Family ties

— Он тебе сердце бьёт, а сопли вытирать мне. — Виктор забрал Юру себе в комнату. Извинился перед Отабеком, но так дежурно, как извинялся перед малозначительными людьми на дороге, выезжая на красный в неположенном месте. — Витя, — тихо говорит Юра, когда деревянная дверь закрывается за ними. — Скоро твоё день рождение. — Юра помнит, что новый год в их доме начинался сразу после именин виктора, сначала нужно отпраздновать его. — В этом году нет настроения. У меня встреча с партнёрами из Японии. — Никифоров переодевается, наконец-то становится домашним. — Так новый год же. — Последний оплот, на котором держался юный плисецкий. Новый год, новый год в Москве. Который Никифоров не проведёт дома. А без него вообще не то. — Новый год первого, а двадцать пятого это обычный день. — Но если Виктор уедет завтра, послезавтра, то как он вернётся к ним домой. — Юра, встреча важная очень. Цифровой рубль встаёт с колен. Я работал над этим очень долго. — Ты будешь дальше свою крипту рекламировать. У нас на ней и так вся Москва сидит. — Рубль не использовали публичный блокчейн, как делал более популярный биткоин и был почти не анонимный.

***

У золотого рубля была собственная сеть. Где дедушка знал каждого участника, его код кошелька. Структура, державшаяся на доверии, система могла порушиться без участия Виктора. А Юре было стыдно признавать, что он понимал принцип работы нового витка семейного бизнеса. Сегодня была почти публичная сделка Владимира Горшинина из Ростова, старого друга дедушки, и господина Уинстона из Лондона. Она планировалась еще при жизни Николая, и вся уверенность в этом дне держалась на Плисецком. Потому-то Юру и потащили фиксировать весь процесс. — Ты гарант, Юр, — доносил ему гоша. — Я ничего в этой хуйне не понимаю, но нам сказали просто постоять рядом. — Гош, смотри. — Юра без настроения, уставший и такой кислый оттого, что его разбудили в шесть утра для какого-то мероприятия, участвующих лиц которого он даже не увидит. — «Дядя Вова» отправит Уинстону миллион золотых, транзакция проверится не анонимными майнерами, а нашими нодами — доверенными серверами. А мы ведь точно знаем, кто стоит за каждым кошельком. — А как же анонимность крипты, если ты знаешь каждого и за каждым следишь? — Гоша выруливает в бизнес-центр Плисецких, приличное большое здание, не Москва сити, но не хуже. Юра мнет уголки пиджака, неуверенно смотрит по сторонам. Под одеждой бронежилет. Гоша увешен оружием до зубов, ведёт Юру внутрь, оглядываясь по сторонам. Плисецкому пора привыкнуть к такой жизни, но он не может. Не может поверить, что теперь он гарант силы покойного деда. В холле бизнес-центра висит фотография Николая Плисецкого, и Юра часто-часто моргает, поднимает глаза к потолку, чтобы не расплакаться. Он еще не скоро станет самостоятельным. — Анонимность, Гош, только от внешнего мира. — Говорит Юра и идет за мужчиной к лифту. — Они все верят дедушке. Знают, что не кинут друг друга. — Честность не про наш мир, — шепчет Гоша, заходя в кабинет первым, быстро сканируя пространство. Вообще сегодня Юру должен был сопровождать Виктор, чтобы вход в бизнес для Юры был более мягким, но он сбежал первым самолётом в Японию, даже не попрощавшись со всеми. Яков рвал и метал, потому и послал Гошу на сделку года. — Если Уинстон кинет дядю Вову, все в системе это увидят, и с ним просто перестанут работать. — Заканчивает Юра осматривать помещение. До этого дня Плисецкий видел лишь автомастерские, салоны и гаражи для грязных разборок. Но помимо них дедушка владеет и чем-то более прогрессивным. Этот бизнес-центр и этот кабинет, увешанный десятком экранов, на которых бежал код. Похожее видел Юра на майнинговой ферме Никифорова, только тут всё было в тысячи раз значительнее. Тихий гул сбоку отвлек Юру от удивленного любования технической силой дедушкиного гения. — Юрий Ильич Плисецкий, — представил двум старым мужчинам Юру Гоша. Те кивнули и отвернулись к экрану. Один тут же набрал звонок в Ростов, второй позвонил в Лондон. — Перевод займёт всего три минуты, если бы они делали это