У всего есть последствия

Первые лучи утреннего солнца, пробивавшиеся сквозь грязные и пыльные стёкла окна, застали Беллатрикс в состоянии, граничащем с блаженным оцепенением. Впервые за долгое время она проснулась не от резкого звука или привычного чувства тревоги — её разбудила лавина нежных прикосновений. Её упоительная неподвижность сопровождалась частыми, влажными поцелуями губ, которые ей снились, пусть она и целовала их прошлой ночью сотни раз.  Гермиона уже не спала. И чувство, порождённое нежностью и трепетом, разлилось по её телу. Она не просто смотрела на женщину, лежавшую рядом — она поклонялась. Её губы, тёплые и мягкие, касались век Беллатрикс, её висков, линии скулы, оставляя на коже лёгкие, рваные следы. Она спустилась ниже, к шее, целуя её изгиб, чувствуя под губами ровный, спокойный пульс и тонкую кожу, проводя языком по выступающей венке. Затем её пальцы переплелись с пальцами Беллатрикс, и она принялась осыпать поцелуями каждую костяшку, каждую прожилку на её крепкой, но такой уязвимой руке. Гермиона не просто ласкала Беллатрикс — она благодарила её, молилась на женщину, что вновь появилась в её жизни.   Беллатрикс приоткрыла глаза, и её губы тронула ленивая, довольная улыбка — та самая, редкая и настоящая, за которой так любила наблюдать Гермиона в те моменты, когда Беллатрикс была без масок, без доспехов, что были практически неотделимы от черноволосой женщины. Такая реальная, что кажется призрачной, — подумала Гермиона, вглядываясь в тёмные глаза напротив.    — Милая моя, — голос Беллатрикс был хриплым от сна, но в нём звучало глубокое и безмятежное удовлетворение. — Это первое доброе утро за долгое время.    — Я чувствую то же самое, — прошептала Гермиона в чужую кожу, ставшей такой родной. — С тех самых пор, как судьба развела нас — я не ощущала близости, подобной этой.    Хоть Беллатрикс и было лестно слышать это признание от девушки, что она безусловно разделала — в этом не было сомнений. Её сознание всё же поразила едкая, разъедающая мозг изнутри потребность спросить про Делакур. Опаляющая каждый нерв — ревность — встрепенулась в груди Беллатрикс, но она всё же подавила в себе резкое желание отпустить колкость, лишь сильнее сжимая серую простынь. Контролируй это, — бешено повторяла сама себе Беллатрикс.   Гермиона переместилась ещё ближе к Беллатрикс, устроившись меж её ног и положив голову на грудь женщины, затем она перевела на неё взгляд — глаза Гермионы были полны обожания и нежности, что у Беллатрикс перехватило дыхание. Кожа к коже — находиться настолько близко к горячей промежности Беллатрикс, чувствовать её влагу и тепло на собственном животе было невероятно возбуждающе, так, что волнительные импульсы множились у Гермионы внизу, отдавая приятными спазмами.    — Не хочу пропустить ни сантиметра твоего тела, — прошептала Гермиона, возвращаясь к своему занятию, теперь целуя её ключицу, упругую грудь, игриво обводя ареол языком и захватывая твёрдый сосок. — Хочу тебя. Всю.   С губ Беллатрикс непроизвольно сорвался томный стон. Она чувствовала почти физическую необходимость в контакте. Низ живота ныл, концентрируя возбуждение в тугой узел, которому требовалось освобождение. Блэк обхватила ногами тело Гермионы крепче, не оставляя между ними никакого пространства, вцепившись руками в худые плечи девушки.    Но реальность, маячившая на задворках сознания Беллатрикс — жестокая и неумолимая — уже стучалась в дверь их хрупкого уединения. Беллатрикс знала это. Она всегда знала цену таким моментам.    — Тебе ведь нужно вернуться туда, — прерывисто тихо сказала Беллатрикс, убирая руки с покрытого испариной тела. Её пальцы непроизвольно вцепились в простыни. — К… ней, — она не смогла произнести имя Флёр, но Гермионе и не нужно было его слышать, чтобы понять о ком говорила Беллатрикс.   Гермиона остановилась, приподнявшись на локтях. Её лицо стало серьёзным, а взгляд — твёрдым и решительным. Она коснулась ладонью щёки Беллатрикс, заставляя ту посмотреть на себя.    — Весь мир подождёт ради тебя, — заявила она без тени сомнения. — Я вернусь туда только для одного: чтобы закончить, чтобы поставить точку с Флёр.    Беллатрикс прижалась щекой к тёплой ладони, зажмуривая веки. В этом жесте была истинная нежность, смешанная с надвигающимся отчаянием. Беллатрикс не хотела делить Грейнджер ни с кем. Абсолютно, до помутнения сознания. И сама мысль того, что Гермионе придётся вернуться в тот дом, в то место, где девушка прожила эти годы с француженкой... В сознании волей неволей возникали образы их общей близости, прикосновений, и жгучая ревность поглощала рассудок Беллатрикс, расходясь по всему телом жаром исступления.   — И у тебя хватит на это сил? — отрешённо спросила Беллатрикс, не открывая глаз. — Оставить всю эту безопасность и покой позади?    — Белла... — Гермиона собиралась заверить женщину в своих серьёзных намерениях, но Беллатрикс аккуратно приложила палец к губам девушки, не дав вырваться словам на свободу.   — Не надо, Герми, — шептала Беллатрикс, ловя на себе влюблённый взгляд, полный замешательства. — Я знаю, что хватит. Я чувствую. Но прошу тебя: не дай моим чувствам рассыпаться в прах. Пообещай мне.   — Я обещаю тебе, — произнесла на одном дыхании Гермиона.    В голосе Грейнджер была честная, кристальная ясность. Окончательное решение, принятое не в порыве страсти, а в тишине утра, после ночи, которая всё расставила по своим местам. Она не собиралась убегать, как это сделала когда-то Беллатрикс. Она собиралась сделать то, чего та не смогла — посмотреть в глаза своей прошлой жизни и честно, открыто её завершить. Ради того будущего, которое теперь, наконец, казалось возможным.   — Иди ко мне, — желание возобладало над Беллатрикс, отбрасывая ревность и тревожность на задний план.    Блэк притянула девушку за шею — ближе к себе, чтобы захватить мягкие губы Гермионы своими, в собственническом, запечатывающем поцелуе. Моя, — жадно и часто повторялось в сознании Беллатрикс, — только моя.    Гермиона оказалась полностью сверху, что не могло не опьянять её разум, подчеркивая их положение — ведь Беллатрикс была в её полной власти. Сдавшись Грейнджер, доверяя той тело и душу и полностью отдавая себе в этом отчёт.  Гермиона, не разрывая поцелуя, обхватила тонкие запястья Беллатрикс и завела её руки выше, над головой женщины. Исследующие губы девушки переместились с пухлых, ставшими алыми от длительного поцелуя, губ на вздымающуюся, пышную грудь. Твёрдые, розовые соски будоражили сознание девушки, делая её собственные такими же — и всё её естество сжалось в томительном предвкушении. Обе девушки исходили выделяемыми соками, оставляя на простынях и друг на друге влажные следы. Воздух был пропитан желанием и сексом — густой и сладкий, как их собственное дыхание, сплетавшееся в единый стон.  — Моя маленькая девочка, возьми меня, — умоляюще просила Беллатрикс. Её горячий шепот разливался по комнате.   То, как назвала Гермиону Беллатрикс — возбудило девушку еще сильнее, если это вообще было возможно. Гермиона и подумать не могла, что сделанный взрослой женщиной акцент на том, что Гермиона была младше — может сотворить с ней такое.    И Гермиона сделала то, о чем взмолилась женщина под её руками, её телом. Она начала брать то, что та хотела отдать. Её. Себя. Их тела, скользкие от пота и слюны, сливались в едином ритме, а пальцы, впиваясь в плоть, оставляли на ней багровые отметины страсти.  Пальцы Гермионы были внутри женщины, ощущая скользкую влагу, что позволяло нарастать темп, усиливая его. Беллатрикс не стеснялась собственных криков от получаемого наслаждения, что распространялось по всему телу. Она не сдерживалась, то томно лаская слух рядом с ухом Гермионы, прося больше, сильнее, жёстче, то издавая громкие стоны.  Физически чувствуя приближение наступающего оргазма у женщины, Гермиона провела языком по пульсирующему клитору, посасывая его и пробралась свободной рукой между своих ног, доводя до пика Беллатрикс и себя одновременно. Обе содрогнулись в одну секунду, издавая общий гортанный, сдавленный стон.  Улегшись на подушки и жадно вбирая воздух, которого казалось непомерно мало в тесной комнате, девушки не отрывали взгляда друг от друга, не разрывая тактильного контакта, сцепившись за руки.  — Ты веришь мне? — приводя в норму дыхание, спросила Гермиона.  — Да, — не задумываясь ответила Беллатрикс. Сердце женщины все еще билось с силой, отдаваясь в ушах оглушительным стуком.  Гермиона медленно провела большим пальцем по костяшкам Беллатрикс, ощущая под кожей выпуклые прожилки вен. Обе думали о предстоящем расставании, но боялись произнести это вслух. Тёмные зрачки Беллатрикс, все еще расширенные страстью, пристально впились в карие глаза Гермионы.   — Нужно подниматься, — тихо сказала Блэк. В голосе её сквозила появившаяся прохлада, смешанная с досадой от скорой разлуки. — Тебе пора собираться.   Рука Гермионы наконец разжалась, проводя ладонью по горячей коже плеча Беллатрикс, оставляя за собой мурашки. Затем Гермиона отодвинулась, и внезапно между ними возникла пустота — холодная и неуютная.  