Family ties

В центре мира он. Николай Дмитриевич Плисецкий. Его дом обжитая крепость, привычный мир с капельницами и лекарствами. В центре мира домашних он. Но в его глазах только Юра. Он не смотрит на него, лишь иногда поднимает грустный взгляд. Вернулся из Лондона сам не знает зачем, но Николай не скажет, какую радость тот ему оказал. Юра как единственная надежда, как глоток свежего воздуха. Юре приходится смотреть, как без всех дедушка тяжело ходит, как его отдышка становится все чаще и чаще. — Отабек сказал, что ты подрался. — и Юра сжал кулаки чуть сильнее. Он не может жаловаться в присутствии дедушки, когда он так грузно падает в кожаное кресло, когда надевает очки и смотрит на бумаги, приготовленные Виктором. Юра видит его раздражительность, его усталость и нарастающую немощность. Дедушка не вечный, ему это дали ясно понять. Виктор, Мила и Гоша больше всех пеклись о дедушке. Гоша помогал ему садиться и выходить из машины, но чаще выступал просто надёжной стеной, вставал просто рядом и помогал на себя опереться. Тревога Милы уже давно стала фоновой, она решала все в доме и создавала такую обстановку, чтобы патриарх мог протянуть еще хотя бы год. Она старается не думать о болеющем, увядающем центре их вселенной и подстраивает все ритмы дня под шоркающий шаг Николая. — Да, было такое. — Юра грустно вытер щеку рукой. Дедушка другой, не такой, каким был в детстве, не такой, каким был до той аварии. Из всей семьи только Виктор смотрит трезво. Он видит возраст, опыт и знания, впитывает его слова и редкие выводы как губка, многое записывает. Трезво воспринимает увядание и единственный не боится приговора. Потому Никифоров и занял это место, потому он и ведёт дела семьи, потому что он старается беречь все крохотные силы Николая. Он считает Николая нормальным стариком, видит в нем ментора и воспитателя, и о его верности нужно писать книги, потому что никто и никогда в семье не пойдёт на столько жертв, как это делает виктор. Всё ради последних сильных импульсов, всё ради влияния семьи. — И ты проиграл? — Дедушка всё знал, врать смысла не было никакого. — Уже не имеет значения, конфликт исчерпан без драк, — Юра подошёл ближе, но вся его уверенность растворилась, когда он увидел нарастающее негодование в глазах деда. — У тебя экзамены на носу, а не конфликты. Завтра едешь к репетитору, и без всяких но, — дедушка прогнал его из кабинета. После девяти он больше не хотел видеть людей, посвящал время себе. И Юра не обижался, такие были в семье порядки, и это было нормально, в самом деле нормально для них. Единственный, кому дедушка всегда рад, так это Яков, и он появляется этой ночью в доме.

***

Плисецкий выключает музыку и поворачивает замок двери на два оборота. Выключает весь свет в спальне и забирается под одеяло. Всё что угодно лучше встречи с Яковом, и Плисецкий уверен, что все домашние сделали этой ночью то же самое. Якова нужно было бояться, если ты его не боишься, то он найдет причину, и тогда ты правда начнешь трястись от одного упоминания его имени. Юра потому и не любил Москву, в ней никак не было скрыться от бывалого, всё, к чему прикасался Плисецкий, уже давно было покрыто отпечатками его пальцев. Фельцман заграбастал себе даже школу, в которую Юра был обязан ходить. Потому он и не стремился к тому сакральному знанию, что было доступно ему просто по праву происхождения, потому и рвался обратно в Лондон. Там можно было быть обычным подростком, гулять, общаться и встречаться с кем и когда захочется, не было этого вечного контроля, и не было ожидаемого несчастного финала, в котором Юре приходится взять семью на себя. Если бы родители были живы, он бы, может, и не бежал из сталинского особняка так скоро, он, может быть, даже был хорошим сыном и внуком, ну а пока он зарывался в свои материалы и ждал, ждал, что они ему не пригодятся.

