживающей улыбкой, которая заставляла мир вокруг замедляться. В его руках была переноска, из которой доносилось негромкое, возмущённое «мяу». — Здравствуйте, Сон Сохён-сси, – его голос прозвучал тёпло и почтительно. Он поставил переноску на стол. — Муджи немного скучал по вам. Но кажется, решил, что осмотр – это личное оскорбление. Я невольно рассмеялась, от чувства, когда напряжение понемногу уходит. — Здравствуйте, Юнги-сси. Муджи? Подходящее имя. Он просто немного драматик, – я открыла дверцу переноски, и оттуда показалась белая мохнатая мордочка с огромными серыми глазами, полными подозрения. — Иди ко мне, красавец. Осмотр прошёл легко и быстро. Муджи был абсолютно здоров, что и следовало ожидать. Мы болтали о разном: о том, как котёнок обустроился в новом доме, как нашёл общий язык со всеми, кто окружает Юнги, о погоде, которая наконец-то стала по-настоящему весенней. Я старалась смотреть на кота, а не на мужчину. Но это было невозможно. Его спокойное, внимательное присутствие заполняло всё пространство. Он задавал вопросы, искренне интересуясь моим мнением, и слушал так, словно мои слова о витаминах для котят были самой важной информацией в мире. — Кажется, на сегодня всё, – наконец выдохнула я, почёсывая Муджи за ухом. Кот мурлыкал, растянувшись на столе. — Он совершенно здоров. Просто счастливчик. Юнги улыбнулся, и в уголках его глаз заискрились лучики радости. — Спасибо вам. Вы... вы просто волшебница. В воздухе повисла лёгкая, но комфортная пауза. Он посмотрел на меня, и в его взгляде не было ни тени игры или надменности. Только тёплая, открытая искренность. — Сон Сохён-сси, – начал он, и в его голосе послышалась лёгкая, милая и обезоруживающая неуверенность. — Я знаю, что это, возможно, немного внезапно... но не хотите ли выпить со мной кофе? Здесь неподалёку есть хорошее место. Мне бы очень хотелось поблагодарить вас не только как врача. Мой внутренний голос, обычно такой осторожный и пугливый, закричал: «ДА!». Громко и безоговорочно. — Ну... – я сглотнула, чувствуя, как краснею до кончиков ушей. — Я бы с удовольствием. Прямо сейчас у меня как раз перерыв. Но... – я кивнула на Муджи. —... что насчёт него? Юнги сиял. Буквально. — Не беспокойтесь! Я как раз договорился со своим водителем. Он уже ждёт внизу, чтобы отвезти эту редиску домой, – мужчина посмотрел на меня с таким облегчением и радостью, что мне стало тепло на душе. — Давайте я подожду вас внизу? Через... десять минут? — Да, – кивнула я, и моё сердце запрыгало от счастья. — Конечно. Десять минут мне хватит, чтобы собраться. Он аккуратно упаковал мурлыкающего Муджи в переноску и вышел, бросив на прощание ещё один такой тёплый взгляд, что у меня перехватило дыхание. Следующие десять минут стали для меня маленькой вечностью. Я сняла рабочий халат, снова и снова приглаживая волосы, пытаясь привести в порядок дыхание. «Юнги просто вежливый. Он просто благодарит. Не придумывай лишнего», – твердила я себе, но на губах никак не исчезала глупая, счастливая улыбка. Я вышла на улицу, щурясь от яркого солнца. Он ждал меня, прислонившись к стене здания. И в его руках был небольшой, но невероятно милый букетик – несколько белых ромашек и голубых незабудок, перевязанных простой бечёвкой. — Это вам, – он протянул цветы, немного смущаясь. — Напоминание о том, что зима закончилась. Я взяла букет, и аромат свежих цветов смешался с запахом его лёгкого парфюма. — Спасибо, – прошептала я, чувствуя, как комок счастья подкатывает к горлу. — Они прекрасны. Мы пошли по улице, и весенний воздух казался сладким как сироп. Он рассказывал о своих увлечениях, а я – о смешных случаях из практики. Мы пили айс-американо, ничего необычного. Юнги слушал меня так внимательно, как будто я рассказывала самую увлекательную историю на свете, смеялся над моими шутками, хотя они казались глупыми даже мне самой. И в какой-то момент, глядя на его спокойное, улыбающееся лицо, я поймала себя на мысли, что впервые за долгое время мне не хочется никуда бежать. Не хочется прятаться. Рядом с ним было тихо и безопасно. Уютно, словно ты уже дома. Как в том самом детстве, которое слишком рано закончилось. Он не пытался казаться кем-то другим. Он был просто собой. Добрым, светлым, настоящим. И в этом была его самая большая сила. Сила, которая растапливала лёд вокруг моего сердца капля за каплей.

