Игры "Шабаша"

      Нина.       Веселова сидела в своей квартире, пытаясь собраться с мыслями. Вчерашний вечер с Илоной стоял перед глазами, как назойливая муха. Она отчётливо помнила признание Абрамовой, её отчаяние и последние объятия. Но что было потом? Память словно вычеркнула этот кусок времени, оставив лишь размытые пятна. В голове крутились обрывки фраз, обрывки чувств, но цельной картины не складывалось. Вдруг в памяти всплыла сцена: они сидят на том же диване, только лица ближе, чем обычно.       — Отпусти меня, Нина, — тихо шептала Илона, её глаза были полны слёз.       Нина помнила, как её сердце сжалось от этой просьбы. Она пыталась что–то сказать, но слова застревали в горле.       — Я не могу, Илона. Не могу, — наконец выдавила она.       Абрамова посмотрела на неё с какой–то странной смесью надежды и отчаяния.       — Что ты ко мне чувствуешь, Нина? Ты любишь меня? — её голос дрожал.       В голове Веселовой зашумело. Любила ли она Илону? Она всегда чувствовала к ней тепло, привязанность, восхищение. Илона была яркой, умной, сильной. С ней всегда было интересно, легко, комфортно. Но была ли это любовь? Нина не знала. Она привыкла к тому, что Илона всегда рядом, всегда готова поддержать, выслушать. Она принимала её заботу как должное, не задумываясь о том, что скрывается за этим. И сейчас, когда Абрамова напрямую призналась в своих чувствах, Нина растерялась. Она не знала, что ответить, не знала, как правильно поступить. Она боялась причинить Илоне боль, но ещё больше боялась солгать.       — Я… я не знаю, Лончик, — прошептала Нина, опуская глаза. — Ты очень важный для меня человек. Я ценю нашу дружбу… то, что между нами есть. Но я не уверена, что это любовь. Мне нужно время, чтобы понять.       В глазах Илоны вспыхнул гнев, мгновенно потушивший ростки надежды. Её лицо исказилось, и Веселова впервые увидела в нём столько боли и разочарования.       — Лончик? Прекрати меня так называть! — резко выпалила Абрамова, словно Веселова нанесла ей пощёчину. — Ты произносишь это имя так… снисходительно. Как будто я верная собачка, которая всегда будет преданно вилять хвостом у твоих ног. Как будто ты можешь бросить мне кость дружбы и считать, что я довольна.       Илона резко встала с дивана, её движения были порывистыми и нервными. Она провела рукой по волосам, отвернувшись от Веселовой. В воздухе повисло тяжёлое молчание, нарушаемое лишь прерывистым дыханием Абрамовой.       — Знаешь, Нина, — тихо произнесла Илона, не поворачиваясь, — если тебе нужно время, чтобы понять очевидное, значит, это не любовь. Любовь не требует размышлений, она либо есть, либо её нет. А ты просто пользуешься. Тебе удобно любить кого угодно, даже первого встречного официанта, но ты всегда выбираешь не тех, и в этом твоя главная проблема. Так что прости, но я больше не буду ждать.       С этими словами Илона направилась к двери. Нина хотела остановить её, сказать что–то, что могло бы исправить ситуацию, но слова вновь застряли в горле. Она просто смотрела, как Илона уходит, унося с собой её надежды, её тепло и её безмятежность.       Веселова вздрогнула, будто от толчка, и открыла глаза. Комната была погружена в полумрак, отчего всё случившееся казалось дурным сном. Но боль, щемящая в груди, говорила об обратном. Илона ушла. И вместе с ней ушла какая–то важная часть её жизни. Она обхватила себя руками, пытаясь согреться, но холод шёл изнутри.       Может быть, Абрамова и права. Может, она действительно выбирает не тех. В памяти всплывали лица мужчин и женщин, с которыми она пыталась построить отношения. Каждый раз – один и тот же сценарий: сначала бурный роман, красивые слова, обещания, а потом – разочарование, предательство, боль. Как будто судьба намеренно сталкивала её с людьми, которые должны были напомнить о её собственной никчёмности. Возможно, это и есть её карма. Расплата за что–то, совершённое в прошлом, или просто незаслуженное проклятье. Может быть, она действительно не заслуживает счастья.       Мысль об одиночестве пронзила её, как осколок льда. Неужели ей суждено провести жизнь в одиночестве, так и не познав настоящей любви? Любовь – коварная штука. Она может вознести до небес или низвергнуть в бездну отчаяния. И в её случае, казалось, предопределена только бездна. Она представила себя рядом с Илоной, увидела их счастливыми, смеющимися, поддерживающими друг друга. И тут же, словно кто–то щёлкнул выключателем, эту идиллическую картину сменила другая: она, Нина, всё испортила. Своими страхами, своей неуверенностью, своим вечным сомнением в собственной ценности.       Ответ, как это часто бывает, оказался прост и ужасен. Нина не выбирала не тех. Она выбирала тех, кто соответствовал её представлению о себе. Она не верила в то, что достойна любви, поэтому неосознанно притягивала к себе людей, которые подтверждали эту установку. С самого детства, после того страшного события, она несла в себе груз вины и стыда. Она запрограммировала себя на то, что она «дефектная», что с ней можно только поиграть, но о настоящих чувствах и речи быть не может.       Веселова ненавидела себя. Ненавидела за свою слабость, за свою трусость, за то, что позволила прошлому разрушить своё настоящее и будущее. Ненавидела за то, что оттолкнула Илону, единственного человека, который действительно её любил. В голове забилась одна мысль: нужно что–то менять. Но как? С чего начать? Она посмотрела в зеркало и увидела в отражении испуганную, потерянную женщину, которая нуждалась в помощи. И поняла, что первым шагом к спасению будет прощение. Прощение себя.              

