Растворяясь в золоте

Вечер. Ренгоку давно вернулся в свои апартаменты, благополучно закончив рабочий день. Сопровождающий же его Аказа словно заведённый уже во второй раз обходит многочисленные комнаты и открытые помещения, проверяя окна и углы, отмечая, всё ли лежит на своих обычных местах. Ему легко с этим справится, ведь дом своего глубоко обожаемого начальника он знает как свои пять пальцев. И всё, как обычно, в полном порядке, но… Непривычная для этого времени тишина настораживает мгновенно. Аказа непроизвольно напрягается. Его взгляд направлен на ванную комнату, дверь в которую была закрыта уже больше положенных получаса. Он знает расписание Ренгоку-сама до минуты, и сейчас тот уже должен был шумно вытираться, роняя полотенце, бормоча что-то под нос и торопясь вернуться к документам, которые Сояма лично принёс по его поручению. Но из-за двери не доносится ни всплесков, ни привычного грохота. Ванная комната погружена в странную, неестественную тишину. Торопливые шаги, и вот Аказа уже замирает перед дверью и хмурится невольно. Лёгкий стук, формальный даже, не для того, чтобы услышали, а для того, чтобы потом смог сказать себе, что хотя бы попытался. Ответа нет. Дверь поддаётся бесшумно. И это определённо радует, потому что, если бы она оказалась заперта, Аказа не раздумывая бы выбил её. Проходит мгновение, и телохранитель замирает, кажется, забывая, как дышать. Несмотря на наличие шикарной ванной, просторной и подобранной специально для удобства хозяина, Ренгоку-сама никогда ей не пользовался, предпочитая быстрый душ. И сейчас увидеть его, лежащим в ней, было чем-то из ряда вон выходящим. Но это именно то, что видит Сояма, неожиданно понимая, что никак не может заставить собственное сердце начать биться вновь. Кёджуро раскинулся в воде, как будто наконец решил сполна испытать эту частицу роскоши на вкус, одну из великого множества. Его волосы, часто собранные в беспорядочный хвост, сейчас распущены и мерно плывут по поверхности воды. Потяжелевшие, но оставшиеся всё такими же прекрасными, золотые пряди прилипают к мрамору ванны, к широким плечам, к разнеженной загорелой коже. Вода кристально прозрачна, сквозь неё читается каждый контур расслабленного тела. Аппетитная грудь поднимается ровно в такт дыханию, напряжённые мышцы живота подрагивают, стоит только мужчине слегка поменять позу, пуская рябь по воде, бёдра будто бы намеренно разведены, а одна невероятно сексуальная лодыжка и вовсе закинута на бортик. От открывшейся картины разум в один миг затуманивается и плывёт. Ренгоку даже не прикрывается. Наоборот, высовывает руки из-под воды, закидывая их на края ванны, зарываясь длинными пальцами в золотую шевелюру и небрежно убирая со лба налипшие прядки. Закидывает голову назад, обнажая шею, и позволяет слегка разомкнувшимся губам расплыться в улыбке. — Всё думал, когда же ты придёшь, — тянет тихо, следя золотыми глазами за замершей в проходе тёмной и такой родной фигурой. — Вы не заперли дверь, — игнорируя произнесённые слова, Аказа почти хрипит от волнения, слабо узнавая собственный голос. Кёджуро неспешно поворачивается к нему уже лицом. Видно, как вода стекает с его ресниц, и как он медленно моргает, сгоняя её, будто только сейчас осознавая присутствие телохранителя. Скользит цепким взглядом по его телу, так волнующе обтянутому чёрной футболкой и такими же чёрными брюками. — Разве это проблема? — его тон на удивление спокоен. — Ты же мой телохранитель. Ноги Аказы двигаются сами. Пальцы, крепко стискивающие до этого момента рацию, разжимаются, и та с дребезгом падает на пол, благо не разбившись, но даже этот громкий звук тонет в гуле крови, ударяющей в виски. Ренгоку больше не