От лица Сохи.

Три дня. Целых три дня я приходила в этот проклятый бассейн, как дура, в одно и то же время. Вода, обычно дававшая чувство свободы, стала казаться липкой и душной. Ожидание превратилось в навязчивую, раздражающую мелодию, которая звенела в висках и не давала сосредоточиться. «Где он?» Этот вопрос гвоздем сидел в мозгу. Неужели испугался? Отступил? Это было бы слишком скучно. Слишком банально. Я уже почти решила, что переоценила его, что он просто очередной мажор с накачанным телом и пустой головой, как вдруг... случайность. Или закономерность? «Инфинити». Название бара отдавалось дешёвой претензией, но здесь были неплохие деньги за выступление и терпимая публика, не задающая лишних вопросов. Воздух был густым, пропитанным запахом дорогого виски, сигаретным дымом и сладковатым ароматом чего-то запретного. Я перебирала струны гитары на краю импровизированной сцены, чувствуя на себе десятки взглядов. Оценивающих, голодных, скучающих. Привычный фон моего существования. И вот именно в этот момент, поднимая глаза, чтобы бросить безразличный взгляд в зал, я увидела его. Он стоял у стойки бара, откровенно скучая. В его руке бокал с чем-то тёмным, он медленно вращал его, почти не притрагиваясь, взгляд отсутствующе и презрительно скользил по толпе. Донхён был не здесь. Он был где-то далеко, в мире, где ему не приходилось ждать и тем более – искать. И что-то внутри меня, какое-то древнее, животное чувство собственности, взвыло от ярости и торжества одновременно. Он не видел меня. Я была для него частью интерьера. Неодушевлённым предметом. Отличное начало для игры. Я кашлянула в микрофон, заставив всех замолчать. Глухой, низкий звук заставил пару человек вздрогнуть. В том числе и его. Взгляд мужчины, ленивый и рассеянный, наконец-то сфокусировался. Скользнул по сцене. Упал на меня. И вот оно. Мгновенное преображение. Скука на его лице сменилась шоком, потом вспышкой осознания, а затем – той самой тёмной, голодной искрой интереса, которую я так жаждала увидеть снова. Его брови поползли вверх, губы сложились в едва заметную, не верящую ухмылку. Он выпрямился, отставив бокал. Вся его поза кричала: «Ну надо же. Опять ты». Моё сердце, предательская мышца, ударило о рёбра с такой силой, что перехватило дыхание. Не от страха. От азарта. Охота начиналась. Я наклонилась к микрофону, и мой голос прозвучал низко, хрипло, почти интимно, заглушая гул бара. — Вижу, здесь есть те, кто считает себя круче других... – я повела взглядом по залу, позволив ему задержаться на нём на долю секунды дольше, чем на остальных. — Эта песня для них. Напоминание, что все мы под одним небом ходим. Или под каблуком. Я не стала ждать реакции. Пальцы сами ударили по струнам – не мелодию, а агрессивный, рваный ритм, вызов, брошенный прямо в лицо этой сытой, самодовольной публике. Я пела не для них. Для него. Каждое слово, каждый хриплый выкрик был шипом, брошенным именно в его сторону. Я пела о масках, о том, что прячут люди, о пустоте за дорогими часами и уверенными улыбками. Выворачивала наизнанку его мир, и видела, как ухмылка на лице мужчины медленно таяла, сменяясь напряжённой, сосредоточенной серьёзностью. Он слушал. Впитывал. Проглатывал