***

      Нина резко завела машину и выехала на шоссе. Ночной город, усыпанный огнями, проплывал мимо, словно декорации к чужой жизни. Но ей было не до пейзажей. Ноги сами давили на газ, стремясь как можно скорее оказаться на месте. Ей нужно было отвлечься, окунуться в привычную атмосферу, почувствовать себя хозяйкой положения, а не жертвой собственных убеждений.       Последнее время она действительно дала слабину. Клиентов брала неохотно, только проверенных, да и тех предпочитала принимать в полумраке, когда собственные тени казались менее зловещими. С появлением Виктории словно рухнул карточный домик, построенный из самообмана и полумер. Несколько постоянных клиентов отказались от её услуг, почувствовав, что в её движениях больше нет той уверенности, той отстранённой властности, которая так их привлекала. Её внутренние переживания, связанные с Пашей, Инной, теперь ещё и Илоной, стали слишком очевидны. Она размякла, потеряла хватку. Теперь, стоял вопрос, сможет ли она вообще удержать свой бизнес на плаву, если продолжит тонуть в жалости к себе? Ведь именно ненависть к себе, это глубинное убеждение в собственной недостойности, подпитывало её занятие, давало ей силу и право наказывать, манипулировать, властвовать.       Подъехав к зданию, где располагалось подземелье, Нина припарковалась, стараясь не привлекать внимания. Её взгляд зацепился за знакомый силуэт – машина Виктории. Что она здесь делает? Нина поморщилась. Последнее, чего ей хотелось сейчас – удовлетворять её потребность в близости. Стянув с себя маску показного спокойствия, она вошла внутрь.       В приёмной её встретила Ника, как всегда безупречно собранная и улыбчивая.       — Нина Святославовна, добрый вечер, — поздоровалась она.       Нина кивнула в ответ.       — Ник, помнишь Викторию, которую я просила убрать из списка моих клиентов? Она сейчас здесь? — спросила Веселова, стараясь говорить ровно.       Ника слегка нахмурилась.       — Да, Нина Святославовна, как вы и просили, я передала её Кате. Они сейчас в девятой комнате.       Нина прикрыла глаза, глубоко вздохнула, стараясь унять внезапно вспыхнувший гнев. Снова этот чёртов ком в горле, предательское жжение за грудиной.       — И часто Катя её принимает?       Ника, немного смутившись, ответила:       — Практически ежедневно, Нина Святославовна. Виктория Владиславовна говорит, что только у Кати получается по–настоящему расслабиться.       Веселова натянуто улыбнулась, ощущая, как эта улыбка расползается по лицу маской, скрывающей бурю эмоций.       — Отлично, — процедила она сквозь зубы. — Напиши мне, когда Катя закончит.       — Хорошо, Нина Святославовна, но они только начали, думаю, это будет не раньше чем через час.       Нина кивнула, развернулась и направилась к своему кабинету. Но, пройдя несколько шагов, замерла перед дверью девятой комнаты. Тихий стон, донёсшийся из–за двери, заставил её сердце болезненно сжаться. Она представила себе Викторию, отдавшуюся в чужие руки, позволяющую кому–то другому прикасаться к себе, манипулировать собой. Ярость снова захлестнула её, толкая на необдуманные поступки.       Но что она могла сделать? Ворваться в комнату и устроить скандал? Признаться в своей ревности и зависимости? Умолять Викторию одуматься? Нет, это было бы слишком унизительно. Слишком показательно. И, главное, это значило бы проиграть в её же игре. Ведь Виктория отнюдь не была наивной дурочкой. Скорее наоборот, она обладала острым умом и прекрасным знанием человеческой психологии. Возможно, всё это было тщательно спланированной провокацией, попыткой задеть Веселову, вновь обозначить границы, показать, кто здесь устанавливает правила. И Нина это знала.       С трудом подавив рвущийся наружу гнев, Нина резко развернулась и вошла в свой кабинет. Закрыла дверь на замок и, обессилев, опустилась в кресло. Как же она устала…       Через сорок семь минут раздался тихий стук в дверь. Нина вздрогнула, словно её застали за чем–то постыдным. Она быстро промокнула глаза салфеткой, стараясь придать лицу подобие невозмутимости.       — Войдите, — произнесла она слегка дрогнувшим голосом.       В кабинет просунулась голова Ники.       — Нина Святославовна, Катя закончила, — доложила она.       Веселова на секунду закрыла глаза, собираясь с духом.       «Спокойствие, только спокойствие», — твердила она себе, как мантру.       Открыв глаза, она одарила Нику натянутой улыбкой и с наигранной спокойностью спросила:       — А Виктория?       Ника едва заметно кивнула в сторону выхода, уведомляя, что Виктория Владиславовна уже покинула подземелье. Нина кивнула в ответ, благодаря её за внимательность. Подойдя к двери, ведущей во двор, она попросила Родиона открыть.       Родион, как всегда, стоял на своём посту, его лицо выражало непроницаемую бдительность. Он нахмурился, уловив в её взгляде что–то тревожное, но ничего не сказал, лишь молча отворил тяжёлую железную дверь. Он работал на Нину с самого начала и по одному выражению её лица мог сразу понять, что творится в голове начальницы, даже несмотря на то, что Веселова старалась скрыть истинные чувства. За годы работы он научился не задавать лишних вопросов, зная, что это не его дело.       Выйдя во двор, Нина увидела Викторию, направлявшуюся к своей машине. Не раздумывая, она ускорила шаг и преградила ей путь. Виктория остановилась, слегка удивлённо вскинув брови. В её глазах читалось и раздражение, и любопытство.       — Нина? Не ожидала тебя здесь увидеть, — произнесла она с лёгкой иронией в голосе.       Нина молчала, прожигая её взглядом. Ей нужно было подобрать правильные слова, чтобы не выдать свою ревность и отчаяние. Виктория жестом пригласила её отойти в сторону, к капоту машины. У Нины просто не было выбора, ей оставалось только подчиниться.       Виктория облокотилась на капот, скрестив руки на груди. Её поза выражала превосходство и лёгкое презрение. В полумраке двора её лицо казалось ещё более загадочным и отстранённым.       — Что ты хочешь, Нина? — спросила Виктория, сохраняя нарочито спокойный тон. — Упрекнуть меня в неверности? Напомнить, что я твоя собственность? Боюсь, ты опоздала.       Нина глубоко вздохнула, стараясь сохранять хладнокровие. Она понимала, что стоит на грани пропасти, и любое неверное слово может столкнуть её в бездну отчаяния.       — Я просто хотела узнать, что ты здесь делаешь, — тихо произнесла Нина. — Ты же сказала, что тебе нужна я, а не та, к кому я…       — Спихнула меня? — перебила её Виктория. — Да, это мои слова. Но, знаешь, птичка, мир не вращается вокруг тебя. У меня есть свои потребности, свои желания. И если ты уже не можешь их удовлетворить, я буду искать тех, кто сможет. Посмотри на себя, кем ты стала. Я думала, что нам будет интересно друг с другом. Но твои рыдания, вечное нытьё и ревность… Я ненавижу, когда меня пытаются прогнуть.       Нина почувствовала, как её щёки заливает краска. Слова Виктории звучали как пощёчина, болезненная и унизительная. Она сжала кулаки, стараясь не выдать бурю, бушующую внутри.       — Значит, Катя лучше меня? — выпалила Нина, прежде чем успела подумать. — Она может дать тебе то, чего не могу я?       Виктория усмехнулась, и этот жест резанул Нину острее любого ножа.       — Катя просто делает свою работу, Нина. Без лишних эмоций, без драм и истерик. Она профессионал. А ты… Ты погрязла в своих проблемах. И, честно говоря, мне это наскучило.       Нина отшатнулась, словно от удара. Впервые за долгое время она увидела в глазах Виктории не страсть и интерес, а лишь холодное презрение. Осознание этого факта обожгло её, словно кипятком.       — Что же, — проговорила Веселова, стараясь сохранить хоть какое–то подобие достоинства. — Думаю, мне всё понятно. Можешь идти.       Виктория медленно обвела Нину взглядом, в котором сквозило нескрываемое превосходство. Уголки её губ приподнялись в холодной, змеиной ухмылке.       — Знаешь, птичка, когда–нибудь, если в тебе проснётся та самая, дерзкая и сильная женщина, которая когда–то меня так зацепила, позвони. Думаю, мы неплохо проведём время, — проговорила Виктория, не отрывая взгляда от побледневшего лица Веселовой. Она выпрямилась, оттолкнувшись от капота, и направилась к водительской двери.       Нина стояла, словно парализованная, не в силах вымолвить ни слова. Обида, ярость и унижение смешались в гремучий коктейль, отравляя её изнутри. Собрав остатки самообладания, она прохрипела вслед Виктории:       — Какая же ты сука!       Виктория остановилась у машины, обернулась через плечо и, небрежно пожав плечом, бросила:       — Уж какая есть. Прощай, Нина.       Дверь хлопнула, мотор взревел, и машина, взвизгнув шинами, умчалась прочь, оставив Нину в клубах выхлопных газов и собственных терзаниях.       Веселова стояла посреди двора, сжимая кулаки до побелевших костяшек. Она чувствовала себя раздавленной, униженной, преданной. Внутри клокотала ярость, готовая вырваться наружу. Не в силах больше сдерживаться, она сорвалась с места и пнула ногой стоящий рядом мусорный бак. Бак с грохотом перевернулся, рассыпав содержимое по двору. Нина обессиленно опустилась на корточки, не замечая, как острые осколки стекла вонзаются в кожу ладоней.       Внезапно, в полной тишине, Нина почувствовала чьё–то присутствие за спиной. Лёгкое касание, и в следующее мгновение чья–то сильная рука зажала ей рот, не давая издать ни звука. Вторая рука обхватила её талию, прижимая к себе. Сердце бешено заколотилось, кровь застыла в жилах. В ушах зазвенело.       — Ну, привет, тварь, — прошептал хриплый голос прямо ей в ухо.       Нина попыталась вырваться, но хватка была слишком сильной. Она чувствовала, как страх парализует её, лишая возможности двигаться и соображать. В темноте двора она не могла разглядеть лица нападавшего, но по голосу, даже слегка изменённому под воздействием алкоголя или наркотиков, она поняла, что это был Паша.              

***

      Татьяна.       Рассвет безжалостно ворвался в комнату, разгоняя остатки сладких ночных грёз. Единственное, что сейчас ощущала Логинова, это ужасную, пульсирующую боль в голове. Словно кто–то забыл в её черепе наковальню и методично бил по ней молотом. К её счастью, рядом не было Антона, лишь слабый запах его мускуса всё ещё чувствовался на её теле, напоминая о случившемся. Воспоминания нахлынули, словно мутная волна: водка, страсть, безумные поцелуи и… его глаза, полные обожания. И стыд. Обжигающий, парализующий стыд. Видимо, чувство совершённой ошибки ощутила не только она одна, и у Антона хватило ума ретироваться в свою комнату, оставив её наедине с последствиями необдуманного поступка.       