Беллатрикс почувствовала, как по телу пробежала дрожь. Комната, еще несколько минут назад бывшая их единственный сладким укрытием, снова стала просто комнатой — тесной, душной и полной теней. — Я уйду, но только, чтобы вернуться, — бросила Гермиона через плечо. — Вернуться откуда, Грейнджер? Из душа? — саркастично спросила Беллатрикс, устраиваясь поудобнее и подминая под себя тонкое одеяло. — Неплохое начало, как по мне, — ответила девушка, пряча улыбку и закрывая за собой дверь ванной комнаты.   Беллатрикс осталась одна в комнате, наполненной ароматами их тел. Она блаженно вдохнула спёртый воздух, будучи все еще под влиянием недавней разрядки. Все, о чем она способна была думать сейчас — Гермиона Грейнджер, которая до сих пор формально являлась Делакур.  Но кое-что ещё билось в сознании Беллатрикс, словно гноящийся нарыв. Зависимости никогда не спали, лишь на короткие мгновения отпуская Беллатрикс, позволяя вдохнуть полной грудью. Блэк слишком долго потакала им, чтобы так просто отказаться от них теперь. Алкоголь. Желание смочить горло, притупить разум. Что-то ведь должно было остаться со вечера, не так ли? — с гадливой надеждой, обращалась сама к себе женщина, уже поднимаясь с постели и рыская взглядом по серой комнате. Обнаженная тёмная ведьма, ведомая самой уродливой жаждой, стояла напротив серванта, где вчера была полупустая бутылка огневиски. Куда же, чёрт возьми, она подевалась?! — Беллатрикс игнорировала появившуюся дрожь в руках. Мысли переключились только на поиск жидкости в графине. Женщина не услышала звука открывающейся двери ванной, откуда вышла Гермиона, закутанная в тонкое полотенце. — Белла… — Гермиона уставилась на сгорбленное тело над сервантом. Беллатрикс была похожа на хищника, который прочёсывал местность в поисках добычи. — Что ты делаешь?  Беллатрикс ответила не сразу, прокручивая в сознании все возможные места, где она могла оставить графин. Кончики пальцев покалывало от предвкушения касания с прохладным стеклом — это было не просто желание, а физиологическая, почти сексуализированная тяга. — Я потеряла кое-что, знаешь… — пробормотала Беллатрикс. — Что ты потеряла? Я могла это видеть? — подозрения начали расходиться безобразными нитями, создавая отвратительное понимание. Сервант. Бесконтрольная и отстранённая Беллатрикс рядом. Вчера из этого серванта она доставала графин. Ей нужен виски, — догадка с силой ударила Гермиону под дых. — Видеть… — всё ещё перебирая ящик за ящиком, безучастно отвечала Блэк, — …да, ты могла видеть, — Беллатрикс прервала себя на полуслове. Гермионе необязательно знать, что так остервенело ищет Беллатрикс.  Гермиона встретилась с нахмуренными глазами женщины — в них смешалось смятение и едва различимый стыд. Грейнджер не стала говорить вслух то, о чём думала, рассчитывая, что Беллатрикс сама озвучит это. Девушка сглотнула ком, внезапно вставший в горле. — Впрочем, это не так уж и важно, — женщина резко захлопнула ящик серванта, и звонкий хлопок прозвучал как выстрел. Её пальцы, только что лихорадочно перебиравшие содержимое, теперь судорожно сцепились в замок, выдавая нервное напряжение, которое она пыталась скрыть за невеселой улыбкой. — О, ты вышла из душа, — нарочито буднично и натужной лёгкостью добавила она.  Беллатрикс понимала уродство своего положения, но её зависимость была сильнее. Её слова и жалкая попытка вывернуть разговор в другую сторону — кричали о её притворстве, создавая видимость, будто бы ничего не происходит. — Да, Беллатрикс, — девушка находилась в замешательстве, она ощутила, как почва уходит из-под ног от этой внезапной банальности. Резкая смена фокуса разговора застала её врасплох, создавая вакуум, в котором она не знала, как дальше взаимодействовать. — Прекрасно. Я следующая, — Беллатрикс прошла мимо, не задерживаясь рядом. Она ощущала липкую, мерзкую фальшь, которую хотелось содрать со своей кожи. — Не уходи без меня, ладно? — и, не дожидаясь ответа, женщина скрылась в дверях ванной. Щелчок замка прозвучал как заключение самой себя в клетку собственного стыда. Несмотря на всё отторжение и попытку сбежать в душ, Беллатрикс цеплялась за Гермиону. Девушка кивнула, не оборачиваясь. Она слышала, как за её спиной щёлкнул замок ванной. Только тогда она позволила себе выдохнуть, сжав веки, чтобы удержать нахлынувшие чувства — горькую жалость и щемящую тревогу. Ей нужна помощь, — пульсировало в сознании Грейнджер, расплываясь пятнами. Графин, что безутешно искала Беллатрикс, стоял на полу, в тени дубового серванта. Гермиона без всякой жалости, с отвращением и некоторым неистовством вылила содержимое в окно, а от стекла избавилась с помощью заклинания. Девушка начала исцеление Беллатрикс сейчас, в эту же минуту. Она видела, как эта дрянь разъедала женщину изнутри и не могла позволить этому продолжаться.

