Протеже

      Звонкий щелчок. Трепет по коже. Повтор. Тонкие пальцы старались выпустить тревогу с груди навязчивыми действиями.       Звонкий щелчок. Трепет по коже. Крышка замерла, как и открывшиеся двери лифта. Они пригласили девушку оставить за спиной первую половину дня, чтобы назвать её тяжелой язык больше не повернулся. Всё: тринадцатичасовой рейс Париж — Токио, встреча с другом после долгой разлуки и приезд в Йокогаму — не может волновать её так, как устранение последствий побега от статуса и самой себя впереди.       — Зайдите уже.       Низкий голос сдавил виски хуже суматошных мыслей. Она неторопливо встала рядом с незнакомцем, забирая его драгоценное время во имя мести.       Небольшой рывок, и заиграла лёгкая мелодия на фоне их общего возмущения. Тональность соль мажор постепенно заставила её забыть тон приглашения. Правда теперь каждая нотка считала, что ей дозволено всё, и потому вставала в пару с первой встречной мурашкой, подбивая пальцы на очередной щелчок.       Ощутив жгучий взгляд со стороны, холодная рука спрятала источник звука. Знал бы мужчина фамилию попутчицы, то обязательно спросил о самочувствии, пожелал хорошего дня и, наверное, точно не смотрел бы искоса. Все работающие в этом высотном здании знают о крупной компании на двадцатом этаже, в названии которой фигурирует влиятельная семья Фудзивара.       Цифры на табло остановились. Настороженный взгляд изучал уходящий силуэт. «Чем-то он похож», — подумала не дочка, шмыгая ему в прощанье. Насморк беспокоил несколько недель, рука потянулась утереть нос, но это отлично сделала ирония: не доехал с ней всего этаж. Остался он на девятнадцатом, и двигаться ей нужно дальше.       Металлический занавес закрылся. Грянули аплодисменты: захлопали глаза. Для более чувственной пьесы ей не хватило уловить лишь запах табака. Вдохнуть его, поморщив носом, отшагнуть, бурча, а самой стоять и набирать всё больше прокуренного воздуха. Так жадно-жадно, ведь сигарета в его крепкой руке тлеет, а следующая пойдёт, быть может, часом позже. Обязали бы её сидеть в кругу старших под боком главного да слушать их наполовину ясные речи, а после раздался бы неподдельный щелчок. Его щелчок. Всего час и точно. Был бы запах табака.       Приятный шлейф мерещился, заполняя кабину туманом прошлого, пока неприятные «бы» резали мысли: снова бы поморщился нос, снова бы отошла и снова бы бурчала. Только верните ребёнку отца. Сделайте эту несчастную в лифте снова чей-то дочкой. Она бы нервно хлопала по своему карману и вглядывалась бы в каждое отражение. Крутился бы хитрый подросток у зеркала. Не видно ли её там? Вот эту пачку. Неизвестную ему и никому на свете.       «За отцом плохие вещи нельзя повторять. Можно только хорошие», — вспоминали стены лифта авторитетный голос, пока отдыхала зажигалка у леди в кармане. Приевшаяся мелодия и широкие плечи того взрослого мужчины, несомненно, вызывали ностальгию. Уголки её губ застыли, образуя печальную улыбку. Тоска вдруг накрылась отчаяньем: за три минуты забвения никто случайно не увёз на этаж ниже. Палец вдарил по нужной кнопке, и дыханье сбило напрочь.       Лифт тронулся, на сей раз секунды на счету. Девушка выставила перед собой ладони. Его нет, но всё как раньше. Тремор рук. Сам ритм. Один в один. Цвело желание истерично разрыдаться. Его голос не жил, не звучал в памяти. Остались безмолвные слова, а те всё вьют корнями ребра, стягивают их, защищая сердце. Велят: «не плачь».       Кабина замерла. Атракт подходит к концу. Комом в горле застрял глупый смешок: нервы лифта по сути его тросы, а потому так захотелось им стать. Они-то за быструю поездку не оборвались иначе бы прямо сейчас она не думала о недостатке быть этим самым лифтом. Надо же найти какой-то минус, сбить зависть. И тот нашёлся: он же общественный, впускает в себя кого попало. Например, не только её, давно знакомую, но и того фальшивого, плечистого, а потому уже дурно желать сие преображение. Но что тогда значит шахта? Лифт-то в ком ездит?       Сумбур прервался с появлением длинного коридора. Мнимый дым не рассеялся. На то он и мнимый. Без прелюдий напали на взгляд бесчисленные двери. Между ними промежутки забиты информационными стендами. Этот путь к руководству зажал грудь похлеще всяких наставлений, ведь продемонстрировал текущее положение: есть множество вариантов, куда свернуть, зайти, авось найдётся там то, что удержит, но есть за каждым также неизвестность, которая колко отторгает и волочит ноги по проверенной временем дороге.       