В дверь тихо постучали. Логинова, вспомнив, что со вчерашней ночи была обнажена, судорожно натянула одеяло повыше. Сердце замерло в ожидании. А вдруг это он? Она не знала, что ему сказать, как посмотреть в глаза после всего. В двери показалась голова Сергея. С облегчением выдохнув, Таня осознала, что это не Антон. Но потом её голова заболела ещё сильнее, ведь она, находясь под действием алкоголя, соблазнила сына своего лучшего друга, будучи в его доме. Что было бы, если бы Сергей вернулся вчера раньше, чем они закончили?       Канев вошёл в комнату, неся в руках стакан с водой и таблетку. Улыбка его была тёплой и участливой.       — Ну, как вчера погуляла, кисуль? — спросил он, протягивая ей лекарство.       Таня напряглась. Он знает? Нет, если бы знал, то вряд ли улыбался. Но как объяснить своё состояние, не выдавая правды?       — Ой, Серёж, спасибо, — пробормотала она, взяв стакан. — Толик опять мне изменил. Вот и заливала горе, собственно, как обычно.       Улыбка Сергея сникла, в глазах появилась грусть. Он кивнул, словно подтверждая её слова.       — Я в курсе, — тихо произнёс он. — Антон рассказал. И объяснил, почему решил привезти тебя ко мне. Он хороший парень, весь в меня. Мы с ним оба очень переживаем за тебя.       Логинова замерла, пытаясь осознать услышанное. Антон рассказал Сергею? Всё? И что он ему сказал? Неужели он выдал их ночную тайну? Её щёки вспыхнули от стыда и унижения. Ситуация становилась всё более запутанной и невыносимой.       «Что он ему рассказал?» — пульсировало в голове Тани.       Она судорожно сглотнула воду, пытаясь хоть немного приглушить головную боль и панику.       — Всё… всё рассказал?       Её взгляд метался по лицу Канева, пытаясь уловить хоть малейший намёк на осуждение или гнев, но видела лишь сочувствие и тревогу.       — Он сказал, что ты сильно напилась и была очень расстроена из–за Анатолия, — медленно проговорил Сергей, словно подбирая слова. — Он боялся оставлять тебя одну, вот и попросил меня присмотреть.       Таня выдохнула с облегчением. Значит, Антон проявил благоразумие и не стал раскрывать всю правду. Но это облегчение было лишь мимолётным. Ей всё равно было невыносимо стыдно за своё поведение. Она подвела Сергея, Антона, и саму себя.       — Прости меня, Серёж, — прошептала она, опустив глаза. — Я не должна была так напиваться и вести себя как… как последняя дура. Спасибо, что заботитесь обо мне.       В глазах Сергея появилось тепло. Он присел на край кровати и взял её руку в свою.       — Не говори так, Тань. Мы все совершаем ошибки. Главное — извлечь из них урок. И знай, мы всегда рядом. Что бы ни случилось.       После данных слов, самый главный вопрос начал терзал её сознание: что будет с их дружбой с Сергеем, если он узнает правду? Сможет ли он когда–нибудь простить её за предательство? Ведь это равносильно тому, если бы Сергей переспал с Василисой. От этой мысли у Логиновой перехватило дыхание, словно она нырнула в ледяную воду. Тошнота подкралась и засела в горле, горький привкус желчи обжёг язык.       Она резко подскочила с кровати и, обернувшись в одеяло, побежала в ванную комнату. С трудом успев добежать до унитаза, её вырвало. Спазмы сотрясали тело, голова раскалывалась от боли и отвращения к себе. Закончив, она обессиленно опустилась на кафель рядом с унитазом, прислонившись спиной к холодной стене.       В ванной появился Сергей.       — Тебе плохо? — обеспокоенно спросил он, присаживаясь рядом на корточки.       Таня подняла на него уставшие глаза.       — Сейчас мне плохо, как никогда, но всё пройдёт, — прошептала она, комментируя больше своё душевное состояние, нежели физическое.       Ей отчаянно хотелось с кем–то поделиться, но признаться Сергею в случившемся она не могла.       «Мне необходимо поговорить с Антоном и объяснить своё поведение», — думала Таня, глядя в одну точку. «Конечно, в любой другой ситуации я бы поступила иначе, начала бы избегать парня, но это другой случай. Это не просто парень, а сын моего лучшего друга».       Логинова была уверена, ну по крайней мере надеялась, что Антон поймёт её. Она знала, что поступила неправильно, и ей предстояло исправить эту ошибку, чего бы это ни стоило.       Таня медленно приподнялась, опираясь на стену, и промыла лицо холодной водой. Вернувшись в комнату, она почувствовала себя немного лучше, но тяжесть на душе никуда не делась.       — Антон ещё здесь? — тихо спросила она, избегая смотреть Сергею в глаза.       — Нет, он уже уехал на работу, — ответил Канев, всё ещё сохраняя участливое выражение лица.       — На работу… конечно, — тихо проговорила Логинова. — Он ведь всё ещё ассистент моего… супруга. — Она нервно рассмеялась, и этот звук прозвучал фальшиво даже для неё самой. — Надеюсь, после того, как мы с Толиком окончательно разведёмся, это никак не отразится на Антоне. Ведь, по сути, это я уговорила его взять парня на работу.       Канев внимательно наблюдал за ней, словно пытаясь понять, что скрывается за её словами.       — Не переживай, кисуль. Анатолий выше этого. Да и Антон у меня парень с головой, он сам себя в обиду не даст. А что касается работы, то я уверен, он проявит себя с лучшей стороны, и его профессиональные качества не зависят от того, с кем он общается. Не бери дурного в голову. И вообще, тебе нужно отдохнуть. Приляг, а я пока приготовлю тебе что–нибудь поесть.       