Family ties

Юра сидел, уставившись в окно на уроке литературы. За окном, за школьным забором, как тёмная икона, стояла его «Ауди» с Отабеком внутри. Солнце слепило стёкла, но Юре казалось, он сквозь блики видит напряжённую спину телохранителя. Сегодня какой-то странный день. С утра Яков не орал на него, даже не сказал дурного слова, наоборот, нежно пожелал ему хорошего дня, но Отабека оставил на разговор, подробности которого тот ему утром не высказал. Юра попросит его ещё раз, потому что умрёт от какой-то тайны, его любопытный нос лез во все дыры. — Плисецкий! — Голос учительницы, Светланы Ивановны, прозвучал как выстрел. Юра вздрогнул и оторвал взгляд от окна. — Ты нас так и не удостоишь своим вниманием? — В голосе учительницы сквозила усталая раздражённость. — Весь класс смотрел на него. — Объясни, в чём Базаров видит главный конфликт между поколениями «отцов» и «детей»? — Юра медленно поднялся. В голове была пустота, набитая ватой и синтипуховым страхом. — Он… — Он сглотнул, пытаясь выудить из памяти обрывки давно прочитанного. «Отцы и дети» Юра прикончил ещё на даче в августе, когда от скуки полез на стены. Виктор принес ему книгу пришлось читать всё так же от скуки. — Он считает, что прошлое отцов… это хлам. Что они живут ненужными принципами старыми деньгами. А дети… дети должны всё это отрицать. Ломать. — Примитивно, но верно, — кивнула Мария Ивановна. — И что из этого следует? К чему приводит такое тотальное отрицание? Юра стоял, чувствуя, как под взглядами одноклассников на его щеках разливается жар. Он снова посмотрел в окно. Машина всё ещё стояла под окнами школы. Юра тяжело вздохнул, связывая русские слова в предложение. — К одиночеству, — тихо сказал Юра, глядя уже не на учительницу, а куда-то в пространство перед собой. — Базаров остаётся один. Потому что он всё сжёг. Даже то, что дорого, он всё сжёг. Даже то, что могло бы его поддержать. И… ему некуда ИДТИ. В классе на секунду воцарилась тишина. Кто-то сдержанно кашлянул. Этот ответ прозвучал уж слишком лично. Слишком про него. — Спасибо, садись, — сухо сказала учительница, и в её глазах мелькнуло что-то похожее на понимание, тут же погасшее. — Но всё же не будем забывать о социальном контексте… Плисецкий рухнул на стул. Он не слышал дальше ни слова. Его сердце колотилось где-то в горле. «Остаётся один… И некуда идти». Эти слова висели в воздухе, словно приговор. Лондон. Он думал о Лондоне, снова писал мысли на английском, снова вернулся в ту точку, из которой его вытащили люди: семья, Отабек, Виктор, Гоша, даже Мила. Все они тащили его, чтобы он вновь задумался о побеге. Когда прозвенел звонок, Юрий медленно, будто на него надели невидимые вериги, стал собирать вещи. Он вышел последним, задерживаясь у каждой парты лишь бы оттянуть момент. Двор был пуст. Путь от школьного крыльца до машины растянулся в бесконечную, опасную дистанцию. Каждый его шаг отдавался гулко в ушах. "Идут за мной? Смотрят из окон?" Он не оборачивался, но кожей спины чувствовал десятки невидимых глаз. Он рывком открыл дверь и почти упал на заднее сиденье, захлопнув её так, будто отсекал преследующего его зверя. — Всё, гони, Бека, быстро, — его голос дрожал, и он тут же устыдился этой дрожи. Алтын молча тронулся с места. Его чёрные, как у зверя, глаза в зеркале заднего вида метались, сканируя улицу. Что-то точно произошло, скорее всего, преследование, скорее всего, Юре придёт крышка. — Не быстро, — отрезал он, резко сворачивая с главной дороги. — «Быстро» — это как раз то, чего они ждут. Пристегнись. — Голос