через публичные банки, то операцию тут же бы заморозили на две-три недели, — шепнул на ухо Гоше Юра. Помещение вдохновляло юношу, он прошёл от одной стены к другой, провёл ладонью по экрану компьютера. Отабеку бы тут понравилось, великолепное место. — Я не думал, что Виктор занимается этим, — еще тише ответил Юре гоша. В его части наследства было всё ясно: машины, детали, угон, розыск, перевозки. Этим занимались уже тридцать лет, а эта новая часть бизнеса была такой странной, новой и непонятной. Но больше всего поповича смущает то, что юра всё понимал, что взгляд на цифры и графики у него был не пустой. Занятия программированием ли так на нем сказались, или подросток и правда что-то знал? — И на этом зарабатывают? — Гоша знал, что Виктор торговал на рынке другими монетами, более популярными у простого народа. Но как они заработают на этом? На сделках? — Конечно, — Юра ткнул на экране график. — За каждую операцию дед брал комиссию — 0,5%. В день через систему проходят сотни миллионов. Считай сам. — Юра улыбнулся, чувствуя, сколько денег принесет эта сделка. И вот наконец на экране главного компьютера высвечивается поле для подтверждения транзакции, мужчины оборачиваются на Юру, и тот быстро кивает. Тот, что звонил в Ростов, вводит код подтверждения, а тот, что в Лондон, жмёт на галочку. Сделка свершилась, и Плисецкий осознает, что в этом будущее бизнеса. Никакой крови, никаких перестрелок, лишь коды и информация. Всё держалось на дедушкином авторитете, сложной системе уровней кода и на чести, которая еще пока осталась в людях. Репутация здесь — всё. А «золотой рубль» — это цифровой слепок этой репутации. — Название глупое. Рубль в мире не котируется, — Юра спускался по ступенькам, залезая руками под рубашку. Бронежилет давил на ребра, Плисецкий не мог даже вздохнуть ровно, вечно упирался грудью в твёрдость ткани. — Оно уже принято, — отвечает Гоша, будто что-то понимает в этом, но Юра хмурится, перед ним много деловых людей, и они всё равно смотрят на Юру с лёгким страхом. На юноше будто написано, что он Плисецкий, что за ним идёт головорез, наёмник и почти террорист. — Золотой рубль… Рубль, — Юра рассуждает вслух на ходу, привлекая к себе еще больше внимания. — В Лондоне рубли даже стыдно в руки брать, — чуть тише говорит Плисецкий. — Золотой… — В голове тут же появляется имя человека, без которого ему просто трудно, но юноша борется с собой. — Червонец! — Вдруг его осенило, и он записал в заметках название. Связь со страной есть, но, черт, это же монета буквально, монета родом из Москвы. — Умница, Юрочка, — Яков звонит ему сразу, как только юра забирается в машину. Непривычно тёплый тон крестного сбивает весь настрой юры. Тот хотел спорить с яковом, возмущаться и закатывать глаза. — Я знал, что тебя будет достаточно для веры людей. — Меня? — Я не думал, что сделка будет, я не думал, что они согласятся на тебя, но, черт, наверное, твоё лицо внушает доверие, — говорит яков. — Я приеду завтра, обсудим будущее. Проси что всё, что хочешь, дорогой. — Дорогой? Яков что, головой ударился? — Давно он такой? — спросил Плисецкий, когда фельцман окончил разговор, а юра так и остался в глупом непонимании. — Он с Лилией помирился, — смеётся Гоша, и Юра не скрывает улыбки. Да, женщины всё ещё правили этим миром. Особняк деда выстужало зимой до костей, будто печи, которые он самолично когда-то топил, умерли вместе с ним. Юрий стоял в столовой, где на огромном столе пылился одинокий чайный сервиз. Он сглотнул комок одиночества. После переезда Милы пропал весь уют, всё тепло. Не было больше горячего кофе по утрам, не было её смеха и стука каблуков. Юра сам выгнал её сам, и дом опустел. Всё держалось на дедушке, все близкие были рядом только потому, что он был болен, сейчас всё переменилось. Охрана сменялась молчаливым караулом, прислуга пряталась по своим мышиным делам. Гоша на разборках. Виктор уехал через всю страну на другой конец земного шара. Юра остался дома один. С ота беком он не разговаривал, усвоил сказанное возлюбленным и с отвращением глядя на сосну в железном