двигается, просто следит, пока тот приближается, шаг за шагом, будто боясь спугнуть. Устоявшуюся между ними тишину режет звук падающей капли с крана. Сояма подходит ближе, возвышаясь, заставляя мужчину закинуть голову, чтобы продолжать видеть его. И только сейчас замечает, что пар больше не поднимается. — Ренгоку-сама, — его голос сейчас звучит оглушающе, хоть и голоса он старается не повышать. — Вода остыла. — М-м, мне всё равно нравится… Но Аказа уже наклоняется, погружая пальцы в воду. Едва тёплая. — Если не подогреть, вы выйдете отсюда с переохлаждением, — шепчет он, сжимая край ванны и чувствуя лишь жар, разливающийся под кожей. Его пальцы касаются запястья лежащего на прохладном мраморе, будто для проверки, но взгляд однако упирается в обнажённые плечи и в капли, что скатываются по мерно вздымающейся груди. Они сейчас слишком близко. — Ты ведь… только за температурой следишь? — голос тихий с едва слышной хитрой ноткой, согревает похлеще огня, разросшегося в груди. Аказа только губы кусает, улыбаясь совсем слабо. Его рука погружается всё глубже, а пальцы будто случайно задевают дрогнувшее бедро Кёджуро, отчего слышится сдавленный вдох и всплеск, нарушивший зеркало воды. А в следующее мгновение ладонь уже не стесняясь, быстро скользит ко внутренней стороне колена, туда, где кожа особенно нежная. Верно. Всё ложь. Он не проверяет температуру. Он хочет дотронуться. — Аказа… — выдыхает томно. Аказа же уже не сдерживает улыбку. Этот звук, сдавленный, будто бы нечаянный, он знает слишком хорошо. — Всё же холодно? — заботливо произносит он и не глядя включает воду погорячее. Мощная струя ударяет по мерной глади воды, посылая крупные волны. Тут же поднимается обжигающий пар, но всё внимание Аказы занимает один единственный человек, который прикрывает глаза, когда горячий поток обволакивает его бёдра. — Ох, ты так заботлив, — с дрожью в голосе произносит мужчина, пока Сояма склоняется над его ногой, лежащей на бортике. Отвечать ему никто не собирается. Сперва мягкие губы скользят по пальцам ног, Аказа замечает, как они поджимаются от его прикосновений, и продолжает целовать каждый сустав. Дальше — сексуально выпирающая косточка, он прикусывает её, слыша, как Кёджуро вдыхает резче, и чувствует, как длинные пальцы зарываются в его короткие волосы, поглаживая и легко сжимая. Теперь — ступня. Её он массирует большим пальцем, ощутимо надавливая, зная, что Ренгоку-сама терпеть не может щекотки, но обожает силу его рук. Икры — здесь в ход идут обжигающие поцелуи, горячий язык и острые зубы, оставляющие за собой следы вдоль мышц. Всё выше и выше. О колено он с трепетом трётся щекой и оставляет долгий поцелуй в чашечку, а следом укус, от которого мужчина вздрагивает, его волосы путаются всё сильнее, а стон эхом отражается от кафеля. — Такой нежный, — сдавленно подмечает Ренгоку. — Только с вами, Ренгоку-сама, — отвечает искренне, с обожанием, поднимаясь вдоль тела, цепляясь взглядом за искусанные губы, изогнутую шею, где играет жилка, и грудь, по которой стекают капли то ли воды, то ли пота. — Вы покраснели, — шепчет и снова улыбается, вновь скользя пальцами ко внутренней стороне бедра. — Это от воды, — отмахивается Кёджуро. — Да, я так и подумал. Аказа быстро выключает воду, спешно ловит острый подбородок смущённого мужчины и, потянувшись вперёд, целует такие родные и такие сладкие губы, неторопливо и не настойчиво, пробуя на вкус, побуждая Ренгоку расслабиться и наслаждаться, забывая сейчас обо всех проблемах и вопросах, которые, конечно же, не терпели отлагательств. Ладонь, что ласкала бедро, теперь скользит по животу, чувствуя каждый его рельеф. Выше, на грудь, кружит вокруг сосков, заставляя сильное