Расслабив руки в безмолвном смирении, она двинулась вперёд: наполовину родная кровь магнитом в виде жёсткого ультиматума потянула к себе. Шаги твердели, приближаясь к цели, а хрупкие плечи, что нарывали сломаться, содрогаясь плачем, минуя последние стенды, сами расправлялись, образуя дискомфорт в лопатках. Так папа научил. Привычка.       Бордовые туфли утончённого парижского стиля переступили порог. Последний «цок» каблуков отдался эхом в просторной приёмной, которая также служила эдакой переговорной перед кабинетом генерального директора.       Девушка подарила улыбку двум лицам за конференц-столом. Одно выглядело чересчур деловым из-за прямоугольной формы очков, другое же было вовсе не деловым: слишком скучающим и каким-то заспанным. Но уставшие глаза, завидев дружелюбие красных губ, блеснули. Молодой человек в белой рубашке, обрамлённой жилетом, сразу привстал с кратким вежливым поклоном и, кажется, хотел он сказать пару слов до того, как дверь смежной комнаты отворилась.       Мужчины в строгих костюмах вышли оттуда, завлёкшиеся разговором, и вмиг перетянули канат женского внимания на себя. Взгляд её замер на руках ведущей силы победившего тандема: застать сегодня активную жестикуляцию объекта давней неприязни не входило в планы. Настрой выработан лишь на его собеседника — её единокровного брата.       Кончики пальцев содрогнулись, гордые плечи невольно поёжились, и в голову пришла идея отдать трофей людям незнакомым, оттого и приятным. Да только грубые руки, сковавшие тело без всяких касаний, уже раскинулись в стороны, выражая приветствие.       — С возвращением в коллектив! — сказал их обладатель и повернулся к управляющему. — А говорил мне: «На месяц летит».       Она сменила фокус с «цепей» на родственника. Тот сдержанно улыбнулся, поймав её взгляд, предупреждавший не о хороших последствиях в случае, если близкий друг семьи, по совместительству один из долевых собственников бизнеса, задержится на светскую беседу.       — Февраль? Июль? — вступился брат под натиском. — Не вижу разницы. Главное хорошо отдохнула. Да, Мурасаки?       Поняв и его скрытую придирку, она увела глаза вбок, скрестила ноги и, сцепив замочек за спиной, просвистела недавнюю мелодию.       — Собрание только завтра, а её уже настигли упрёки, — продолжил тот, озвучив мысли сестры.       — Лично я не со зла, — объяснился мужчина возле него, посмеяиваясь. — Рад тебя видеть.       Оставшийся в молчании за столом узрел натянутую улыбку дамы, адресованную не ему, и был польщён. Его «соперник» в борьбе за интерес повержен без усилий. Не радушно встреченный ею господин, уходя, спросил, есть ли у неё сигареты, на что она отрешённо мотнула головой и поспешила в открытый кабинет, дабы скорее разминуться. Это ли не победа?       Нобунори Фудзивара недолго знаком наблюдателю. Он поймал девичье предплечье и вернул накрашенные глазки к незнакомцам. Обмен именами произошел крайне быстро без ввода в подробности. Затем взгляд вежливого гостя проводил женскую спину, мысленно рисуя ей фигуру, что спрятались за свободным кроем пиджака. Он уверен: её чёрные брюки, расклешённые к низу от коленей, не только удлиняют силуэт, но и отменно сидят на талии. Пожалуй, именно эти мысли стёрли милое личико из памяти. На секунду захотелось ему окликнуть, ляпнув что-то бессмысленное, чтобы та шустро развернулась в пол-оборота, дав вспомнить дружелюбие, ненароком оголив бочок.       С хлопком двери Мурасаки уставилась на изящное кресло начальства. Внешний вид, как и подобает, респектабельный: строгость формы и натуральная кожа. Оно идеальное, поэтому мысль о том, что впервые она почувствовала его комфорт десять лет назад вызвала восхищение. Мягкость шикарной обивки ощутил Нобунори, а напротив уселась и сестра, но на кресло поскромнее.       