ведре столовой кинул на неё смятый блестящий фантик от конфеты. Вот вам и новый год, батюшка. В прихожей скрипнула дверь. — Юрочка? Родной мой, ты где? — Непривычный нежный голос знакомой женщины вырвал юру из обидного созерцания тлеющей надежды на рождество. В комнату, снимая мокрое пальто, вошла крёстная, Лилия Барановская. Собственной персоной прямо с самого Бирмингема. В руках она несла старую, затёртую до дыр книгу — «Отцы и дети». Юра аж подскочил — он узнал её. Книжка с лета, та, что затерялась во время переезда с дачи обратно в особняк. — Лёля, — голос его сорвался. Барановская приехала, потому что помирилась с Яковом? Потому что её танцевальная постановка в королевском театре провалилась? Или правда Юра стал причиной? Может быть, правда? Юра? — Это всё, что я могу тебе дать, — она протянула книгу. Ладони у неё были чуть шершавые, тёплые, как у каждой матери и не каждой мачехи. — Он её с собой всегда возил. На последних страницах… его пометки. Думаю, тебе будет нужнее, чем мне. — Книга, значит, попала в руки Лилии. Дедушка ценил её, но отношения их были напряжёнными в последние годы, особенно когда балерина настаивала оставить юру с ней. Но Юра, перебарывая мысли и страхи, взял книгу. Она пахла дедом — тем самым странным запахом старой кожи, махорки и чего-то бесконечно родного. Он не сдержался — слёзы хлынули сами, тихо и горько. В этот миг в дверях возник Яков. Он стоял, молчал, но выглядел взаправду обеспокоенным. — Юра… — его голос был глухим, надтреснутым. — Прости меня. Господи, прости… Я… Я так старался всё удержать, как он велел, что забыл… забыл, что ты последняя его кровь на земле. Не дело это. Он подошёл ближе, и Юра увидел в его глазах не вальяжного дядьку, что кошмарил его полгода, а уставшего, поседевшего мужчину. — Я тут один в этих стенах… Слышу его шаги… — Фельцман обвёл рукой комнату. — Забудь, пожалуйста, про свой Лондон, мы тут, мы все останемся тут, — и он резко взял Лилию за правую руку. У неё на пальце золотое кольцо, неужели они правда снова вместе? Спустя столько лет. Юра слушал, и каждая фраза входила в душу, как нож. Он чувствовал себя последним подлецом, что думал ненавидеть, что хотел смерти дяди Яши. — Помнишь, в прошлый раз в центре ты сказал… — Яков прикрыл глаза, будто вспоминая. — Сказал, что «золотой рубль» — звучит агрессивно. И ведь верно… До костей прав. Юра тут без твоего взгляда никак. Он посмотрел на Юру, и в его взгляде была не лесть, а какая-то горькая надежда. — Давай… давай придумаем ему новое имя. Русское. Сильное. Наше. Чтобы Коля… чтобы он там… — крестный ткнул пальцем в потолок, — …гордился. — Я… Я же уезжать собрался… — прошептал он, уже ненавидя себя за эти слова. — Останься, Юра. Сердце моё чует… Ты здесь нужен. Тётя Лиля тихо положила руку ему на голову, как в детстве. Яков не давил. Он просто стоял и ждал. Молча. И в его молчании была такая тоска, такая надежда, что Плисецкий не выдержал. Он медленно, почти с благоговением положил книгу на стол. Рядом с чашкой холодного чая и ещё десятком блестящих конфет. — Золотой червонец, — Юра потянулся к ледяному камню камина. Дедушка в начале нулевых был заядлым нумизматом, набор с монетами всех стран и государств, что ему или его людям удалось посетить, хранились в небольшой увесистой книге. — Вот такой дореволюционный, — монета с профилем последнего императора и знакомым гербом напоминала юре о чем-то давно забытом, даже сокральном значимом. Улыбка Якова была не победной, а светлой, уставшей. Он подошёл и крепко, по-мужски обнял Плисецкого. — Спасибо, сынок… — прошептал он ему в ухо. И голос его дрожал. — Спасибо, что ты такой умный. Нам только ёлочку бы украсить. Как в детстве, да? Игрушками и гирляндами из бумаги. Юра обнял дядю в ответ, медленно закрыл глаза, наконец-то он чувствовал себя дома. Наконец-то дома. Он не видел, как Лёля, вытирая слёзы, с облегчением смотрела на Якова. И уж тем более не видел, как тот, встретив её взгляд, на мгновение расслабился. Не было в его глазах ни триумфа, ни злорадства. Лишь холодная, тяжёлая уверенность охотника.