***

— Эй, а где все? — Отабек шагал по тёмным коридорам дома, выискивал хоть кого-то. Ему нужно было обсудить Юру как можно скорее, оказывается, он знал о своём объекте охраны так мало. — Мила? — ну и где-то не так глубоко, а даже на поверхности он хотел встречи с ней. Может быть, он бы начал разговор с ругани Плисецкого, а потом он бы спросил, какие фильмы ей нравятся и какую кухню она предпочитает, и любит ли она петь в караоке. Потому что любимые фильмы Отабека — это боевики и вестерны, любимая кухня, конечно, родная, а караоке он ненавидит. И если миле нравятся романтические комедии, суши и петь песни анны асти, то он уступит ей. Обязательно уступит. Но ни Милы, ни кого-либо из женщин в доме не нашлось. Отабек продолжал блуждать по коридорам и искать хоть кого-либо, но наткнулся на тихий, тяжёлый мужской голос в правом крыле. Это было не его дело, но, черт, он неосознанно, но подслушал. — Мне так тяжело, — голос Николая Отабек узнал сразу, но не мог определить второго человека. — Я понимаю, что сказать, возраст… — второй как будто торопился ему что-то сказать, но слова выходили слишком медленными, и тогда Отабек заглянул в мелкую щелку. Николай, ещё более уставший, чем в первую встречу, сидел в кресле, его некогда сильные руки слабо двигаются, а пальцы подрагивают от холода в доме. Он так сильно устал. А рядом стоял другой мужчина, намного более сильный и крепкий, чем Николай, на нём тяжёлое немецкое пальто тёмного коричневого цвета. Алтын даже почувствовал тонкий запах табака и дыма, когда тот подошёл ближе к двери. — Ты прости, темноту навожу, — Николай приподнял руки, опираясь на них морщинистым лбом. Второй мужчина бодро обошёл стол и встал у окна. Патриарх тяжело проследил за ним взглядом, и алтын в какой-то момент ощутил, что тот взглянул и на него. Будто чувствовал, что в полумраке скрывается случайный слушатель. — Глаза болят? — спросил второй и пошёл к выключателю, тот пересекал пространство грязной поступью всё быстрее, даже Отабек не успевал за ним следить. Выключил свет, лишь фонари с улицы освещали комнату. Николай заметно расслабился. — Сколько у тебя сейчас врачей? — Один, да и тот в больнице, — ответил Николай, слегка намекая на улыбку. Он уже не пытался лечиться. — Юра вернулся, мне и доктора не нужны. Они всё шепчут, что я поправляюсь, что протяну ещё, но я же вижу в глазах: «Скоро двинет коньки», и не хочу видеть их. Я эти глаза за версту чувствую. — Юрка! Да, Юрка — наше наказание! Вот помнишь, тебе в девяносто третьем перо в печень засадили! Так выходили, выходили те самые врачи, на которых ты плюёшься! А от юрки одни только беды! Тебя же не он вылечил, а доктор, ты с ним уже на третий день водку хлестал! — мужик возмущён, он вспоминает прошлое и даже слегка посмеивается. Но даже тут Юра не отпускал людей, что-то было в нём настолько ужасное? — То нож был, Яков. То нож. А это внутри не зашить. Только Юра — моё утешение, — Николай качает грустно головой, не смотрит на собеседника, только опускает взгляд на дрожащие руки. — Я ржавый, как наша «Волга», я поржавел, и каждый мой орган поржавел. — Не говори на «Волгу»! Она ещё прыткая, помнишь, как мы гоняли на ней от милиции? Как в кармане три рубля и три патрона на двоих, как отстреливались! Я вот помню, и «Волга» с того дня ничуть не пострадала. — Яков снова сел в кресло напротив и прижал крепкий кулак к сердцу. — Яков, ты всё ещё пытаешься меня