Взор её суетливо забегал, осматривая кабинет на наличие изменений. Бежевые обои сочетались с мягкой мебелью и красиво делились на секции вставками тёмного дерева. Из того же материала — роскошный письменный стол. Он занимал центральное положение. За ним стеллажи под потолок закрывали идеально расставленные папки тонированным стеклом. Зацепило бронзовое отражение, и рука привычно прошлась по карману. Оказалось вдруг непривычно пусто и в одежде, и под. На противоположной стене, сбоку от двери висел телевизор, а под ним располагался ещё один переговорный стол, но был он меньше, чем в приёмной.       Перестановка не проводилась, техника та же, но замеченная парочка новых крупномерных растений разрушала прежнюю картину. Они казались лишними, неправильными настолько, что выполняли присущую им функцию наоборот. Отравляли воздух. Тяжело дышать, видя чужое средь замершего мира старого обывателя этих стен. Раньше каждая вещь здесь ей кричала бешеный ценник. Сейчас ни одной выскочки. Всё умолкло без дорого человека. Стыдно было всему изяществу, оно блекло от поминавших глаз.       — Скажу для полного осознания, — начал Фудзивара, — ты пропустила множество внеочередных собраний. Шесть ежемесячных. За неучастие в последних на тебя и составлены жалобы. Пять — по моей благой прихоти вернуть тебя, а вот шестая, июньская, по настоящему желанию других принудительно исключить тебя за неисполнение обязанностей и нарушение устава.       — Спасибо. Я вижу.       Держалась она спокойно: отвечала ровно, хоть напрягал его указательный палец, стучавший по листам в унисон словам.       — Так скажем, расстроились, когда опять всё сорвалось. Мой рассказ про пневмонию… Кстати, да. Я сказал, что пневмония. Она злость не сбавила, но бумажки, как видишь, у меня. Отдали. Сам, якобы, руби.       Глаза побежали по строчкам вверенного текста, уже прочитанным когда-то в электронном виде. Итогом первого за полгода созвона родственников стало условие скорейшего прибытия Мурасаки в Японию, за несоблюдение которого последовало бы обращение в арбитражный суд. Приятное «бы», ведь она всё-таки здесь. Только вот считала, что рванёт домой, когда учтиво попросят добровольно выйти из собственничества, намекая о том, что пора бы взять себя в руки. Якобы они не рубят, а ждут и жалуют.       Документы, грамотно составленные юристами, заставили её в спешке паковать чемоданы. Нервы изрядно потрепались в горьком чувстве крушения ожиданий. Просто пинок. Избавление от бесполезного человека. И без проблемы в виде потери основного дохода с каждым оттянутым днём сложнее представлялось возвращение в, стало быть, прошлую жизнь. А перед переломным днём, в поздний вечер, особенно: она слегла с температурой. Обжигало беспокойство. Что же решат? Опять её, оказавшуюся на кону, озарила уйма планов, и тут все разом могли перестать существовать в сладкой перспективе. Так долго они мотались на катушку. Взять иглу и попасть в её ушко этой нитью никак не получилось. Да и разве можно стянуть ею пустоту? Лучше скрывать лоскутом надежды. Непривычно только видеть острое в чужих руках. Изрежут?       Тогда вопросы нескончаемо крутились в голове, что также крутилась из стороны в сторону. Странно наблюдать съёмную квартиру, за долгое время пришедшую в порядок: ни разбросанных вещей, ни бутылок, что в какой-то момент стало просто подозрительно. Ящики гремели, открывались одним за другим. Она даже вытаскивала их из комода. Вдруг что запало?       Осматривались места, проверить которые и мысль здравому человеку не придёт. Двигалась вся мебель, соответственно, поднималась пыль, и она второй раз перемывала полы в зале и в сотый — в ванне, что казалась особенно грязной. Там и дошло всё до абсурда. Нашлось забытое, но… Нашлось на законном месте. Последнее оттянутое решение ждало на раковине целый месяц слёз и недосыпа. Руки сами потянулась к утешению, вызвав тем самым череду крайне неприятных событий.       Было принято решение отсрочить рейс ещё на три недели, и она опять впала в цепкие лапы тревоги. Навязчивые мысли с бессонницей вернулись в двойном размере из-за личного отказа помочь себе привычным способом. Удивительно, но ключевую роль сыграл не контроль врачей, а стыд за себя. Сгоревший билет домой, его покупка ударила по карману. Следом штраф — двести евро. Он оставил баланс на нуле. Назло доход от сдачи квартиры в Японии был не близок, как и квартальная прибыль от дела. Пришлось обличить свой ужасный поступок перед братом, чтобы тот оплатил пребывание в больнице.       