Алтына сухой и режущий, Юра нахмурился. — Я никогда не пристёгиваюсь, — пробурчал Юра, чувствуя, как страх сменяется раздражением. Его хотят убить, а он снова про свой детсадовский ремень безопасности. — Ты же знаешь, мне нужно движение. — Сегодня пристегнёшься! — голос Николая прозвучал как удар хлыста. — И заткнись уже. А мне нужно слушать. Юра недовольно послушно щёлкнул замком, обиделся, что ему так и не сказали, в чём соль дела. В салоне повисла тяжёлая, давящая тишина, нарушаемая лишь рокотом мотора и учащённым биением его собственного сердца. — Бека, куда мы едем? Это же не та дорога, — Юра не выдержал, когда они въехали в лабиринт глухих проулков между заброшенными цехами. Большая Москва, как лес из камня, она сменялась ещё более приземистыми некрасивыми зданиями. — Тише, Юра, — сквозь зубы процедил Алтын. Его пальцы сжимали руль так, что кости белели. Его красивые крепкие руки не могли отпустить кожаный руль ни на секунду. — Чую, как сука. Слишком тихо. Слишком… чисто. Он резко, почти на скорости, врубил первую передачу и нырнул в узкий проулок, где с двух сторон нависали грязные кирпичные стены. И тут телохранитель резко ударил по тормозам. Машина дёрнулась и встала. — Вот блядь… — тихо, с каким-то почти профессиональным отчаянием, выдохнул Отабек, оборачиваясь на Юру, что всё равно кдрился светлой головой о спинку переднего сидения. Юра ахнул. Впереди, перегородив узкий проезд, стоял чёрный, уродливый внедорожник. Плисецкий обернулся — сзади, вплотную пристроившись, уже стояла вторая такая же машина. Они оказались в ловушке. Побег не удался. — Ну, Бека… — панически прошептал Юра, он хвастался за переднее кресло, ждал ответов, переживал и ломался под его взглядом. — Молча, блядь, сиди, — бросил Алтын, бегающим взглядом проверил лоб Юры, вроде цел, защёлкнул центральный замок. Они в иллюзии безопасности. Из машин бесшумно вышло четверо. Ни криков, ни ругани. Их движения были выверенными и экономичными. Один остался сзади, двое встали по бокам, словно оцепляя периметр. Старший, высокий мужчина в дорогой ветровке и тонких кожаных перчатках, неспешной походкой подошёл к водительской двери. Он не стал стучать. Он посмотрел на Отабека через треснувшее от их резкой остановки стекло. Его лицо было абсолютно бесстрастным. Затем мужик достал из кармана небольшой чёрный предмет. — Что он делает? — испуганно спросил Юра. — Молчи! — прошипел Отабек. Незнакомец прикоснулся прибором к углу лобового стекла. Раздался тихий, сухой, почти деликатный хруст. От точки прикосновения по стеклу поползла паутина трещин, делая обзор мутным и разорванным. — Видишь? — хрипло сказал Отабек, не сводя глаз с мужика. — Это не гопота. Это… технология. Это профессионалы. Двери «Ауди» с глухим щелчком открылись изнутри. У них был свой, более сильный сигнализатор. — Не высовывайся! — крикнул Алтын Юре и рванулся было из машины, но один из стоявших сбоку, молча, без какого-либо замаха, плавно и стремительно ввёл ему в шею короткий шприц. Отабек ещё минуту пытался сопротивляться, но усыпляющее оказалось сильнее, и Алтын медленно по телу нападавшего мужика скатился на землю. И тут Юре стало действительно страшно. Пистолет! У него ведь был пистолет! Юра полез в сумку, но кроме учебников и книжки «Отцов и детей» там не было ничего. Юра протяжно простонал и прятался за сидением. Снова обманывает себя, следующий на очереди он. Такого сильного Алтына вырубили меньше чем за минуту, что они сделают с Юрой? Плисецкий застыл в оцепенении, глядя на бесчувственное тело телохранителя. Юра