Логинова кивнула, прикрывая глаза. Ей действительно хотелось просто лечь и провалиться в беспамятство, но вдруг возникшая тревога за дочь не дала покоя. Дождавшись, когда Сергей выйдет из комнаты, она нашарила рукой на тумбочке свой телефон и, с замиранием сердца, отключила «режим полёта». Экран тут же ожил, замигав десятками уведомлений. Пропущенные звонки от Толика, гневные сообщения, полные обвинений и угроз, смешались с тревожными сообщениями от Василисы. Сердце забилось быстрее.       «Мам, ты где? Всё ли у тебя в порядке? Я волнуюсь!» — писала она.       Таня почувствовала укол вины. В своём эгоистичном горе она совсем забыла о самом близком человеке. Она судорожно пролистала сообщения от Толика, стараясь не вникать в их содержание. Главное сейчас – Вася. Что он успел ей наговорить? Знала ли она о разладе между родителями? Как она вообще себя чувствует, оставшись одна? Татьяна почувствовала, как к горлу подступает ком. Нужно срочно домой.       Наспех натянув вчерашнюю одежду, пропахшую табачным дымом и запахами дешёвого бара, Логинова вышла из комнаты. Блузка была помята, юбка небрежно застёгнута, а на чулках виднелись предательские затяжки. Она на ходу накидывала пальто, едва попадая рукавами в проймы, и с трудом втискивала ноги в сапоги, покрытые грязными разводами. Чёрт, что она вчера с ними вытворяла? В голове всплыл смутный образ: кажется, она их сняла и сбросила на пути к подъезду Сергея. Стыд накатил новой волной.       Из прихожей она крикнула Каневу:       — Серёж, спасибо, но мне пора домой, Вася волнуется. Я вчера отключила телефон и совсем со своими страданиями забыла предупредить её, что не приеду. Она, наверное, места себе не находит.       Голос дрожал, выдавая её панику и вину. Она чувствовала себя последней эгоисткой, зацикленной на своих проблемах и совершенно забывшей о дочери.       Сергей появился в дверях кухни, держа в руках тарелку с бутербродами. На его лице читалось искреннее беспокойство.       — Кисуль, может, позавтракаешь хотя бы? И куда ты в таком виде? Я могу подвезти.       — Нет, Серёж, спасибо, правда. Я должна срочно ехать. Вася одна… Ты же знаешь, какая она у нас впечатлительная. А я тут пропала на целые сутки, даже не позвонила. Сама себе места не нахожу. Подвозить не надо, такси вызову. Ещё раз спасибо за всё. Береги себя.       Логинова поспешно чмокнула подошедшего Канева в щеку, подхватила сумочку и выскочила из квартиры, оставив Сергея с немым вопросом в глазах.       Уже на улице, вдыхая прохладный воздух, она почувствовала себя немного лучше. Но тяжесть на душе оставалась. В такси она лихорадочно набирала номер дочери, надеясь, что та ответит. Каждый гудок отдавался болезненным эхом в её голове.       «Васенька, пожалуйста, возьми трубку,» — мысленно молила она, глядя в окно на проплывающие мимо дома и лица.       Но Василиса так и не взяла трубку. Спустя полчаса безуспешных попыток дозвониться до дочери, такси наконец остановилось у дома Логиновых. Татьяна заметила машину Анатолия, припаркованную неподалёку. Значит, разговор с мужем неизбежен, и он вряд ли будет приятным. Собравшись с духом, она глубоко вздохнула и открыла дверцу. Сейчас важнее всего увидеть дочь и постараться всё ей объяснить.       Войдя в дом, Татьяна сняла пальто и повесила его в шкаф. Разувшись, она прошла в гостиную, надеясь застать там Васю. Но вместо дочери в кресле сидел Анатолий с бокалом виски в руке.       — Ну и где ты шлялась? — процедил он, даже не взглянув на неё.       Кровь ударила Татьяне в голову. Она с трудом сдержалась, чтобы не наброситься на него с упрёками.       — Где Вася? — спросила она, стараясь говорить как можно спокойнее.       Анатолий откинулся на спинку кресла и усмехнулся.       — О, так теперь тебя интересует местонахождение нашей дочери? Вчера, кажется, тебе было на всех наплевать. Василиса даже собиралась звонить в полицию и заявлять о твоём исчезновении.       — А ты что ей сказал? — взорвалась Татьяна. — Ты рассказал нашей дочери, что её отец и дня не может сдержать свой член, чтобы не залезть в трусы очередной секретарше?       Анатолий вскочил с кресла, расплёскивая виски.       — Да как ты смеешь? Я старался её оградить от этой грязи! А ты… Ты где была, пока дочь сходила с ума от беспокойства? С кем кувыркалась, пока я тут места себе не находил?       — С кем надо, с тем и кувыркалась! — выкрикнула Татьяна, чувствуя, как внутри нарастает истерика. — И знаешь, мне было хорошо! Очень хорошо! Хоть кто–то проявил ко мне человеческое участие, когда ты, мерзавец, развлекался со своей секретаршей прямо в офисе!       Анатолий побагровел. Ярость исказила его лицо.       — Ты… ты шлюха! Я всегда это знал! Просто не было доказательств! Ты хоть понимаешь, что ты говоришь? Ты же мать!       — Да, я мать! — взвизгнула Татьяна. — Мать, которую ты предал! Мать, которая заслуживает счастья! А знаешь что? Даже если и так, это тебя больше не касается. Я подаю на развод!       Анатолий вдруг расхохотался, противно и злобно. Смех его отдавался гулким эхом в гостиной, словно предвещая бурю.       — Развод? Да пожалуйста! Ты думаешь, я снова буду тебя уговаривать остаться? Ошибаешься, голубушка. Только вот ты, похоже, забыла, на чьей земле стоишь. Этот дом, этот бизнес – всё моё. Ты останешься на улице, без копейки в кармане. Кто ты без меня? Никто!       Он подошёл к ней вплотную, нависая сверху. В глазах плескалась неприкрытая злоба.       — И не мечтай получить хоть что–то от бизнеса. Юристы у меня лучшие, они тебя раскатают в блин. А вот потом я посмотрю, кому ты такая будешь нужна, старая, потасканная и без денег. Пустое место свято не бывает, Тань. Не пройдёт и дня, как вместо тебя будет другая, молодая, энергичная. Ты скоро забудешь, что такое шёлк, а вот я уверен, что никогда не забуду вкус молодой плоти.       Ярость вскипела в Логиновой мгновенно. Она со всей силы влепила Анатолию пощёчину. Его голова дёрнулась в сторону, на щеке вспыхнул алый след. Не ожидая такой реакции, он опешил на мгновение, а затем его глаза налились кровью. Схватив Татьяну за плечи, он грубо толкнул её, и она, потеряв равновесие, упала на пол. Не успела она подняться, как Анатолий замахнулся и ударил её в лицо. Татьяна вскрикнула от боли, чувствуя, как во рту появился привкус крови.       В этот момент из–за угла выбежала Василиса. Её лицо было мокрым от слёз, глаза покраснели и опухли. Увидев родителей, дерущихся в гостиной, она замерла в ужасе.       — Что вы делаете? Вы совсем с ума сошли?! — пронзительно закричала она, бросаясь к матери. — Мама, мамочка!       Василиса упала на колени рядом с Татьяной, обнимая её и пытаясь защитить от отца.       — Папа, прекрати! Как ты можешь?!       Анатолий отшатнулся, словно очнувшись от наваждения. Вид плачущей дочери отрезвил его. Он опустил руки, и ярость постепенно сменилась растерянностью.       — Василиса… Я… Я не хотел, — пробормотал он, глядя на дочь полными вины глазами.       Но Василиса не слушала его. Она продолжала обнимать Татьяну, прижимаясь к ней и шепча слова утешения.       — Мама, всё будет хорошо. Я с тобой.       Татьяна, приходя в себя, с трудом села на полу, прислонившись к дивану. Боль пульсировала в щеке, губа была разбита. Она посмотрела на Василису, на её заплаканное лицо, и почувствовала, как сердце разрывается от боли. Не от физической боли, а от душевной. От того, что её дочь стала свидетельницей этого ужасного скандала. От того, что она, мать, не смогла оградить её от всего этого.       — Васенька, — прошептала она, гладя её по голове. — Всё кончено. Всё кончено.       Василиса подняла на мать заплаканные глаза. В них читался испуг, боль и какое–то детское непонимание происходящего. Она не хотела верить, что её идеальный мир, казавшийся таким прочным и незыблемым, рухнул в одночасье. Родители, всегда такие любящие и заботливые, превратились в чужих, озлобленных людей, готовых разорвать друг друга на части.       Анатолий стоял, опустив голову, и смотрел на них, словно издалека. Кажется, до него наконец дошло, что он натворил. Вина и стыд медленно вытесняли ярость, оставляя после себя лишь пустоту и осознание непоправимости случившегося. Он протянул руку к Василисе, но она отшатнулась, как от огня. Этот жест стал для него последней каплей. Он развернулся и, не говоря ни слова, вышел из комнаты, хлопнув дверью так, что задрожали стёкла.       В гостиной повисла тишина, нарушаемая лишь тихим всхлипыванием Василисы. Татьяна с трудом поднялась на ноги, опираясь на диван. Каждый шаг отдавался болью в теле, но боль душевная была во сто крат сильнее. Она подошла к дочери и обняла её крепко–крепко.       — Милая моя, всё будет хорошо. Правда, — шептала она, стараясь придать голосу уверенность, хотя внутри бушевала буря. — Мы разводимся, Васенька. Я знаю, это тяжело, но так будет лучше для всех нас.       Василиса подняла на неё заплаканные глаза.       — Но почему, мам? Что случилось? Вы же любили друг друга…       Татьяна вздохнула, понимая, что пришло время сказать правду, пусть и горькую.       — Любили… когда–то. Но знаешь, иногда люди меняются. Иногда их пути расходятся. Мы пытались сохранить семью, но, похоже, между нами давно всё кончено. Мы оба были слишком слепы, чтобы признать это раньше. Боролись за то, за что не стоило бороться.       Василиса вытерла слёзы тыльной стороной ладони.       — Что будет дальше, мам? Где ты будешь жить?       Логинова взяла её лицо в свои руки.       — Я перееду. Найду себе небольшой дом, может быть, недалеко отсюда. Если ты захочешь, ты можешь переехать со мной. Мы начнём всё с чистого листа, вместе.       Василиса на мгновение задумалась, а потом покачала головой.       — Нет, мам. Спасибо, конечно. Но я уже взрослая. Мне пора жить самостоятельно. Да и университет… мне нужно что–то поближе к нему.       Татьяна с грустью посмотрела на дочь. Она понимала её, но в то же время ей было больно осознавать, что Василиса так быстро выросла.       — Хорошо, Вась. Как скажешь. Но знай, что я всегда буду рядом. Всегда готова помочь, поддержать. Ты самое дорогое, что у меня есть.       Василиса крепко обняла мать.       — Я знаю, мам. Я тоже тебя очень люблю.       После долгой паузы Татьяна отстранилась и посмотрела на Василису с лёгкой улыбкой.       — Пожалуй, мне пора собирать вещи. Я думаю, лучше уйти отсюда сегодня же.       Она поднялась и направилась к выходу из гостиной, оставив Василису одну в тишине. Каждый шаг отдавался болью, напоминая о произошедшем, но Логинова шла вперёд, полная решимости начать новую жизнь.       Она вошла в спальню, где ещё витал запах его парфюма, запах предательства. С тяжёлым сердцем Татьяна начала собирать свои вещи, складывая их в дорожную сумку. Каждая вещь, каждая фотография напоминала о счастливых днях, которые, казалось, были так давно. Но она не позволила себе сломаться. Впереди её ждали судебные разбирательства с Анатолием, разъяснения с Антоном и всё то, к чему привели сорок три года её «роскошной» жизни.              