развеселить. Но знаешь, ты присмотри за Юрой, когда меня не станет. Он ещё не готов, он даже стрелять не умеет. — Николай Дмитриевич вспомнил и их три пули на двоих, и револьвер, что остался с ним на всю старость, и как Яков выворачивает резко руль во время погони. Помнил всё, и потому берег это, и Якова берег. Яков помрачнел ещё больше, тихо, но ощутимо стукнул по столу. Отвернулся и всё же, собравшись с силами, посмотрел на друга. Его широкое лицо прямо напротив более тонкого николаевского, но веки того так тяжелы, что он не может не закрывать глаза лишний раз. — Коля, слушай меня! Я не для того тебе врачей из Иордании вёз, чтобы ты тут сопли разводил. Ты знаешь, как сильно я не люблю твоего охальника и педераста. Потому не смей его на меня вешать, это твой крест, вот и неси! — Яков всё так же до смешного груб, но алтын не считает его таким уж ужасным, каким представляют все. — Ты Плисецкий, и твою фамилию боялись, боятся и будут бояться. Тебя не похоронить, ты и сам на чужих могилах пляшешь. Я не для смеха тебя проведываю. Я к брату прихожу, к лучшему другу, и я знаю, что ты и в девяносто седьмом не сдался, и в девяносто пятом ты и сейчас не сдашься. Нам ещё летом на уху, и юрку накормим, и окуня нам поймает! Ты же брат мой, и уха будет как в старые времена, и рыбалка. Что-то в глазах Николая блеснуло, и была ли это надежда, а может, стыд, Алтын не знал. Так глубоко в людей он не залез, отошёл от двери, пропустил несколько резких ударов сердца без дыхания. Николай совсем плох, но этот человек пробуждал его, этот человек так хорош, что отабек и сам поверил в силу живительной ухи. Яков в три шага пересёк комнату и закрыл дверь для Николая, открывая её перед алтыном. — А вот и птенец! — грудь отабека еле вздымается, он еле дышит. Ноздри пробовал запах стойких духов Якова. Такие только пить, хмеля даже тонкий шлейф. Сам Яков плотный, как дубовый спил, он бесцеремонный, и если такой человек ставил Николая на ноги, то алтын точно выучится у него чему-нибудь. — Я ничего не слышал, — быстро соврал Отабек, он слышал всё и мог воспроизвести каждую интонацию и даже отношение беседующих к ним. — В самом деле ничего? — Яков ему кивнул, и в этом не было ни презрения, ни панибратства, он будто сканировал отабека. — Такой молодой, чей будешь? — Я телохранитель Юрия Ильича, — Алтын ещё секунду вспоминал правильное отчество. Чтобы не ошибиться, чтобы не стать посмешищем. — Телохранитель, значит, ты совсем ещё дитя, — но алтын не боялся, он быстро понял, кто эти люди. Принадлежат другой эпохе, другой ещё молодой стране, совсем из другого измерения, и алтын медленно, как густая смола, протекает в эти силы древних деревьев. Он привык к этой работе, потому сейчас без стыда и совести смотрел в глаза Якова, ждал от него обидного оскорбления. — Как зовут? — Отабек Алтын, и я не дитя, — и только сейчас он заметил те самые портреты, они выглядывают на него с другого коридора, но казалось, что их взгляды следят за ними. Особенно Юра, он будто бы больше всех наблюдал за поступками и словами Отабека. — Ах, не дитя! Ну насмешил, насмешил! — Отабек как будто ощутил себя лучше, его ещё не спросили, а он уже ответил неверно. — Но ты на своём месте, а я на своём, — больше Яков ничего ему не сказал, пошёл в тот самый коридор, а Отабек остался у двери. Пусть, если Николай выйдет, то он поможет ему добраться до спальни. Всё лучше, чем продолжать ворочаться в кровати.