Голос, что судорожно рассказывал о «пневмонии» в трубку, не чувствовался своим. Став невольным слушателем исповеди незнакомки, она кривила лицо. Мерзкая, слабая, противная. Ни капли сочувствия. Одно отвращение. Да, именно это и был настоящий пинок принять за «прошлую жизнь» отпуск в чужих краях. Эта дверь — ошибка. Это не она. Она та, которая каждый день видела это величественное кресло и слушала поставленную речь мужчины:       — Все поголовно считают, что дистанционно ты принимала необдуманные решения, которые так или иначе нанесли вред компании. Ты понимаешь, что они правы. Не таи обиды, не зарекайся о скудной эмпатии.       — Я не умею.       — Всему терпению есть предел. Но! Вопрос этой темы, не волнуйся, закроем завтра для тебя с успехом. Возникать будешь молча. Оправдываться или язвить, извиняться иль грубить — не прошу. Я запрещаю. Видом покажи собранность. Заинтересованностью объяви чёткий настрой. Я знаю, ты можешь, — сказал он и усмехнулся, — не так, как передо мной.       Вдумчивые расстановки, завлекающие интонации, его подача информации и даже манера сидеть на этом чёртовом кресле рождали новые щелчки отцовской зажигалки.       — Складно говоришь, — отвечала она, — легко заслушаться.       С шестнадцати лет Нобунори втягивался в семейное дело: без конца читал нужную литературу, проходил различные тренинги. Он с отличием окончил факультет менеджмента, мечтая занять руководящую должность, но настоящие азы и тонкости управления он перенял от родного человека, обладающего явным талантом к предпринимательству.       — Не обозлит ли их моя нахальность? Уже ей сыты, по твоим словам.       — Непринуждённость, — исправил он, — вполне уместна.       Его корпус поддался вперед, он облокотился на стол. Женскую руку накрыла горячо-уверенная ладонь. Жаль, не такая крепкая, чтобы удостоиться той тлеющей сигареты.       — Только я, Мурасаки, знаю о твоём психологическом состоянии. Не видь во мне чтеца сплошных нотаций. Я твоя защита. Я знаю и я смолчу о каждом парижском косяке, отстаивая твой интерес. Интерес остаться.       — До дивидендов, — выпалила она.       Услышав уточнение, мужчина сделал резкий глубокий вдох, откидываясь на спинку, после сразу её губы поджались: неуверенна. Он не прерывал зрительный контакт, отчего его мысли не требовали огласки. Безмолвный укор или второй удар сомнений.       — Август, — хмыкнул он. — Нахально. Неуместно.       Непроизвольно и с женских уст слетел смешок. Обесценила всю мотивационную речь до.       — Потому что необдуманно, — добавил он, насупившись. — Что дальше?       Зажигалка со стуком опустилась на стол. Посмотрели на него украдкой чёрные глаза и перешли на колени, одаряя их печалью. Вопрос о поиске себя стал конкурировать с поиском ворсинок на брюках.       Огромная разница между детьми заключалась в том, что мальчишка сам стремился покорить бизнес сферу, в то время как девчонку старший Фудзивара обязал, ставя перед ней чёткую цель: поддерживать статусность семьи.       Мурасаки не противилась, послушалась нагрузкам: любое поручение отца было в приоритете. Пленилась она желанием отблагодарить его за новую жизнь, что тот подарил, забрав от матери, сводящий концы с концами. Женщины, с которой он имел роман. Вместе с этим вина за своё происхождение образовывала стимул получить одобрение, как и отцовское, так и других членов семьи. Невероятный страх дать главе причину усомниться в выборе или дать другим малейший повод подумать, что ей здесь не место, заставлял отличаться особым успехом в лицее да убиваться в трудных учебниках по экономике и финансам.       — Часть твоих дивидендов улетит мне. Расписок у нас не было, но ограничимся твоим чувством долга. Хочу, чтобы ты вынесла урок и поняла свою глупость. И, конечно, это хорошая мотивация задержаться здесь. Ты запуталась. Это следствие последних событий. Сейчас важно понять, что это лишь этап на котором нельзя принимать серьёзные решения. Это не просто продать долю и получить деньги на руки, Мурасаки, — заговорил он медленно и чётко с нажимом в голосе, — это продать долю и потерять гарант дальнейшего финансового благополучия. Твоего и твоих будущих детей.       