***

Они стояли у порога номера «Нора Гоблина» и воздух между ними сгустился от тяжёлого предчувствия неизбежного. Сегодня было днём начала конца. Концом их прежних жизней и началом нового, неизведанного, но такого желанного и общего. — Вечером, — прошептала Гермиона, её пальцы сжимали пальцы Беллатрикс. — «Дырявый котёл».  — Не опоздай, — голос Беллатрикс звучал низко, в нём слышалась тень старой тревоги, которую она пыталась подавить.  Тёмная ведьма и волшебница поцеловались. Поцелуй был не стремительный и голодный, а долгий, медленный, почти прощальный и в то же время полный обещания. В нём было всё: и страх, что может повториться то, что одна из них снова не явится, и надежда, что на этот раз всё будет иначе. Они заставляли себя думать о последнем. Заставляли верить, что за этой встречей последует не расставание, а новое начало. Но привычка — вторая натура. Годы разлуки научили их ожидать худшего.  С ещё одним, коротким и прерывистым поцелуем, Гермиона отступила на шаг. Её взгляд скользнул по лицу Беллатрикс, словно пытаясь запечатлеть его в памяти на случай, если… Нет. Не если. Она резко развернулась, и мир сжался в тугой, давящий вихрь. Треск трансгрессии прозвучал громоподобно в тишине утра и эта тишина сменилась другим звуком — тиканьем часов в прихожей, знакомым запахом цветов, что всегда ставила Флёр.  Гермиона стояла посреди комнаты, которую годами считала своим домом. Всё здесь было таким же — уютным, чистым, продуманным до мелочей. Но теперь это выглядело иначе. Это больше не было крепостью, совместным и тихим убежищем. Это была красивой, просторной клеткой. Клеткой, построенной на лжи обеих. Воздух, который она вдыхала, казался ей чужим. На каждом предмете лежала тень предательства и обмана. Её взгляд упал на диван, где они с Флёр смотрели фильмы, на кухонный стол, где завтракали по утрам. Теперь это вызывало не тепло, а тяжесть в груди.  Она была дома, но сейчас она чувствовала себя здесь абсолютно чужой. И знала, что пришла сюда лишь для одного — чтобы собрать осколки прошлой жизни и аккуратно сложить их перед той, кому они по-настоящему принадлежали. Чтобы освободить место для нового будущего. Того, что должно было начаться вечером в «Дырявом Котле». Флёр не спала. Она сидела в гостиной, в том самом кресле, где они с Гермионой обычно читали по вечерам, и смотрела в одну точку. Ночь длилась вечность. Каждая секунда была иглой, вонзающейся в сердце.  И Флёр знала. Знала с того момента, как увидела, как смотрит Гермиона в темноту сада. Знала с того леденящего душу треска трансгрессии, что донёсся со двора. Флёр солгала гостям, что Гермиона неважно себя почувствовала и отправилась домой. Француженка притворилась, что всё в порядке, а сама провела самые долгие часы своей жизни, представляя, где её жена, с кем, что они делают…  И вот утром дверь открылась. Флёр не бросилась навстречу, она просто подняла глаза. И… всё поняла. По тому, как Гермиона вошла, по её осанке, по выражению лица — усталому, но твёрдому, очищенному от той мучительной неопределённости, что терзала её все эти годы. А потом до неё донёсся запах. До тошноты знакомый, но невероятно чуждый — виски, ладан и что-то тёмное, мускусное, что навсегда ассоциировалось у неё с ней. С Беллатрикс Блэк. Этот запах был повсюду на Гермионе, въелся в её кожу, её волосы, её одежду. Он был как клеймо, как приговор. Сердце Флёр сжалось так сильно, что стало трудно дышать. Горькое предчувствие конца, что жило в ней всю ночь, материализовалось и встало перед ней в полный рост. Гермиона остановилась посреди комнаты. Она не пыталась оправдаться, не отводила взгляд. Она смотрела на Флёр прямо, и в её глазах читалась не злоба, а бесконечная усталость и… сожаление.  — Флёр, — её голос прозвучал тихо, но чётко, нарушая гнетущее молчание. — Нам нужно поговорить.  Эти слова, такие простые и такие окончательные, прозвучали как похоронный звон по всему, что они построили. Флёр медленно поднялась с кресла. Её лицо было искажено от надвигающейся тревоги, но в её позе читалась остаточная гордость. Комната выстыла насквозь, словно холод проник в самые стены после слов Гермионы. Они повисли между ними, жёсткие, неоспоримые, снимающие все маски и уничтожающие последние надежды. — Говори, — выдохнула француженка, её голос дрогнул. — Хотя, похоже, у тебя уже всё решилось без моего участия. Как обычно.  Флёр не могла скрыть горечи. Горечи от предательства, от очевидной измены, от того, что её любовь и её жертва оказались никому не нужны. И от этого чужого запаха, что был теперь на её жене — самом наглядном доказательстве того, что её худшие опасения сбылись. — Ты всегда знала, что я люблю её, — потребность в именах исчезла. Обе знали, о ком идёт речь.  Флёр вздрогнула, словно от пощечины. Да, она знала. Глубоко внутри, под слоями самообмана и надежды, она всегда это чувствовала, но слышать это вслух, видеть эту твёрдую уверенность на лице женщины, которую она называла своей женой… это было больнее, чем любое заклятие.  Гермиона не отводила взгляда. В её глазах не было злорадства, лишь усталая, безжалостная честность. Честность, которая была редким гостем в их квартире, в их совместной жизни.  — Ты принимала меня вместе с моей любовью к ней. Принимала, но никогда не понимала. Отпусти меня. Отпусти меня туда, где мне место. Туда, где я наконец буду чувствовать себя… собой. Счастливой.  