***

Утром в доме было всё так же тихо. Юра медленно вставал с кровати, не спустился на завтрак, сразу же побежал на выход с рюкзаком, в котором лежало целых семь учебников, сегодня он пойдёт на все уроки и даже к репетитору, и даже не устроить ничего глупого. Яков — это страшный человек, и пусть дедушка лишь указывает Юре, как жить, то крестный отец его не просто диктует правила, он двигает юру, как куклу за ниточки, отбирает всё любимое за непослушание. — Отабек, значит? — но встреча с крестным неминуема, Юра только вышел на крыльцо внутреннего двора и увидел, как Яков разговаривает с отабеком, как тот спокойно смотрит на его дурацкую шляпу, как лениво протирает боковые зеркала, не обращая внимания на его тон. — Да, телохранитель, — коротко отвечает он, продолжает заниматься своими делами. Юра теряется на секунду, забывает, где он находится. Отабек вовсе не боится Якова, он даже не даёт ему столько внимания, как тот привык получать от домашних. Юра поражён, но на часах уже восемь, и им пора ехать. Плисецкий подходит к машине и грустно смотрит на Якова. — А вот и то самое тело. Что ты обязан сохранить, — Плисецкого тут же будто грязью облили. Так его Яков ещё не назвал, да, внутри считал его именно телом, но вслух не называл. Он был и сорняком, и охальником, и кем только не был, но точно не телом. — И вам доброе утро, Яков, — Юра никогда не поднимал на него глаз, никогда не говорил больше положенного. Даже если очень хотелось, молчал. Он только думал: «Опять он приехал, опять». — Учись хорошо, Юра, — но Плисецкий ничего не ответил, заправил волосы за ухом и опал на заднее сидение «Ауди». Отабек снова пристегнул его, теперь это их привычка. Плисецкого тошнит от его прикосновений, от его горячих рук, так некстати мягких, заботливых. — Всё в порядке? — Алтын откатился от дома на приличное расстояние и обернулся, проверяя состояние Юры. Кошки скреблись на душе, но Плисецкий ничего не ответил, покачал головой. — О чем ты говорил с Яковом? — Он спросил, кто я такой и в чем моя работа. — Так и в чем твоя работа? — Я сказал, что я твой… ваш телохранитель. — Отабек не боялся Якова, и потому Плисецкий впервые слушал его с интересом. Да, оказывается, его охранник чуть более существенный персонаж, чем Юре показалось сначала. — И ты меня от всех защитишь? — буркнул Юра, когда они все же подъехали к мрачной школе. — Да, от всех. — На выдохе произнес Алтын, вышел из машины и открыл перед Юрой дверь. Он так воспитан. — Даже от моей семьи? Даже от Якова? — Даже от Якова. — Отабек отвёл его до самой двери и вернулся в машину. Да, теперь Юре нужно быть здесь одному.

***

Школа — это будто один бесконечный коридор взглядов и голосов. Юра давно стал предметом внимания, но несколько лет в Англии затерли ему воспоминания о их родной школе. Возвращаться сюда было тяжело. В первую неделю над ним просто поглумились. На второй стали выспрашивать об Англии, а на третьей его избили. Но Отабек оказался рядом, он будто знал, когда нужно было вмешаться, когда Юра не мог уже терпеть, когда страх сковал его окончательно. Гул голосов бил по голове, и лишь пустота стала напоминать Юре о его предназначении. Школа ему не нужна, он рожден для другой роли. Управлять домом, семьёй? Дома еще страшнее: тишина давит на него, бесконечные вопросы, на которые Юра не мог в полной мере ответить. И ответственность за себя, за других. Лучше уж тут быть в хаосе, чем в выверенном порядке деда и крестного. На первом уроке Юра надевает наушники, прячет их за волосами. Он не слушает голоса учителя, только выбирает временную замену тишине, пока тот пишет на доске формулу. В какой-то момент Юра ловит себя на мысли, что он стал даже думать на английском, все его записи с урока химии на жуткой, уродливой смеси двух языков, русский в которой выступал только в качестве имён. Он писал про каждого в доме, и только названия и роли его героев были по-русски, все остальное — издевательство. Он писал и думал так, привык в другом. А последняя страница была исписана лишь двумя словами, и были те слова именем его. Его нового человека, который будто бы поклялся его защитить. И было это почти что любовь. Юра смотрит на начинающие зеленеть ветки