надеялся, что с ним всё будет хорошо, но по слабому дыханию Юра ясно разобрался, Алтын жив, просто в каком-то более ином состоянии. Потом дверь со его стороны открылась. Мужчина в перчатках стоял снаружи, заглядывая в салон. Его глаза были пустыми, как у дохлой рыбы. — Учтите, за меня выкуп платить никто не будет! — Крикнул Юра, перерезая через сидение. Он искал в бардачке шокер, но его руку перехватил второй. Пистолет с бока Алтына тоже сняли, выбрасывая из него горошины пулек. — Смешной ты. Будто деньги всё решают, — ответил один толстый мужик. — Я сейчас человечку позвоню, он то всё решит! — взмолился Юра. Он не мог показать характер, им правил исключительно страх, инстинкт первобытный требовал спасти себя как можно скорее. — Ну звони, — заржал толстяк, и Юра, не стыдятся, потянулся к айфону, набрал номер, что нельзя набирать, нельзя тревожить, нельзя. Но сейчас было можно, сейчас Юра в опасности. Несколько коротких гудков, и трубку наконец-то взяли. Юра отвернулся и совсем тихо прошептал: — Ало, дед… — И мужик разразился таким громким смехом, что Юра вздрогнул, сжимаясь под взглядом мужчин. — Слышишь меня, пацан? — Голос главного мужика был ровным, без единой эмоции, как голос робота-автоответчика. Он не ждал ответа. — Передай своему деду. Его пенсия подошла к концу. Мы стучали в его дверь. Вежливо. В следующий раз войдём через окно. Или… — Он на секунду замолчал, и его безжизненный взгляд скользнул по бледному от страха лицу Юры, — …или через тебя. Ты — его дверь теперь. Понял? И сбросили его звонок, откидывая айфон в каменную стену. Тот разбился тут же, разбился на сотни маленьких стеклышек. Плисецкий почти заплакал, он так и не сказал дедушке, где они, как так получилось, что они застряли, и вообще Алтын валяется как мертвяк. Юре отсюда не выбраться. Плисецкий не мог пошевелиться, не мог издать ни звука. Он лишь смотрел на это каменное лицо, впитывая каждый звук, каждую деталь. Что он опять натворил, почему из-за него пострадал Отабек! Мужчина больше ничего не сказал. Он развернулся и, не спеша, пошёл к своей машине. Вся группа так же бесшумно погрузилась внутрь, и чёрные внедорожники плавно тронулись с места, растворившись в лабиринте промзоны, оставив после себя лишь тишину, давящую тяжелее любого крика. Юра сидел, не двигаясь. В ушах звенело. Он смотрел на паутину трещин на стекле, в которых его бледное, перекошенное страхом отражение дрожало и множилось. Он смотрел на Алтына, этого непробиваемого придурка, что сдался так быстро, который сейчас был просто спящим куском мяса. — Бека, вставай! Они не убили меня и тебя не убили! Не убили! — Юра толкнул телохранителя со всей силы, но тот всё равно остался лежать неподвижно куклой на мокром асфальте, провонявшим бензином. И вдруг это оцепенение лопнуло. Волной поднялась тошнотворная, всепоглощающая ясность. Они не шутят. Они пришли всерьёз. Они убьют. Его. Гошу. Виктора. Деда. Рывком, с силой, которую даёт чистая животная паника, он открыл дверь и вывалился на асфальт. Ноги подкосились, он едва не упал, успев схватиться за дверцу. Он посмотрел на Отабека, на разбитую машину, на эти грязные, безразличные стены цехов. — Прости, Бека, пожалуйста, прости, — прохрипел он, не узнавая собственный голос. — Прости, дед… Он развернулся и побежал. Не думая, не выбирая дороги. Просто вперёд, прочь от этого места, от этой жизни, от этого невыносимого груза страха, который, наконец, сбросил его с ног и заставил бежать, как загнанного зверя, в неизвестность, которая казалась ему сейчас куда безопаснее дома.