***

      Илона.       После бессонной ночи, проведённой за штопкой дыр в криминальных телах, Илона мирно посапывала в своей кровати. Вечерний разговор с Ниной, обрывки фраз и испепеляющий взгляд Веселовой никак не хотел покидать сознание, уставшее от крови и боли. Всю ночь, стараясь забыть о Нине и о том, что когда–то они были близки, Абрамова пыталась зарыться в работе, в стерильный хаос операционной, лишь бы не видеть перед собой лицо, полное разочарования.       Сквозь крепкий сон без сновидений прозвенел настойчивый звонок в дверь. Илона открыла глаза, раздражённо застонала и нехотя выбралась из–под тёплого одеяла. Проклиная всех «особо важных» пациентов и Маркушу заодно, она накинула шёлковый халат и, шаркая тапочками по паркету, направилась к двери. В глазах ещё стояла пелена сна, а в голове билась одна мысль:       «Кому приспичило увидеть её сегодня?»       Она подошла к двери и, не глядя в глазок, открыла её. Перед ней стояла Таня с дорожной сумкой в руке. На лице женщины застыло выражение виноватой решимости. Взгляд бегал, словно Таня готовилась к худшему приёму.       — Здравствуй, Илон, — тихо произнесла Таня, опуская глаза.       Илона удивлённо смотрела на Логинову, не сразу узнавая в ней ту уверенную и всегда безупречно одетую женщину, какой она знала Таню. И тут взгляд зацепился за едва заметный след на губе, будто от недавнего удара.       — Привет, — ответила Илона, стараясь скрыть растерянность.       Таня кивнула в сторону квартиры и тихо спросила:       — Можно я…?       Жестом она выразила своё желание войти. Илона кивнула, отступая в сторону:       — Да, да, конечно, проходи. У тебя что–то произошло?       Логинова вошла в квартиру, не поднимая глаз.       — Я развожусь с Толиком, — выпалила она, словно боясь передумать.       Илона прикрыла дверь.       — Пройдём на кухню. Чай будешь?       Илона прошла на кухню, Таня, молча кивнув, последовала за ней. Кухня была светлой и просторной, с минималистичным дизайном. Абрамова поставила чайник, достала две чашки и пакетики с чаем. Логинова села за стол, обхватив себя руками, словно пытаясь согреться. Её глаза были красными и опухшими, выдавая пережитые слёзы.       Пока закипал чайник, Таня вкратце рассказала о том, что последние несколько лет были адом. Все попытки сохранить брак с Толиком провалились. Измены Толика только усугубляли ситуацию. Она замолчала, когда Илона поставила перед ней чашку с горячим чаем. Сделав глоток, Таня продолжила дрожащим голосом:       — Я ударила его, Илон. Впервые в жизни. Он ударил меня в ответ. И тогда я поняла, что это конец. Уже по–настоящему. — В её глазах стояли слёзы. — Ты бы видела взгляд Васи… Я никогда не видела в её глазах столько страха. Какой пример я подаю дочери? Не удивительно, что она в свои восемнадцать лет связалась со взрослым мужчиной.       Абрамова слушала, внимательно наблюдая за Таней. Она знала, что сейчас главное – просто быть рядом, не перебивать и не осуждать.       — Ты не виновата в поступках Василисы. Она сама принимает решения. И ты не должна себя винить за то, что произошло между тобой и Анатолием. Ты пыталась, ты боролась. Но иногда нужно уметь отпустить.       Илона замолчала, глядя в окно. Слова утешения, которые она произносила для Тани, эхом отдавались в её собственной душе.       «Отпустить…»       Как легко это говорить. Образ Нины, с её растерянным взглядом внезапно возник перед глазами. Сердце болезненно сжалось. Да, нужно уметь отпускать, твердила она себе. Но на деле это оказывалось непосильной задачей.       Чай остывал в чашке. Илона вспомнила вечер, своё признание, испепеляющий взгляд Веселовой. Она могла бы всё исправить, промолчать, продолжать жить в тени, довольствуясь редкими встречами и случайными прикосновениями. Но она выбрала честность, выбрала шанс на взаимность. И проиграла.       «Смогу ли я отпустить Нину?» — спрашивала себя Илона, глядя на заплаканное лицо Тани.       Сможет ли она когда–нибудь забыть тот вечер, тот взгляд, ту боль, которая до сих пор пульсировала в груди? Или ей суждено вечно жалеть о том, что она рискнула, открылась, призналась? Ответ на этот вопрос она не знала.       Абрамова вздохнула и вернулась к реальности. Таня всё ещё сидела за столом, опустив голову. Вдруг её плечи затряслись от беззвучных рыданий. Через несколько минут, успокоившись, она подняла заплаканные глаза на Илону.       — Я… Я не знала, куда идти. Хотела снять номер в отеле, но Толик заблокировал все мои счета. До развода я не могу получить доступ к деньгам. У меня есть свой вклад, но снять можно только через две недели. Могла бы поехать к Серёже, но там Антон… А я не могу с ним видеться, потому что… — Таня запнулась, не решаясь закончить фразу.       Илона нахмурилась, не понимая.       — Потому что что?       Логинова подняла на неё взгляд, полный стыда и вины.       — Потому что я переспала с ним.       Илона откинулась на спинку стула, поражённая.       — Ты переспала с Антоном?       В голове Абрамовой это совершенно не укладывалось. Таня… та самая Татьяна Логинова, строгая, правильная, образцовая, всегда держащая лицо и соблюдающая все правила приличия. И вдруг – измена мужу и связь с Антоном, сыном её лучшего друга. Мир перевернулся с ног на голову.       Илона молчала, переваривая услышанное. Она знала, что сейчас Тане нужна поддержка, а не осуждение, но шок сковывал её. Она никогда не думала, что за безупречным фасадом Логиновой скрывается такая буря страстей и метаний.       — Я не знаю, как это произошло, Илон. Все эти годы, пока Толик унижал меня, изменял, я чувствовала себя абсолютно одинокой. А Антон… Он просто стал для меня глотком свежего воздуха. Мы, точнее, я выпила лишнего, и всё случилось. Я ненавижу себя за это, но ничего не могу изменить.       Таня снова заплакала, закрыв лицо руками. Илона подошла к ней и обняла. Впервые за долгое время она почувствовала, что не одна в этом мире страданий и боли. У каждого свои скелеты в шкафу, свои тайны и свои слабости.       — Оставайся у меня, Тань. Сколько нужно, столько и живи. Я всегда рада тебе, — тихо сказала Илона, стараясь придать своему голосу уверенность. — Разберёмся со всем. Главное сейчас – успокоиться и не принимать поспешных решений.       Таня отстранилась от Илоны и вытерла слёзы тыльной стороной ладони.       — Спасибо, Илон. Я… Я понимаю, что мы с тобой никогда не были так уж близки. Скорее, приятельницы. Но сейчас… сейчас я просто не знала, куда ещё податься. Ты всегда казалась мне сильной, независимой… Мне было страшно попросить, но я рада, что ты есть.       Илона нежно улыбнулась.       — Знаешь, Тань, сильной кажутся все, кто хорошо умеет скрывать боль. У меня тоже хватает скелетов в шкафу. И да, мы не были закадычными подругами, но это не значит, что я не готова помочь. Тем более в такой ситуации. Перестань себя винить во всём. Все мы делаем ошибки.       Логинова кивнула, с благодарностью глядя на Илону. Она чувствовала, как тяжёлый груз постепенно покидает её плечи. На душе становилось немного легче от осознания, что она не одна, что есть человек, готовый её выслушать и поддержать. Внезапно она вспомнила о сумке, оставленной в прихожей.       — Слушай, а где я могу её поставить? — спросила она, указывая взглядом в сторону коридора. — Там не очень много вещей, но…       — Оставь её пока там. Потом разберём. Сейчас тебе нужно поесть и отдохнуть. Что ты предпочитаешь на обед? Может, что–то лёгкое? Салат, суп?       Таня пожала плечами.       — Что угодно. Я абсолютно не голодна. Скорее, морально истощена.       Илона внимательно посмотрела на неё.       — Хорошо. Тогда я приготовлю что–нибудь лёгкое, а ты пока прими душ. Тебе станет лучше. Ванная там, в конце коридора. Полотенца в шкафу. Чувствуй себя как дома.       Логинова благодарно кивнула и поднялась со стула. Илона проводила её взглядом, чувствуя странную смесь сочувствия и восхищения. Она всегда считала Таню идеальной, недосягаемой. И вот, эта идеальная женщина стояла перед ней, разбитая, сломленная, признающая свои ошибки. В этот момент Абрамова почувствовала к ней искреннюю симпатию и желание помочь. Она твёрдо решила, что сделает всё возможное, чтобы поддержать Таню в этот сложный период её жизни.              