деревьев, мысленно он не здесь, а в Лондоне, там он и остался, а все новое — это лишь перерыв между его возвращением во влажный город тумана и тоски. В классе душно, захотелось открыть окно, но тут его руки начинают слегка подрагивать, внутри Плисецкого холод. На большой перемене Юра вернулся на свое место и смог наконец выдохнуть, вернул ноутбук на старую советскую парту, оставил тетрадь, чтобы глаза не мозолила. И наконец-то сложил руки под головой, тяжёлые уроки, бессмысленные зубрилки. А толку-то! Научат они его блефовать? Врать? Грабить? Научат, как обманывать власть? Как безопасно выводить крипту? Нет! Ему не нужна школа, просто не нужна. На последнем уроке Юра уже просто сидит и чувствует боль в ногах и руках. Но больше в ногах, в какой-то момент вся его тревога и усталость оседает свинцовой тяжестью в худых икрах и коленях. Его спрашивают на английском. И это отвратительно, он не готов! Он не делал уроки. Тема этого урока — «Family ties», смешно. — Юра, let's move to you. Question number five: what do you like to do together with your family? Повторил учитель уже громче, и Юра наконец выпрямился. Сказать по-английски, что он любит варить с дедом уху и ездить на рыбалку, просто. Но нечестно. Юра не любил это, не любил быть в своём доме, не любил свою семью и эти узы. — We… — глаза Юры забегали по классу, он лихорадочно вздохнул, придумывая какой-то глупый ответ, представляя на этом месте не себя. Другого мальчика. У короткого есть и мама, и папа, и бабушка, и крестная, и он ездит с ними на море и занимается фигурным катанием, и у него точно все получится. — We… sometimes… watch movies. — Фразу произносит правильно, но глотает последнее слово. Какие, к черту, фильмы? Последнее, что он смотрел с семьёй, была чёртова «Бригада»! И это было десять лет назад. Десять! Их жизнь сама как этот фильм. Ничего хорошего, сплошные разборки и предательства, сплошная грязь и ложь — вот его семья. Никакая, только он, дед и все его жополизы, что не могут отстать от старика. Но учитель лишь мило улыбается, он думает, Юра стесняется, хочет разболтать грустного подростка, тоже встаёт и идёт по классу так хищно, выискивая то ли новую жертву, то ли того, кто знает о Юре больше. — That's lovely! And what kind of movies does your family enjoy? — Плисецкий не хочет спускаться до второй лжи, сказать просто «comedy» и упасть на стул или наконец-то стать честным самим с собой? — I don't know. — Юра отворачивается от пристального взгляда учителя. Он не знает, как сказать? Глупость, мальчик говорит на этом языке как на родном, но он просто не хочет говорить. Какое упущение для любого учителя — залезть своими вопросами в самую душу ребенка, тронуть в ней что-то хрупкое и больше не услышать ответов. Учитель сел за свой стол и жестом отпустил Юру на его место. — You don't know how to say it or you don't know what you watched? — I don't remember. — Юра поднимает честные глаза и боится пошевелиться. Ужасное чувство, ужаснейшее. «Family» — он уже и не помнил, что это такое, и как на такой вопрос отвечать, тоже не знал. — Okay… No problem. Thank you, Yura. — И так же сильно учитель напрашивается с вопросами на других детей. Те уже коряво издеваются над языком, ломают голову над грамматикой, а Плисецкий вновь и вновь выводит одно лишь слово на листе. И было это слово «любовь». В его вакууме хорошо, там нет семьи, там нет никого, только сам Юра и его редкие заглядывающие мысли. За ответ на уроке Плисецкому ставят красную пятёрку, и он ее покажет Миле. Она обычно расписывает в его дневнике. Ну, раньше, когда Юра еще ходил в школу в Москве. Она всегда следила за его успеваемостью и даже несколько раз была на родительских собраниях в качестве его «тёти». Жалко ее, хорошая она, зря с дедом связалась. — У нас сегодня еще репетитор. — У порога его уже ждал Отабек, и впервые Юре не захотелось нагрубить, он лишь бросил в него рюкзак и пошёл к машине. Отабек — кто он? Такой странный, другой. Если бы он встретил его на улице Лондона или в ночном клубе или на богемной выставке, то он точно бы влюбился, взял бы и влюбился. Он так часто влюблялся в идиотов и часто платился за это, вот и сейчас его окликнул один из таких идиотов. — Плисецкий, стой! — Дима