тело выгибаться, отчего излишки воды переливаются через край, образуя лужи на полу. И вот она — шея. Он гладит, проскальзывает под намокшими, потяжелевшими волосами и обхватывает за затылок, притягивая к себе всё ближе, делая жаркий поцелуй ещё глубже, добавляя всю страсть, что не переставая бурлит в нём. И всё-таки главное — волосы. Аказа отстраняется немного и опускается на колени, смотрит заворожённо. Они плывут вокруг мужчины, как золотые змеи, гипнотизируя своей небывалой красотой. Телохранитель погружает в них пальцы свободной руки, оборачивает вокруг широкой ладони, прижимает к губам. Он вдыхает их запах, цитрус и что-то ещё, что-то горьковатое, что принадлежит лишь Кёджуро. Помещение заполняют хриплые стоны удовольствия и плеск воды. Вокруг них становится невыносимо жарко. — Обожаю… обожаю их, — бормочет невнятно, так и продолжая целовать каждую прядь, до которой может дотянуться. — Обожаю, когда они распущены, когда прилипают к вашей спине, когда путаются в моих пальцах… Такие длинные, пахнущие вами, они словно обжигают… Он теряет себя, не переставая водит губами, дышит ими, трётся щекой. Это слишком волшебно, слишком волнительно. Чувствует, что его собственный член болезненно пульсирует в брюках, истекая смазкой и пачкая ткань на промежности, но он просто игнорирует это. Сейчас ему глубоко на это плевать. Сейчас — только он. Только Кёджуро. Аказа, фактически переступая через самого себя, отрывается от золотых волос, но всё же оставляет одну ладонь запутанной в них, удерживая голову мужчины в нужном положении, не давая вновь откинуться и спрятать свой опаляющий взгляд. — Вы слишком прекрасны, — его голос низкий, хриплый, звучит прямо у покрасневшего от жара уха. Пальцы свободной руки теперь уверенно скользят вниз, снова касаясь напряжённого подтянутого живота лишь подушечками, словно в нежной щекотке. Медленно минуют истекающий смазкой член, игнорируют намеренно, несмотря на тихий стон протеста. Погружаются глубже, к ягодицам. Под водой кожа кажется ещё нежнее. Сояма ласкает её кончиками пальцев, рисуя круги, ощущая, как мускулы напрягаются под его прикосновениями. — Аказа… — Кёджуро дёргает головой в отчаянии, но тут же чувствует, как пальцы в его волосах сжимаются лишь крепче, продолжая удерживать на месте. — Да, Ренгоку-сама? — он играет с ним, замедляя движения, наслаждаясь каждой, вызванной им самим, дрожью. — Чего бы вы хотели сейчас? — Ты… ты уже знаешь, чего я хочу. — Совсем нет, — лжёт и горячо смеётся, уткнувшись носом прямо в шею, резко сжимает упругую половинку внизу, заставляя Кёджуро ахнуть. — Скажите мне. Прикажите. Вода вздымается, когда мужчина изгибается, его дыхание сбивается, стоит только слегка развести ягодицы пальцами и провести по нежнейшей коже между, но, конечно же, не касаясь самого главного. Аказа усмехается, чувствуя, как его футболка промокает буквально насквозь с той стороны, где он прижимается к ванной. Хоть это и довольно неприятно, но сейчас ему не до этого. — Прикоснись ко мне… там, — голос срывается, и Аказа чувствует, как сжимается его собственное сердце. — Где именно? — он наклоняется, целуя мочку уха, кусая её. — Может, здесь? Пальцы скользят по промежности, касаются подобравшейся кожи под мошонкой и сладко давят. Ренгоку лишь сдавленно мычит. — Или… здесь? Аказа движется ниже и наконец осторожно прижимается мягкими подушечками к такой чувствительной и изголодавшейся ложбинке, вытягивая из Кёджуро стон гораздо громче обычного, заставляя его великолепное тело вздрагивать и выгибаться. — Да!.. Пожалуйста, именно там, Аказа… Сояма улыбается торжествующе и нежно. — Как же вы восхитительны, когда просите, Ренгоку-сама. Аказа знает, что вода не