Флёр резко отвернулась к окну, скрывая предательскую дрожь, пробежавшую по всему её телу. Она смотрела на улицу, но не видела ничего, кроме размытых пятен. Её гордость трещала по швам, обнажая острую боль от ранящих слов Гермионы.  — Ты так уверена, — голос Флёр прозвучал тихо, сдавленно, — что будешь с ней счастлива? Что она не сломает тебя? Что её хватит больше, чем на одну ночь? Вопросы, брошенные в пространство, были полны горькой правды и последней попытки удержать. Сделать хоть что-то, что могло бы заставить Гермиону одуматься, изменить мнение. Флёр простит, она поймёт девушку и примет её обратно, чтобы уберечь её от тёмного влияния ведьмы Блэк. — Нет, — ответила Гермиона так же тихо, но с убийственной ясностью. Она не стала лгать, не стала строить воздушных замков. — Я не уверена ни в чём, кроме одного, — она сделала паузу, позволяя каждому слову достичь цели. — Я никогда не буду по-настоящему счастлива с тобой. Потому что каждый раз, глядя на тебя, я буду помнить, с чего всё началось. И каждый раз, когда ты коснёшься меня, я буду чувствовать обман и всё, что будет во мне отдаваться — такая же, ответная ложь. Прости.  Слово «прости» прозвучало не как просьба о прощении, а как финальная точка. Как признание того, что исправить ничего уже нельзя. Не дожидаясь ответа, не в силах выносить больше эту сцену, Гермиона развернулась и направилась в спальню. Её шаги были твёрдыми и решительными. Она не хлопнула дверью, не позволила себе никаких драматических жестов. Просто тихо начала собирать вещи в дорожную сумку, оставляя позади красивую, удобную жизнь, которая оказалась великолепной, но чужой тюрьмой.  Флёр осталась стоять у окна, сжав кулаки так, что ногти впились в ладони, и слушая этот тихий, методичный звук уходящей из её жизни любви. Прости? — яростно билось в сознании Флёр. Нет. Этому не будет прощения. Никогда. Тихие звуки из спальни, шелест складываемой одежды, звенели в ушах Флёр громче любого крика. Её собственное молчание, её попытка сохранить достоинство, рассыпались в прах под грузом невыносимой пытки и ярости. Она резко развернулась от окна, и её лицо, обычно такое прекрасное и спокойное, было искажено гримасой чистого отчаяния.  — Давай, собирай свои вещи! — её голос сорвался на крик, хриплый и разбитый. Он эхом раскатился по уютной гостиной, наполненной воспоминаниями об их якобы счастливой жизни. — Если ты несчастна со мной, то я просто не знаю, что вообще может сделать тебя счастливой! Флёр явилась в спальню и сделала шаг вперёд, её руки сжались в бессильных кулаках.  — Я дала тебе всё! Всё, что у меня было! Покой, стабильность, будущее! — она выкрикивала эти слова, как обвинения. — Уйдя от меня к этой… к этой сумасшедшей, ты лишишься всего этого! Ты понимаешь?! Слёзы, наконец, хлынули по её щекам, но она не обращала на них внимания. В её глазах пылала ярость, смешанная с горьким пророчеством. — В конце концов она снова тебя бросит! Одну! Исчезнет, как уже делала прежде! — её голос дрожал от ненависти и… страха за Гермиону. Самого настоящего, искреннего страха. — Только тогда… тогда у тебя уже не будет рядом дурочки Флёр, которая всегда была готова зализать твои раны! Не будет никого!  Француженка тяжело дышала, грудь её вздымалась. Вся её любовь, всё её разочарование вылилось в последнее, отравленное проклятие:  — Катись к чёрту, Гермиона! — она выдохнула, и в её голосе звучала окончательная, бесповоротная потеря. — Она тебя и ждёт! Твоя погибель! Твой ад! Иди к ней! — крик оборвался, оставив после себя гулкую тишину, нарушаемую лишь прерывистым дыханием Флёр. Она стояла, побелевшая от ярости и горя, вся дрожа, больше не в силах вынести вид женщины, которая предпочла ей разрушение. Словно в ядовитом тумане от слов Флёр, Гермиона не нашлась что ответить. Она не стала спорить, оправдываться или кричать в ответ. Её спина оставалась прямой, а движения — чёткими, хотя каждый мускул в её теле напрягся от этой вспышки ненависти. Она застегнула сумку, оставив внутри лишь самое необходимое. Кое-что она намеренно оставила — книги на полке, косметику в ванной, тот самый мягкий плед, что Флёр подарила ей — эти вещи больше не были её. Они были частью той жизни, которую она сейчас оставляла.  Девушка повернулась к Флёр. Та стояла, всё ещё дрожа, слёзы текли по её лицу, стирая следы былой уверенности и красоты, не вызывая в Гермионе ничего, кроме жалости. — Я не хотела, чтобы всё было так, Флёр, — произнесла Гермиона тихо. Её голос был ровным, но в нём слышалась неподдельная горечь. — Мне правда жаль.  Гермиона не стала извиняться, просить прощения за то, что осознанно выбрала — это было бы лицемерием. Она сделала свой выбор, зная, что причиняет невыносимую боль, принимая на себя эту вину.  — Завтра я подам на развод, — добавила Гермиона, и эти слова упали, как камни, как вердикт, не оставляющий надежды. Не дожидаясь ответа, не в силах больше выносить это зрелище, Гермиона крепче сжала ручку сумки и сделала резкий поворот на месте. Воздух с грохотом схлопнулся вокруг неё, вытягивая в нить, выворачивая внутренности. Давление, темнота, треск. Гермиона оказалась на коврике перед камином в гостиной Норы. Знакомый запах домашней выпечки, старого дерева и уюта ударил ей в нос, такой резкий контраст после спёртого воздуха их с Флёр квартиры и номера в «Норе Гоблина». На мгновение воцарилась тишина, а затем раздался возглас Молли Уизли, доносящийся с кухни:  — Гермиона, дорогая? Это ты?  