Family ties

Отабек проснулся первым, на улице непонятное время, тёмное, стучащее по окнам дождём. Юра лежит рядом, тёплый, живой, совсем неподходяще приятный. Минуту, одну минуту он позволяет себе полежать рядом с ним, погладить его по светлой голове, но не больше, не может сегодня бороться с чувством. Неправильно. Он неправильно тянется к нему. Он протрезвел, наконец-то препарат отпустил его, оставляя чувство неприятного похмелья. И, как любой проведенный вечер с бутылкой, утро в ответ его корит. Зачем он накинулся на ребенка, зачем полез целовать его? Что он вложил в это? Переживания, стыд, боль и унижение? Что скажет Мила? О боже, Мила! Отабек подскочил с кровати, заправил большой угол одеяла под Юру и сбежал из его спальни. На входе стояли уже другие ребята, теперь за Юрой следят в шесть раз больше людей. Николай воспринял угрозу верно, Юра — его дверь, и пробить вход в дом Плисецких можно лишь через него. Самый простой из способов. Мила! Она ведь не меньше всех переживала за всю творящуюся безумную чертовщину. Она так же, как и Отабек, волновалась за Юру и, наверное, даже за него. Но он бежит через весь дом, встречаясь не с Милой, а с Яковом. — Всё бегаешь, да, орёл? — снова на лестнице, только теперь наоборот, Отабек спускался, тревожно глядел вниз, пока Яков шёл наверх, наверняка проверить Юру, иначе это всё бесполезно. — От кого, от себя? — произнёс старик. Его голос, низкий и безразличный, врезался в слух Отабека. Яков точно всё знает! Фельцман всегда знает то, о чём ещё сами участники не догадываются. — Я пытаюсь выполнять свою работу, — Алтын сжимает кулаки в карманах пиджака, но выглядит при этом совсем не воинственно. — Какую? — Фельцман медленно обвёл его взглядом с ног до головы, и этот взгляд был унизительнее любой проверки. — Работа телохранителя — предотвращать угрозы. А ты… Ты сам стал угрозой для покоя в моём доме. — В твоём доме? Николай ещё пока жив! — Алтын чувствует. Он играет с огнём, ещё пара его высказываний — и его вышвырнут из дома, но он обязан отстоять честь Плисецких. — Молчать! — Он стукнул со всей силы по перилам лестницы. — Я всё знаю и всё вижу! Я не такой слепец, как Николай, и я вовсе не дурак, каким вы все меня считаете. Я знаю про твои чувства… к Юре и про твои похождения на стороне с Милой. Я не слепой идиот! — Старик сделал шаг вперёд. От него пахло дорогим табаком, влажной шерстью мокрого пиджака. И безграничной властью. Он ещё ничего не сделал, а уже являлся полноправным хозяином. — Вы неправильно меня поняли, — Отабек хотел заявить громко, что с Юрой он случайно, что это всё ошибка, но Яков вновь ударяет по перилам, и Алтын закрывает рот, не в силах произнести это громко. — Я не люблю его и никогда не любил. — Ах, не любишь! Ты ведь просто запутался, да? — Обманчиво спокойно спрашивает Яков, и Отабек часто кивает. Да, он запутался, да, это нахождение почти случайное. Он ведь пошёл просто проверить Юру, попросить прощения, если бы он его не простил, Алтын бы встал на колени и стал молить о том, чтобы его не увольняли, о том, что он всё ещё может пригодиться. — Запутался, конечно, запутался! — Запутался, Яков Григорьевич, — соглашается Отабек. — Но ты всё равно использовал его! Я знаю, что использовал! — Опять кричит. Будто печётся о чести Юры, никто в долбаном доме столицы не думал о его чести. Алтын уже готов был стать едой для рыбок в Москве-реке, как вдруг Яков продолжает: — Это было последнее предупреждение. Самое последнее китайское! С сегодня ты отдаёшь Юру Гоше, а он найдёт охрану получше тебя. Виктор пожадничал, нанимая гастарбайтера без прописки. Всё из-за того, что денег пожалел, но теперь мы найдём лучшего. Ты остаёшься, но теперь охраняешь кухню, у тебя ведь опыт на картошке сидеть. Вот и сиди с сегодняшнего дня и пока что-то в твоей черствой, убогой жизни не изменится. Я не виню тебя, всего 19 лет, но я виню Виктора, что подобрал тебя на улице. Поверь, ему сейчас хуже, — и он обманчиво похлопывает его по плечу. - Исправь свои ошибки. Докажи, что ты профессионал, а не мальчишка, беспризорник. И тогда… Может быть… Мы ещё поговорим. Алтын остался стоять на лестнице, когда Яков поднимался на самый верх. Отабек осознавал, ему дали шанс. Не искупить вину — её не искупишь. Но доказать, что он всё ещё что-то стоит. Что он не просто пыль. И в этой суровой милости было больше боли, чем в простом увольнении. Теперь ему предстояло жить с этим.