Паршивость от равнодушия к работе притуплялась обещанной стабильностью. Отсюда уверенность обволакивала её спокойствием, порождая страх покинуть умиротворение из-за такой-то мелочи. Подумаешь, неинтересно. Уж пускай справедливо мотает нервы рутина за свою предсказуемость, чем возможные сожаления от неверно выбранной «двери».       — Даже сейчас, когда ты захочешь заняться чем-то другим, тебе понадобятся деньги. Не устанавливай себе сроки. Работай и откладывай. Ты не знаешь, что придёт тебе в голову. Тебе может не нравиться наше направление, а свою бизнес идею двигать понравится. Салон красоты. Что думаешь?       Толчок в спину, но не от слов. Сестра и обернуться не успела, как отправитель пачки сигарет скрылся из виду, захлопнув дверь.       — Друг твой объявился, — пояснил Нобунори, наблюдая за вошканьем. — Гэндзи бы не кинул.       Закончив тереть лопатки, принявшие подарок, она вымученно улыбнулась и ногтем поддела крышку пачки.       — Почему? Он любит кидать.       — Раз готова посвятить в скандал, то выбери подходящее время. Не на работе.       — Да нет такого, — ответила она и испачкала фильтр помадой. — Ты вечно занят. Знаешь, это радует. Хоть что-то в моей жизни не рушится.       Слова из сомкнутых губ, удерживающих сигарету, прозвучали не слишком ясно. Тем не менее, в унисон звонкому щелчку послышалось краткое мужское «нет». Огонь едва коснулся края, лёгкие втянули долгожданное.       — Не вечно. И мы не об этом, — он вскинул голову на бок. — Поработай, пока не ухватишь душевное равновесие. Поблагодаришь себя за верное решение переждать импульсивность. Я уверен. И прошу: перестань чесаться, — отвлёкся он на рябящий бордовый маникюр, — будто болеешь чем.       — Не могу я! Всё бесит!       — Вынимай отраву, когда говоришь. Не парижанка ты, а хабалка.       Лоб его сморщился так, что даже на линиях прописалось ярое замечание. Мурасаки, хоть и возмутилась, послушалась совету. Но мурашки бегали по коже и тянули кисть разогнать их с новой силой. Рука же, держа сигарету, старалась спокойно поглаживать трепещущее запястье под столом. Она собралась заговорить, но Нобунори опередил:       — Хочешь прожечь balmain, как ту кофту?       Сестра кинула резкий взгляд на докучавшего. До сих пор нечаянно покалеченная вещь отца надёжно спрятана в её квартире. Всё боялась: зайдет он в гости, захочет найти чего, откроет шкаф, а наткнётся на скелет. Когда уходит страх, люди обычно радуются, но двоим в этих стенах стало невыносимо. Нобунори замену тогда купил на размер меньше. Боялся. Перестал.       Глаза заблестели, она вскинула брови и тут же расслабилась в лице. Запах табака вишнёвый, не классика. Курит она, а пустяковые упрёки слетают с чужих уст. Всё меняется. Родинка на щеке брата, перенявшего черты отца, ныне кажется не там: должна быть ниже, левее. Она точно помнит. Да и щека… Не щетинистая. Молодая. Чужая. Звон зажигалки просто почудился, а эти колкие мурашки прекратили бега, оставив её одну. Совсем одну. Ей все здесь в Японии, дома, чужие, несмотря на одну кровь в венах.       Уже глядела вбок, не в лицо брата, а на спину руководителя, виднеющуюся в стекле. Не те плечи, не та Мурасаки. Явно не та, ежели плечи не те. Зависимость. И боль за грудью. Ну делай ты, что раньше, стань ты «той» — желанное не отразится. Будет плыть в отражении глупое подобие маленькой девочки из-за слёз в лице юной девушки и эта некрепкая ладонь, что подтолкнула коробку салфеток.       Глаза захлопали, пальцы рефлекторно приняли добрый жест. Сухой звук, шмыганье и…       — Прости! — вскричала она, топнув ногой по окурку, — Мне…       — Да, сейчас будет нелегко. Нужно принять, — говорил он ровным тоном, смотря в экран телевизора. — Я тоже скучаю.       Видать и не понял, что случилось. Влага с щёк успешно убрана от разгоревшегося стыда за минутную слабость, за окурок и, будем честны, за извинение, которое прозвучало зазря. Тешила лишь тушь. Была проверена — водостойкая.       Она вмиг замерла из-за резкого звука позади. В отражении наблюдался друг. Новая задача: остаться не уличённой в слезах.       — Я не понял, блять. Нас эти двое ждут. Ты едешь, не?       Ворвавшейся в кабинет возмутил Нобунори, поэтому он поспешил на помощь к сестре, переложив ответственность за неверную трактовку русской речи на невежливость своего зама:       — Не заходи без стука. Мы заканчиваем.       