всегда обращался к нему по фамилии, всегда трогал этим душу Юры. Будто у него и имя никогда не было, он родился внуком Плисецким, Плисецким и помрёт. — Чего тебе? — Дима пялится на Отабека, держащего портфель Юры, недобро так поглядывает на серьёзный взгляд Алтына. Тот для всех учеников все еще странный старшеклассник. — Ты сейчас куда? — Дима будто хочет прогнать собой Отабека, но тот встаёт каменной преградой между учениками. — К репетитору. У меня английский. — Честно говорит Юра. Дима красивый, в него легко влюбиться, но и получить от него по лицу проще простого. — А-ну да, ты же хуже всех по-английски шпрехаешь. — Не сдерживается парень, он мнет в руках телефон, последний айфон. Они одного поля ягоды, только вот Юра все равно как будто инопланетянин. — Это нужно моему деду, не мне. — Юра отвечает ему и чувствует, как отвечать честно хорошо. Дима не пускает Юру в свой круг, да и будет он там лишним. У них дела московские, кальяны, бары, Плисецкий же умер где-то на рейве. — Что-то еще? — Юра чувствует два взгляда на нем, и Дима рывком оказывается рядом, Отабек не успевает его отогнать. Да и смысла нет никакого, человеческое тепло, две руки на его плечах греют, так хорошо просто стоять с кем-то. Но голову Юра все равно повернул на Отабека, махнул головой, мол, все нормально, отойди. — У тебя губа треснула. — Дима смотрел на него внимательно, а Юра, Юра не думал о нем, ждал, когда тот уже отойдёт. — Ага, ты меня так разукрасил. Нравится? — Прости. Знаешь же, что я любя. — И отпустил его. Будто между ними что-то было, будто его не приложили к асфальту от одного только слова, будто Дима тоже что-то понял, но вот Отабек отводит парня подальше к деревьям и объясняет ему какие-то простые истины. Дима поглядывает на Плисецкого с каждым разом все длиннее и длиннее, а тот лишь возвращается к Ауди, не дожидаться конца разговора. Он просто часть пейзажа, пустота. — Кто этот чепух? — спрашивает Алтын уже за рулём. Как обычно перед этим пристягнул Юру, уже на автомате сокращая горячие прикосновения. — Дима. — Отвечает Юра, залезает, а телефон ловит смс-ку от обсуждаемого. «Ты красивый». «Прости, что так вышло». «У нас тут не Лондон, из зе - капитал оф грейт Британ». Юра ему ничего не отвечает, лишь ждет, когда они уже наконец-то окажутся у университетской корпуса, где его принимает специалист по языкам. Это уже не чувственный урок словесности, тут все правильно и честно. — Юрий, присаживайся. — И снова его учитель мужчина. Будто все женщины в мире Плисецкого вымерли. Хотя в этом и было невероятное облегчение, ведь думать плохо о женщинах Юре было физически тяжело. Юра открывает тетрадь, палится своими записями, от носителя не скрыть мысли за английским шрифтом, но он вежливо игнорирует Юрины раздумья. На этом уровне язык — это не про «расскажи о себе, семье и собаке, что вы похоронили на заднем дворе». Язык — это сложная структура артиклей, условных предложений. Были правильные варианты, было легко угадать желания учителя и легко получить похвалу. Здесь, за пять тысяч за час, учитель только бесконечно хвалил и восхищался Юриным произношением. Репетитор помогает ему быстро сделать заданную домашнюю работу, перевести текст и рассказать тему. После они бодро решают варианты для ОГЭ, но это проще простого, ведь в этот момент они даже думают на другом языке, подтягивая уже все под русскую картину мира. Юра решает одно из упражнений, допускает ошибку, но репетитор не злиться, просто рассказывает и помогает выбрать верный вариант. Юра исправляет свою ошибку. Все, никакой драмы, только отличный результат и похвала. Плечи Плисецкого, дочиста напряжённые, наконец-то опускаются, он расслабляется, дышать становится заметно легче. Узкий понятный мир английского нравится Юре, тут он в безопасности. — Почему вас не было на прошлом занятии? — В конце отведённого времени спрашивает репетитор. — Я… Я не знаю. — Снова этот ответ, все потому, что он просто прогулял его. Ел мороженое на лавочке и думал, слушал музыку без слов. Плисецкий еще ищет себя, выбирает, думает и чувствует, пусть его многого лишили, одного людям от него не отобрать. Здесь, в этой университетской аудитории, ему не было равных.