годится для них как смазка, но он также знает и другое: сегодня утром он уже был внутри этого тела, медленно, тщательно, оставляя время на привыкание, и именно поэтому сейчас всё должно пройти гораздо проще. — Расслабьтесь, — его голос безмерно ласковый, словно умоляющий, пока пальцы нежно кружат вокруг напряжённого отверстия. Кёджуро вздрагивает, но не сопротивляется. — Только скажите, и я сразу остановлюсь, — шепчет предупреждающе. Дождавшись согласного кивка, Аказа, неспешно проталкивает внутрь сразу два пальца, ждёт, пока упругие стеночки подстроятся и примут его должным образом. Стон разрывает воздух, Кёджуро тянется к своему телохранителю, прижимается ближе, насколько это позволяет их положение, пока его длинные пальцы цепляются за широкие предплечья, а ногти оставляют полумесяцы на чужой светлой коже. — Вы отлично справляетесь, Ренгоку-сама. И Сояма тянется навстречу, целует искажённое от удовольствия лицо, шепчет слова поддержки, пока его пальцы продолжают двигаться в заветной тесноте. Он не беспокоится, просто уверен, что сможет сделать всё в лучшем виде. Ведь это тело он знает лучше, чем своё. Давно уже изучил всё изгибы, чувствительные точки и точный угол, под которым нужно нажать, чтобы… — Вот так, — шепчет он, когда подушечки его пальцев находят упругий комочек, и Кёджуро подаётся навстречу, захлёбываясь воздухом. — Ах!.. Е-ещё… ещё, Аказа, — хрипит он, бессознательно поднимая бёдра. — Ещё? — Аказа дразнит, трёт не спеша, чувствуя, как внутренние мышцы сжимаются вокруг него, обволакивая жаром, умоляя. — Сколько вы хотите? — Т-три… Третий палец добавляется осторожно, слегка покружив вокруг растянутого прохода, пару раз надавив, пока глазами Сояма внимательно следит за реакцией мужчины. — Всё в порядке?.. — спрашивает, чувствуя, как тело под ним дрожит от переизбытка ощущений. — Да… да, — Кёджуро кивает спешно, утыкается носом в чужую шею, всё продолжая хвататься за широкие плечи и выгибаться. — Невероятный, такой красивый… Вы так стараетесь для меня. Ещё немного… побудьте таким ещё немного, Ренгоку-сама. Движения становятся резче и вода всё продолжает выплёскиваться через край, заливая пол, но Аказе всё равно. Он даже не замечает, как его колени утонули в луже на полу, все брюки промокли, а футболка так и липнет к телу, обжигая кожу горячительным жаром. Единственное, что имеет значение сейчас — вкус Кёджуро на губах и шёлковые пряди, всё туже обвивающиеся вокруг его запястья, будто оковы. Сояма стремится раздразнить растянутую дырочку, довести прекрасного мужчину до изнеможения, поиграть с ним ещё немного, прежде, чем подарить спасительную разрядку. Но прерывая очередной волнительный до безумия поцелуй, замирает. Он видит, как очаровательно сведены густые брови, как на длинных ресницах блестят непролитые слёзы, приоткрытый рот, с которого то и дело срываются тяжёлые вздохи. Ренгоку будто исчезает, выпадая из реальности, заворожённо наблюдая за тем, что происходит внизу, где красивые и умелые пальцы пропадают в нём, двигаясь так, как нужно им обоим, так, чтобы задевать всё самое важное и изнеженное. Аказа отключается. Он молчит и вводит четвёртый палец без предупреждения, уверенный, что Ренгоку уже на грани. И без сомнений оказывается абсолютно прав. Кёджуро тут же давится воздухом, его бёдра дёргаются, но он не просит остановится. Наоборот. — Ещё!.. Ещё… — хрипит он. А Аказа чувствует, как что-то внутри него разрывается. Он трахает быстрее, грубее, точно зная, как нужно, пока Кёджуро не закричит, не сожмётся, не разорвётся на части у него на руках. Прижимается губами к его шее, чувствуя, как пульс бешено стучит под кожей. Пальцы внутри резко замедляются, а давление на простату