Гермиона стояла, пытаясь перевести дух, чувствуя, как по её спине бегут мурашки. Она думала, что здесь её примут. Что здесь она найдёт хоть каплю того покоя, который только что навсегда разрушила. Но сейчас, с сумкой в руке и с сердцем, разорванным на части, она могла лишь надеяться, что не ошиблась. Что у этого дома, в отличие от её собственного, всё ещё есть для неё место. «Нора» действительно всегда была тем местом, где Гермиона могла найти приют.  Молли, не задавая лишних вопросов, накормила её досыта и устроила в комнате Джинни, сжалившись над её потерянным видом. Чистая, в одолженной одежде, но всё ещё с тяжёлым камнем на душе, Гермиона вышла на задний двор, где Рон чистил палочкой от налипшей земли садовую мебель. Увидев её, он на мгновение замер, затем кивнул к соседнему стулу.  — Садись. Выглядишь так, будто тебя сквозь мясорубку прокрутили.  — Лучше бы так и было, — вымученно улыбнувшись, ответила Гермиона, садясь на прохладное дерево. — Рассказывай, что произошло. Потому что никто не поверил Флёр, что ты ушла не попрощавшись из-за того, что тебе поплохело, — Рон счистил огромный ком грязи, который плюхнулся в лужу с характерным звуком. Гермиона сидела молча несколько минут, слушая, как с кухни доносятся голоса и звон посуды. Затем, наконец, найдя в себе силы, начала говорить. Тихо, монотонно, опуская некоторые детали, но выкладывая Рону всю правду. О Флёр и её предательстве. О Беллатрикс и её возвращении. О той ночи. О том, что она только что навсегда ушла из того дома, что строила годами. Рон слушал, не перебивая, его лицо было серьёзным. Когда она закончила, он долго молча смотрел на заросли тыкв, позабыв о мебели, что нуждалась в очистке.  — Ну и дела, Гермиона, — наконец выдохнул он, почесав затылок. — Блэк… Я до сих пор не могу поверить, что всё это правда. И что ты… с ней. — он поморщился. — Она же… она же Блэк, — по интонации и сменяющимся эмоциям Рона было видно, что он старался подобрать подходящее описание женщины, но решил, что и фамилии будет достаточно. Завидев острый, почти режущий взгляд Гермионы, он поспешно добавил:  — Ладно, ладно, не смотри на меня так. Вижу, что ты всё для себя решила, — он вздохнул. — Просто… будь осторожна, ладно? Она как непредсказуемая граната. И с Флёр… — Рон замолчал, по его лицу было заметно, что он понимает боль французской ведьмы, — …жестко. Очень жестко ты с ней поступила. Но и она тоже, конечно. У каждого должен быть выбор и никто не вправе лишать его сделать. Рон не стал осуждать Гермиону — он просто констатировал факт. И в его простой, прямой поддержке было больше понимания, чем девушка могла ожидать.  — Спасибо, Рон, — тихо сказала Гермиона. — Спасибо, что выслушал и побыл моей жилеткой. — Не благодари за это — на то мы и друзья. Ты всегда можешь обратиться ко мне, — Рон обвёл девушку тёплым взглядом. Его рыжие волосы трепал ветер. Но мысли Гермионы уже были далеко. Она смотрела на заходящее солнце, подсчитывая в уме минуты, оставшиеся до встречи в «Дырявом Котле». Каждый удар её сердца отдавался эхом: скоро, скоро, скоро. Страх смешивался с предвкушением. Сомнения — с надеждой. Рон был прав, она поступила жестоко. Она сожгла за собой все мосты и теперь вся её жизнь, всё её будущее зависело от одной-единственной женщины — непредсказуемой, разрушительной, разбитой Беллатрикс Блэк. И несмотря ни на что, она считала минуты до того момента, когда снова увидит её. Потому что иного пути она для себя больше не видела. Она сделала свою ставку, о чём не жалела ни секунды. И теперь оставалось только ждать, к чему всё это её приведёт.

***

«Дырявый Котёл» встретил Гермиону привычным полумраком и гулом голосов. Она пришла заранее, кивнув Тому.  — Миссис Делакур, — темноволосый бармен, кивнул в ответ. — Лимон свеж и только что нарезан, лёд в идеальных кубиках — всё готово для волшебного огненного виски. То, как Том к ней обратился — по фамилии, что подчеркивала её принадлежность к девушке, с которой всё было кончено — неприятно резало слух. Гермиона раздражённо нахмурилась. — Приятно, что ты помнишь о моих предпочтениях, Том. Но сегодня без виски, — виски было достаточно на губах Гермионы. — Сливочного пива. Бармен удивленно поднял брови, но он был слишком тактичен, чтобы спрашивать о перемене настроений у первого заместителя Министра.  — Как пожелаете, мэм. Корицы? — помимо всего прочего, Том был ещё и очень учтив. Гермиона кивнула, не пребывая в длительном ожидании. Том быстро управился с заказом, аккуратно ставя напиток на стойку. — За счёт заведения, — предвосхищая споры об оплате напитка, Том удалился.  Странный парень, но определено не отталкивающий, — подумала Гермиона, заняв столик в самом дальнем углу, подальше от любопытных глаз. Сливочное пиво с корицей стояло на столике, но Гермиона просто сидела, обхватив ладонями тёплый бокал, и ждала. Мысль о том, что Беллатрикс наверняка опоздает, вызвала у неё странную, тёплую улыбку. Некоторые вещи никогда не менялись. И она не ошиблась. Беллатрикс появилась в дверях, окинула зал пронзительным взглядом и, не задерживаясь у стойки, стремительно направилась к столику, где ожидала Гермиона. Её чёрная мантия взметалась позади неё, а на лице читалось редкое, волнующее беспокойство.  — Милая, как ты? — это был первый вопрос, который вырвался у женщины, едва она опустилась на стул напротив.  Никаких язвительных замечаний, никакой показной холодности. Только искренняя тревога. Гермиона почувствовала, как что-то сжимается у неё внутри от этого простого вопроса.  — Отлично, Белла, — ответила она, и это была не совсем ложь. Было странное ощущение лёгкости, несмотря на весь хаос. Гермиона сделала глоток пива, чтобы выиграть секунду.  — Я остановилась в Норе. Собрала необходимое и… поставила точку с Флёр. Завтра подам на развод, — она увидела, как в глазах Беллатрикс вспыхнуло что-то тёмное и удовлетворённое при упоминании развода, но оно тут же сменилось лёгким недоумением.  — В Норе? — Беллатрикс произнесла это так, словно «Нора» была каким-то экзотическим и не самым приятным местом. — И долго ты там будешь?  Пальцы Беллатрикс, быстрые и нервные, коснулись тыльной стороны ладони Гермионы. Прикосновение было тёплым, почти невесомым, но от него по коже побежали мурашки. Гермиона пожала плечами, внезапно осознав дыру в своих планах.  — Не знаю, на самом деле, — призналась она.  А ведь и правда — что дальше? Уизли были рады ей, но на день, два, неделю. Не навсегда же. И Беллатрикс… Беллатрикс не предлагала ей ничего. Не сказала «переезжай ко мне». «Нора Гоблина» была явно временным укрытием. А где жила сама Беллатрикс? Вероятнее всего, в Дурмстранге — в том самом ледяном замке, куда первого заместителя Министра явно не возьмут просто так пожить.  Гермиона посмотрела на женщину напротив, и в её взгляде читался немой вопрос. А что дальше? Где наше место? Всё, что сделала Гермиона — было разрушением старого. Но нового они ещё не построили. Молчание затягивалось, становясь густым и неловким. Гермиона смотрела на свои пальцы, обхватившие бокал, а в ушах у неё звенели слова Флёр, ядовитые и пророческие:  «Она снова тебя бросит! Одну! Исчезнет, как уже делала прежде!» Нет. Нет, нет, нет. Гермиона внутренне содрогнулась, пытаясь отогнать эти навязчивые мысли. Это были не её мысли — это был назойливый страх, который вложила в неё Флёр, последнее, пропитанное ядом, жало. Гермиона не могла остановиться от построения логической цепочки происходивших событий, дабы прервать проростающие в ней зёрна сомнений и страха. Беллатрикс сейчас здесь. Она пришла, она спросила, как её дела, она дотронулась до её руки. Но почему же тогда она молчит? Почему не предлагает решение? Не говорит: «поехали со мной»? Гермиона подняла взгляд, и её сердце упало. Беллатрикс смотрела куда-то мимо неё, в пространство, её пальцы барабанили по столу, а на лице застыло выражение глубокой, почти отрешённой задумчивости. Она выглядела так, будто решала сложнейшую тактическую задачу, а не будущее с женщиной, которую только что вернула.  Неужели Флёр была права? — предательски прошептал внутренний голос. Неужели она действительно способна только на одну ночь? На побег? На страсть в темноте, но не на быт при свете дня? Гермиона почувствовала, как по спине пробежал холодок паники. Всё, что у неё было сейчас — это этот столик в «Дырявом Котле» и хрупкая, ненадёжная женщина напротив.  — Белла? — голос Гермионы прозвучал тише, чем она хотела, и в нём слышалась та самая неуверенность, которую она так ненавидела. Беллатрикс вздрогнула, словно очнувшись от сна. Её тёмные глаза сфокусировались на Гермионе, и в них мелькнуло что-то похожее на растерянность, прежде чем оно сменилось привычной маской уверенности.  — Дурмстранг… — начала женщина, рассуждая, — холодный, неприветливый. И там Каркаров… он терпит меня, но он не будет терпеть тебя. Ты для него — угроза его власти, напоминание о другом мире.  Беллатрикс замолчала, её взгляд снова стал отсутствующим, словно она вглядывалась в хаос собственных мыслей. Пальцы её непроизвольно сжались в кулак, выдав внутреннее смятение, которое противоречило внешней отстранённости. — Нужно искать другое место, — она произнесла это скорее для себя, чем для Гермионы. — Что-то нейтральное. Где нас не найдут.  Беллатрикс не сказала «я не оставлю тебя» или избитое «всё будет хорошо». Она говорила о практических проблемах, о поиске их общего места. В этом был свой странный, извращённый способ проявить заботу. Она планировала, пусть её планы были мрачными и параноидальными, но это было действие, а не пустые обещания.  Гермиона медленно выдохнула, чувствуя, как ледяная хватка страха немного ослабла. Нет, Беллатрикс не бросала её. Она просто… была собой. И ей требовалось время, чтобы перестроиться с режима выживания в одиночку на режим партнёрства.  — Хорошо, — тихо сказала Гермиона, накрывая своей ладонью её барабанящие по столу пальцы, заставляя их замереть. — Ищем другое место. Вместе, — это было всё, что было нужно знать Гермионе прямо сейчас. Что «вместе» — это не просто слово. — Есть ещё один вариант, Гермиона, — женщина нахмурилась сильнее, чем прежде, голос Беллатрикс звучал немного натянуто, будто она сама не была до конца уверена в своих словах. — Он может быть хорошим… в перспективе. Ты бы могла жить в моём родовом поместье — поместье Блэк, — Беллатрикс не отрывала взгляда от пальцев, унявших дрожь её собственных. Предложение повисло в воздухе, странное и неожиданное. Поместье Блэк. Тот самый дом, что долгие годы был символом всего тёмного и запретного в жизни Беллатрикс. Теперь он звучал как возможное пристанище. Гермиона нахмурилась. В предложении прозвучало что-то неуловимо неправильное. Что-то, что больно резало слух.  — Я? — переспросила девушка, медленно выуживая суть. — Кажется, я не совсем тебя понимаю, Беллатрикс. Я могла бы пожить? Не мы?  Разница была колоссальной. Одна означала временный приют. Другая — начало совместной жизни. Беллатрикс вздохнула, её пальцы под ладонью Гермионы слегка дрогнули.  — Милая, я работаю в Дурмстранге, напоминаю,  — она произнесла это с лёгкой, вымученной усмешкой, пытаясь снять напряжение. — Мы не можем быть там вместе, если, конечно, ты не решишь преподавать чистокровным магловедение, — Беллатрикс прыснула от собственной шутки, но смешок застрял в горле, когда она увидела взгляд Гермионы. Тот был холодным и полным непонимания. Шутка не удалась. Она лишь подчеркнула всю абсурдность и болезненность их ситуации.  — Белла! — воскликнула Гермиона, и в её голосе прозвучал упрёк и осуждение.  — Прости-прости, правда, — поспешно сказала Беллатрикс, её улыбка сменилась виноватой гримасой. — Ляпнула, не подумав.  Беллатрикс поднесла руку Гермионы к своим губам и коснулась её костяшек извиняющимся, почти робким поцелуем.  — Это… это не навсегда. Дурмстранг очень далёк и ежедневные трансгрессии оттуда будут забирать много сил, — Беллатрикс говорила быстро, пытаясь загладить свою оплошность. — А пока ты в Норе, позволь мне всё обдумать. Привести дом в порядок. Он… он давно пустует. Там не всё так просто.  В словах женщины напротив слышалась не просто неуверенность, а истинная тревога. Поместье Блэк было не просто домом. Это был лабиринт из призраков прошлого, темных артефактов и, вполне возможно, ещё живых проклятий. Беллатрикс не могла просто привести туда Гермиону. Ей нужно было сначала сделать его… если не безопасным, то хотя бы пригодным для жизни. Беллатрикс не отказывала, но признавала сложность. Она не обещала того, чего не могла гарантировать. И она просила времени и доверия.  Гермиона смотрела на неё, на её внезапно посерьёзневшее лицо, и чувствовала, как обида медленно отступает, уступая место пониманию. Это был не идеальный план. Это был план Беллатрикс — сложный и полный подводных камней, но это был план. И он включал в себя их обеих. Просто не в эту же секунду.  — Хорошо, — тихо согласилась Гермиона, её пальцы слегка сжали руку Беллатрикс. — Обдумай. Приведи в порядок. Серьёзность внезапно испарилась с лица Беллатрикс, сменившись опасной, озорной улыбкой, что сводила Гермиону с ума ещё в Хогвартсе. Она откинулась на спинку стула, её глаза блеснули в полумраке паба.  — А сейчас, — протянула Блэк, игриво поднимая бровь, — может быть, ты составишь мне компанию и мы отправимся в прекрасную «Гоблинскую Норку»? Это свидание, дорогуша, — Беллатрикс произнесла это с таким напускным пафосом, словно предлагала поездку на самый роскошный курорт, а не в убогий номер дешёвого отеля.  Гермиона не могла сдержать улыбки. Это была такая наглая, такая абсолютно беллатриксовская ложь, что она стала почти милой. И Гермиона понимала, что за этим скрывается. Это была попытка — неуклюжая, но искренняя — отвлечь её, снять напряжение, позволить ей просто быть, не думая о разводе, о будущем, о тёмном поместье. Беллатрикс знала до ужаса, до кошмарных снов, каково это — покидать дом, который был золотой клеткой. Оставлять людей, которые тебя любили, но которых ты не могла полюбить в ответ. Она прошла через это сама, когда сбежала из-под опеки семьи и их тёмных дел. Она знала ту смесь облегчения и вины, свободы и страха, что сейчас терзала Гермиону. И сейчас она хотела показать другую себя. Не ту, что кричит и ломает, а ту, что может быть… заботливой и располагающей. Она хотела, чтобы Гермиона ни на секунду не усомнилась в своём выборе. Потому что Беллатрикс в своём выборе была уверена абсолютно: Гермиона была её — раз и навсегда.  — «Прекрасная Гоблинская Норка»? — переспросила Гермиона, усмехаясь и играя словами. — Это там, где из крана течёт коричневая вода, а на полу гниёт столетний затхлый ковёр? И, да, не забываем о ползучих тварях-мутантах. — Эксклюзивные апартаменты с уникальным антуражем, — парировала Беллатрикс без тени смущения, её глаза смеялись. — И никаких блондинок.  Женщина встала и протянула Гермионе руку. Не требовательно, а с вопросом, готовая в любой момент отступить, если та передумает. Гермиона посмотрела на эту руку — сильную, со шрамами, способную на нежность и на разрушение. Руку женщины, которая ради неё училась быть лучше. И она приняла её.  — Ладно, — сказала Гермиона, поднимаясь. — «Нора Гоблина» в твоей компании звучит неплохо и даже многообещающе. Но если таракан упадёт мне на голову, я требую компенсацию. — Всё будет, как ты пожелаешь, моя милая, — с напыщенной галантностью ответила Беллатрикс, и её пальцы сомкнулись вокруг пальцев Гермионы твёрдо и уверенно. — Обещаю тебе, ты не пожалеешь.  И в этот миг Гермиона почувствовала то, чего так не хватало ей всё то время, что было до появления этой своенравной женщины в её жизни — лёгкость. И абсолютную уверенность в правильности своего выбора, каким бы безумным он ни казался со стороны.