Дверь закрылась под одно, часто слышимое от него иностранное словцо: «Пиздец»       — Я не знаю что со мной. Ничего не делала, — продолжила она, — совсем ничего! А такое ощущение… Всё до тошноты. И, знаешь, только я пришла, а всё…       Словно в просьбе прирезать её ладонь захлопала по горлу, и она повторила: «Здесь».       — Если бы не он, — её подбородок кивнул в сторону двери, — то сюда бы ползла неделями. Он, сегодня узнала, переедет скоро. Это тоже подгрузило. Не знаю, как…       — Не об этом, — перебил он. — Ты сама усугубила ситуацию. Сейчас так и будет. Но повторюсь: придёшь в тонус, восстановишься. Дальше — лучше.       Голова её медленно кивала. Кивала не понять чему: фокус давно был на подошве, что растирала чёрное пятно от окурка на полу.       — Подытожим, — сказал брат, встречая знакомый безучастный вид. — Сейчас твой интерес деньги. Закрыть долг. Что ещё? Кредит ты хотела?       — Да ты что? Если не выгоняешь, то о чём речь?       Нобунори довольно улыбнулся, отмечая, что его главная цель на сегодня выполнена: поддержать и удержать потерявшуюся. Та, опешив, что он умеет улыбаться, смахнула последние капли на щеках и, кладя салфетку на колени, продолжила:       — Мне починить нужно что-то в отцовской. Меня…       Пальцы её защёлкали, наращивая темп рождения ответа:       — Управляющий арендой! Он пилит, мол сдавать её нельзя. Ума не приложу, что там опять? Недавно ремонт был. Ну как? Год назад. Чинили-чинили, а сейчас…       — Вот займешься, — остановил он. — Начни заботиться о себе.       — Да не хочу я с ним видеться! Он меня как-то пытался починить. Не понравилось!       Мужчина скривил лицо её открытости под голосок, который впервые засмеялся.       — Прекращай ехидничать.       — Брось! Он увяжется сейчас! Вот этот! Случайность же была. Я рассказывала?       — Нет, — кратко выдал Нобунори, не задумываясь, а после понял, что попался на крючок.       Не на том пульте он нажал кнопку: переключил собеседницу на комедию. Батарейки в брате кончились, а вот бурную рассказчицу теперь невозможно прервать. Легче перерезать ей связки, ведь так хочется забыться ей в разговоре о времени относительно хорошем:       — …так, а я пьяная, что мне? Он всё ходит по квартире, за собой меня водит. Шагает-шагает, говорит, мол это столько-то йен, это заменить вот столько-то йен… Сломалось видите ли. А я? Просто кокетничаю от скуки. Твоя сестра, гордись, роковая женщина! Одна моя шутка, и он навострил уши с этим вашим мужским.       Руководитель заёрзал в кресле, ища позу более подходящую для брата, одновременно радуясь и гневаясь. Встреча не кончается слезами — хорошо.       — Включил он романтика, а я сразу сдулась! Пригляделась немного, поняла, что мужик, — она вдруг захохотала, — жертва моей попойки…       Разговор не кончается вообще — плохо.       — Он оказывается взрослый дядя! Ну, симпатичный, да, но… Понимаешь? У меня всегда какое-то мистическое «но»! Не знаю. Или знаю! Кто он? Вот кто? Один день его знала. Что я шлюха что ли? Не-не-не! Я давай его как-то…       Лицо её наполнилось красками и тело ожило: руки мотыляли туда-сюда словно размахивали кисти, рисуя прошлогоднюю историю.       Его любимое тиканье часов не слышалось: глушилось задорным повествованием. Какая минута улетела? Указательный палец сам стал невольно настукивать успокаивающий ритм в нетерпении узреть финал: её выход за дверь.       — Мурасаки…       — Да подожди ты! Вот интересно… Он бы оплатил всё за меня?! Ну если бы я…       — Мурасаки!       — Шучу-шучу! Я не просто сдулась, я себя похоронила. Нобу, милый, ему под сорок, он огромный, я не знаю, чем думала. Да я в прикол начала! Ты не подумай, пожалуйста, я деликатно ушла. Ну как сказать? Поскандалила немного…       Бурная речь вновь прервалась открывшейся дверью, и ожившая девушка уверенно оглянулась. Застала она приятную внешность нового знакомого, который одарил её ответной улыбкой и быстро переключился на брата:       — Фудзивара, извините, — сказал он.— У нас всё в силе?       — Да. Сейчас закончим.       Её любование красивым галстуком боло на шее гостя закончилось ступором. Взгляд недолгое время после хлопка точил тёмное дерево: задумалась об ушедших бинтах. Заметила их сейчас, и показался он уже жутким, нежели располагающим к себе джентельменом.       — Кто таков? — спросила она без капли былой радости в лице. — Замена моему Роману?       — Зам и ты возьмете их с собой, потому что, — мужчина вдруг осёкся.       Призадумался директор как бы преподнести нынешнюю ситуацию в компании, не спугнув сестру. Она же решив, что он устал формулировать мысли после долгого гундёжа в её сторону сбила его старания напрочь, пошатывая и логику:       — Правильно, молчи, а то много ты говоришь! Тот мужик вдруг вспомнил о работе, давай опять мне про оплату. Я слушать не стала. Сказала, мол ещё раз проблема возникнет, я найду другую организацию и квартиру пойду сдавать через неё. Сказала, мол уволю его с позором, а всю эту контору шарашкину разнесу. Засужу. Там, конечно, не их косяк! Не они ломали, — задорно говорила она, почти хохоча, — но коньяк сказал набить себе цену! Круто получилось: наутро я со стыдом оплатила злосчастный ремонт. Короче говоря, давно можно было сделать вывод, что мне нельзя пить.       Она резко отвела взгляд и покарала себя за самокритичность, цокнув, предвкушая шквал критики уже от родственника.       — Да, нельзя, — подхватил он, — погляди, что стало с твоей жизнью.       Он мысленно благодарил её за новый повод вцепиться, стянув всё болтливое одеяло на себя. Без конца хвалил в голове и плевал с языка нотации:       — Полгода в никуда. Никакого алкоголя, ты меня поняла? Запой. У тебя по-другому больше никогда не выйдет. Воздерживайся. Иначе уберу тебя отсюда шестью бумажками. Тебе полегчало. Не теряй результат. Тем более, семья вновь в сборе. Мы рядом. Мы твоя опора. Всё будет…       Тяжелый вздох послышался с её стороны. Она вскочила с места, задвигая кресло по нужной траектории. Небольшой шум увёл его мысль: примолк. И вот уже Мурасаки довольно поднимает упавшую с колен салфетку, хватая вместе с ней окурок.       — Ну и ну, — растянула она, кидая бычок в пепельницу. — Отчитал, так отчитал!       Недолго душилась они в тишине духами. Не то чтобы брат проявлял интерес к женским вещам, просто выяснилось в этом году Мурасаки не видела меру в любом спирте. Бутылёк отправился в сумку, и туфли зацокали к выходу. Но предплечье её схвачено, ведь нужно мстить за долгое пустословие:       — Я не закончил. Понимаю, ты с перелёта, но я понадеялся, что ты съездишь…       Она выдержала удар, поспешив нанести свой:       — Да-да, — перебила та, — я так и…       — Хотела укачаться в машине, —оборонялся он. — Не успеешь подготовиться к беседе, но за компанию с замом походить, чтобы на фотках мелькала, ты справишься. К слову, тех людей вы берёте с собой. Мы им помогаем. Познакомьте их с кем они просят без приключений. Прошу веди себя прилично. Ахинею русскую не слушайте или хотя бы не громко, а вот разговоры личные, пожалуйста, болтайте на это ваше русское здоровье. Только на вашем.       Она забеспокоилась не ясному предупреждению, пока взгляд мужчины внимательно изучал чёрную ткань сестринского пиджака.       — Для троглодитов. Услышала? Это важно.       Выслеживал он странные прилипшие ворсинки и убирал. Именно так играют его нервы. Мурасаки знала это, потому заиграли её: захотела перестать быть жертвой уборки, сделала шаг назад, но тот приблизился:       — Полиглоты чтоб вас, — злился он количеству чего-то пушистого. — Роман прав: ты кошка Мурка.       Взгляд его немного притупился, видно вспоминал чего между делом. Женский выдох свидетельствовал облегчению. Мило назвали и ситуация с работой покамест стабильна: выгоняют, но выгоняют работать. На ровном месте можно посидеть да подумать, куда бы себя деть. И надо ли? Оно же ровное. Подумаешь, не интересное из-за смены руководства. Не такое уж плохое. Немного требовательное:       — Собственно, всё. Не увижу на фотках зашлю обратно к круассанам без йены.       Она почти было дёрнулась вся радостная, но тот опять поймал и опять начал наводить порядки:       — Что это?       — Педант ты, вот что! — выругалась сестра, расстёгивая пиджак. — Женщина со мной сидела в волосатой кофте. Экстравагантная! Чтоб её…       — В Париже холодно? — перебил он, дивясь длинным рукавам, пока та снимала верх.       — Не знала, что надеть. В моей душе январь.       — Не дури, Мурасаки! Жара! Что ты напялила?       Она оголила свои запястья, засучив рукава и стала собирать волосы в пучок, пока тот любезно держал вещь.       — А это? — и вновь он удивился. — Что вообще за мода?       Нобунори озадаченно осматривал такую же экстравагантную, но в его понятии, водолазку с высоким горлом. На ней овальный вырез шёл по горизонтали от правого плеча к центру груди.       — Вызывающе. Не для Японии. Накинешь своё волосатое, как будете…       — Фотографироваться! Да-да! Пошли!       — Ты официально выглядишь, но это для праздничного мероприятия. Будь элегантной иначе. Скромнее. Что-то ты отвыкла на западе. А ещё стоит сказать, — и опять он начал, — не думай, что здесь тебе ничего не мешает. Твоё место и твоя репутация держатся на моём слове…       Девушка рывком выхватила свою тряпку и резко открыла дверь, пнув её так, что она вдарила по стене, заставив обернуться всех в приёмной на эффектное появление после долгого затишья. Отойдя в сторону, она пропустила Фудзивару вперёд, чтобы наверняка. И он пошёл, не отвлекаясь от обращения к ней, на пути пожал руку заместителю:       — …и на твоём поведении.       — А что я? — опешил тот.       — …которое будучи плохим…       — А кто я?       Ноги её замерли на пороге, а взгляд потупился на нелепое со стороны брата приветствие. Резкая злость Мурасаки перетекла в задиристое хихиканье.       Как только ладони двух коллег расстались, она мигом кинула сумку в руки зама, юркнула обратно в кабинет, тихо прикрывая дверь. Угрозы через щель всё равно слышались:       — …сможет вымолвить моё слово, — он продолжал, не замечая пропажи, — Сама понимаешь, о чём я говорю.       «Не понимает», — думала она за преградой. И пока вспоминала суть повествования, он вдруг замер подле главной двери. Спросил, оборачиваясь:       — Хочешь совет?       Уверенность на миг пошатнулась. Осознав, что давно поставлена точка в неприятном разговоре, он принял вид суровый такой, что жалеть его принялся зам:       — Хочу, — пища, подхватил коллега, делая закос на женский голос.       В строгом взгляде мелькала бордовая сумка: мотылял подчиненный. Вертел причём кокетливо.       — Уволься раньше.       — Так и передам.       Вероятно, последние слова, брошенные привычным низким тоном, послужили веской причиной для шумного ухода. Хлопнула уже другая дверь, но шутник ничуть не удивился резкости начальника. Он озадачился реакции невольных зрителей. От одного звучали громкие овации:       — Вы просто я! — захохотал, сидящий за столом. — Один в один!       Развеселившийся, завидев взгляд со стороны, вскочил с места и, повторяя за Фудзиварой, протянул юмористу руку.       Дело в том, что ещё незнакомый ему заместитель ген-директора вошёл в приёмную чуть позже девушки. Минут десять назад он, разговаривая по телефону на русском, отправил сигареты в полёт и расселся здесь, оставив двоих гостей наедине с удивлением. Мало того, что болтает заклинания в трубку, а не здоровается, так ещё и громко игнорирует, будто проклинал здесь всё, включая их.       Да, иностранный говор, удивил наблюдателя, вытаскивая из скуки получше той элегантной, учитывая внешность мужчины: азиатская, но точно не японец, а говорит… На каком? Нет. Главное: о чём? «Кореец, скорее всего», — рассуждал он, — «Кореец в Японии, говорящий и на русском». А после увлекло его так, что он запутался: «Белорусский?». «Ещё на польский похож», — не мог он уняться да вспомнил даму, — «Девочка японка с русскими корнями, а этот международный». Приветствие он выбрал соответствующие:       — Я уверен мы с вами поладим! — заговорил мужчина, крепко пожимая ладонь, — Дазай Осаму, юрист-консультант. Мой напарник, — указал он жестом в сторону, — Куникида Доппо, детектив.       Эти напарники по работе в момент переглянулись, и светловолосый был явно в замешательстве. Русский кореец подумав, что причина тому раздумья в духе «поклон иль рукопожатие» пустил тактично то, что было в обиходе.       Представившийся им Роман Николаевич ждал знакомства, потому как был давно предупрежден руководителем о сотрудниках агентства. Вооружен он информацией, что в течении месяца странный юрист и детектив не раз навестят компанию с целью собрать некоторые полезные им данные по сотрудничеству с другими странами. А сегодня вдобавок узнал, что обязан он взять их на назначенную встречу в Нагоя с владельцем средней логистической фирмы.