усиливается, точное, безжалостное, идеальное. Кёджуро задыхается, его руки цепляются за телохранителя, а ногти впиваются в кожу. — Давайте же, — просит Аказа шёпотом и прикусывает нежную кожу под ключицей. — Вы можете сделать это прямо сейчас. Кёджуро вздрагивает, его тело выгибается, а рот открывается в немом крике. Оргазм прокатывается по нему волной. Семя растворяется в воде, пальцы на ногах поджимаются. Не замечает даже, как оставляет болезненные алые полосы на чужих плечах. Время останавливается и они замирают, дрожа и пытаясь отдышаться. Ренгоку вновь безвольно откидывается на бортик, его глаза блестят, губы приоткрыты. Он смотрит на Аказу, сидящего рядом с ванной, измученного, промокшего, с руками, словно рефлекторно продолжающими ласкать его подрагивающие ноги. Улыбка трогает собственные губы, он не может подобрать подходящих слов и описать, что именно сейчас чувствует. Просто продолжает смотреть, наслаждаясь ускользающими отзвуками испытанного оргазма. Взгляд скользит всё ниже, цепляется за завораживающие напряжённые мышцы груди и крупного пресса, так сексуально сейчас обтянутых сырой футболкой. Ещё ниже. Раздаётся удивлённый выдох. Брюки на ногах телохранителя промокли лишь до колен, выше же всё оставалось в относительном порядке, за исключением промежности. Тёмное пятно выделяется на чёрной ткани, точно там, где, как он видел, у того лежал возбуждённый член минутами ранее. Мурашки бегут по спине. — Когда ты успел?.. Аказа смеётся, глухо и счастливо, склоняя голову, словно кот, и прижимаясь лбом к его колену: — Незадолго до вас, Ренгоку-сама. Он тянется вперёд, и они целуются, лениво, нежно, обмениваясь дыханием, смехом, теплом. ~ Когда обжигающее возбуждение отступает, оставив после себя умиротворение, тишину и лёгкую усталость в мышцах, Кёджуро, вылезая из тёплой ванной, направляется в просторную душевую, и, конечно же, тянет Аказу за собой. Тот не сопротивляется, ведь как он может упустить возможность вновь прикоснуться, прижать, провести ладонями по прекрасному телу, будто созданному специально для него. Раздевшись, он с удовольствием присоединяется к мужчине. И вот, стоя позади, Аказа молча вспенивает шампунь в ладонях и с замиранием погружает пальцы в золотые пряди с такой бережностью, будто касается чего-то священного. Он, конечно же, не позволяет Ренгоку заниматься этим, даже прикоснуться к волосам не даёт, оставляя это право только для себя. Проводя пальцами, Сояма распутывает прядь за прядью, касаясь так ласково и аккуратно, будто боясь сделать больно, массирует кожу головы с такой тщательностью, будто совершает важнейший ритуал. — Ты слишком хорош в этом, — шепчет Кёджуро, закрывая глаза и отдаваясь ощущениям. — Годы практики, Ренгоку-сама, — Аказа произносит слова с нежностью, склоняясь к самому уху и оставляя поцелуй. Пена стекает по плечам, золотые волосы вновь темнеют от воды, становясь тяжёлыми, шёлковыми. Аказа осторожно ополаскивает их, проверяя, не осталось ли где пены, словно это самое важное дело в его жизни. Уже вытираясь, мужчина оборачивается и просит: — Ты ляжешь со мной сегодня? Сояма замирает на мгновение в удивлении, но быстро приходит в себя, его глаза уже искрятся озорством. — Ренгоку-сама, вы меня балуете? — он звучит совсем игриво и весь светится довольством. — Я сделаю всё, что попросите, но только если кое-что пообещаете. Немой вопрос в золотых глазах. — Сегодня больше никакой работы. Кёджуро только улыбается в ответ и согласно кивает, получая очередной поцелуй полный обожания. Он может позволить себе этот небольшой отдых. А ещё может позволить Аказе высушить и расчесать свои волосы, уже видя, как блестят в предвкушении любимые яркие глаза.