отраву, и она ему нравилась. Когда последний аккорд отзвучал, в баре на секунду повисла тишина, а затем взорвалась неистовыми, немного пьяными аплодисментами. Я не кланялась. Просто стояла, тяжело дыша, чувствуя, как адреналин пульсирует в венах, и смотрела прямо на него. Донхён не аплодировал. Он медленно, как хищник, начал пробиваться ко мне сквозь толпу. Люди расступались перед ним, чувствуя его энергию. — Похоже, ты здесь своя, – раздался его голос прямо рядом со мной, когда я уже упаковывала гитару. Он стоял так близко, что в нос ударил аромат исходящий от него – дорогой парфюм с нотками табака. Я не обернулась. — А ты тут чужой. Сразу видно. Он усмехнулся. — Меня пригласили. Деловые партнёры. Один из них, – он мотнул головой в сторону группы подвыпивших мужчин в костюмах. —... сказал, что тут выступает какая-то дерзкая дикарка, которую стоит послушать. Теперь я понимаю, что он имел в виду. Вот так просто. Случайность. Чьё-то неосторожное слово. Моя кровь закипела в жилах. Значит, он пришёл из-за разговора обо мне. Пусть и не знал, что это я. Взгляд наконец поднялся к нему. Я вздёрнула подбородок. — И что, «дикарка» оправдала ожидания... делового партнёра? — Они то в восторге. А я... – он сделал паузу, его глаза пробежались по моему лицу, шее, плечам. — Я пока на стадии сбора информации. Например, мне интересно, как девушка, которая так яростно отрицает всё на сцене, оказывается в таком месте. Не ищешь же ты здесь вдохновения для своих песен о свободе. Его удар был точен. Он пытался задеть, вернуть себе контроль. Я позволила себе улыбнуться, широко и беззубо. — А кто сказал, что я отрицаю? Просто выбираю. И сегодня я выбрала посмотреть в глаза тому, от чего бегут такие, как ты. Для вдохновения, – я бросила взгляд на его идеально сидящий пиджак. —... этого более чем достаточно. Я взяла чехол с гитарой и двинулась к выходу, чувствуя его взгляд на спине. Знала, что он последует. Так и есть. Его шаги отдавались эхом за спиной. — Эй, русалка! – он догнал меня уже на улице, где ночной воздух был резким и трезвым после барачной духоты. Я остановилась, обернулась. — Что-то ещё? Я сказала всё, что хотела. — Ты не сказала главного. Своего имени. Я рассмеялась. Искренне, потому что это было действительно смешно. — Оно ничего не даст. Я не в ваших соцсетях, господин Донхён, любитель котят. Он замер. На его лице впервые промелькнуло неподдельное, чистое изумление. Игра была полностью на моих условиях. — Как... – начал он, но я перебила его. — Мир тесен. Особенно для тех, кто любит выставлять всё напоказ, – я бросила это так, будто это была прописная истина, и сделала шаг прочь. — Учись плавать лучше. И учись ждать. Не всё даётся так просто, как кажется. На этот раз я ушла по-настоящему. Не оглядывалась, но знала, что он стоит там, на холодном тротуаре, абсолютно сбитый с толку, разозлённый и пойманный в мои сети ещё крепче, чем мог бы представить. И да, где-то глубоко внутри, под слоями цинизма и контроля, что-то ёкнуло. Что-то опасное и живое. Но я быстро задавила это чувство. «Кошки не должны влюбляться в своих мышей». Им позволено только играть. А я была самой искусной кошкой в этом городе.