***

      Ночь и правда обещала быть интересной. Илона чувствовала это нутром. Оставив Логинову «хозяйничать» в своей квартире, она поспешила в клинику для «особых» клиентов. Едва ли не бегом она преодолела короткое расстояние, отделявшее её от подпольной лечебницы.       Забежав в раздевалку, Абрамова быстро переоделась в медицинскую форму, привычно затянув узел на поясе. Не успела она застегнуть последний крючок на халате, как в дверь постучали.       — Илона Николаевна, вы здесь? — послышался хрипловатый голос Александра Петровича.       Дверь приоткрылась, и в проёме показалась голова старого хирурга–ортопеда, от которой отчётливо пахло спиртом.       — А, вот и вы. Ну что, голубушка, намылились? Наш «особый» пациент прибыл. Человечек Ерша. Говорят, там калибр серьёзный. Пора на операцию, Илона Николаевна. Самое время тряхнуть стариной.       Илона вздохнула, стараясь скрыть раздражение.       — Александр Петрович, я вас умоляю, никаких «голубушек» и «стариной». Давайте по делу. Какое ранение?       — Да откуда ж мне знать? — отмахнулся Петрович. — Я ж его только мельком видел. Говорят, огнестрел. Но вы ж у нас волшебница, со всем справитесь. Не впервой вам таких латать. Ждут нас уже там, в операционной. Пойдёмте, а то Лёнька Ёрш ждать не любит.       Илона кивнула и, поправив медицинскую маску на лице, решительно двинулась к выходу.       — Иду, Александр Петрович. Только вы, пожалуйста, не напивайтесь до потери пульса. Ваша помощь ещё может понадобиться.       — Да вы что, Илон Николаевна, обижаете! — заплетающимся языком протянул Петрович. — Я сегодня как стёклышко! Только для храбрости, чайную ложечку в кофе… и всё! Ну, пойдёмте уже, а то Ёрш терпеть не станет.       Они двинулись по длинному коридору, мимо тускло освещённых кабинетов, из–за дверей которых доносились приглушённые стоны и шёпот. Петрович, пошатываясь, плёлся следом за Абрамовой, стараясь не отставать. Наконец, они подошли к двери с табличкой «Операционная №3». Петрович распахнул дверь, и Илона шагнула внутрь.       Она словно попала на блатную сходку. Вокруг операционного стола столпилось не меньше десятка человек. В центре этой группы возвышался мужчина, одетый в дорогой, но слегка помятый костюм. Тяжёлый взгляд исподлобья, мясистый нос и бритая голова выдавали в нём криминального авторитета. Это был Лёнька Ёрш, собственной персоной. Рядом с ним стоял Герман Ефимович, в неизменном костюме–тройке и с сальной улыбкой на лице. Илону захлестнуло возмущение. Какие санитарные нормы, когда в операционной, как на проходном дворе?       — Что здесь происходит?! — рявкнула она, даже не пытаясь скрыть гнев. — Вы что, не понимаете, где находитесь? Это операционная, а не курилка! Всем вон!       Все взгляды обратились на неё. Герман Ефимович, осклабившись, указал на Илону:       — Лёнь, знакомься, вот наша спасительница, Илона Николаевна Абрамова, лучшая из лучших!       — Прекратите этот цирк! — оборвала его Абрамова. — Я не собираюсь ни с кем знакомиться. Всем немедленно покинуть операционную!       Ёрш нахмурился, явно не привыкший к такому тону.       — Ты это сейчас кому сказала, докторша?       — Всем! — отрезала Илона. — Меня не волнует, кто вы такие. Здесь стерильность! Это моя операционная, и я плевать хотела на ваши связи и авторитеты. Моя задача – спасти пациента, и я не позволю вам этому помешать!       Ёрш несколько секунд сверлил её взглядом, а потом вдруг расплылся в ухмылке.       — Ну, дерзкая! Зауважал, доктор. Ладно, держись, Акула, скоро встретимся.       И он махнул рукой, приказывая своим людям выйти. Как только последний из незваных гостей покинул операционную, Абрамова облегчённо вздохнула. Наконец–то она смогла увидеть того самого грозного контрабандиста… Точнее, ту самую.       На операционном столе лежала женщина. Илона не ожидала увидеть здесь даму, тем более в таком состоянии. Лицо у неё было красивое, волевое, с чётко очерченными скулами и густыми тёмными бровями. Волосы, коротко стриженные, торчали в разные стороны. Илона отметила татуировку на её шее – стилизованное изображение акулы, отсюда, видимо, и прозвище. Но сейчас всё её внимание было сосредоточено на другой части тела. Судя по багровому пятну на операционной простыне, пуля угодила ей… в ягодицу. Абрамова невольно улыбнулась. Вот тебе и «серьёзный калибр».       Подоспевший к столу Петрович слегка хохотнул, взглянув на поражённое место.       — Ну, Илона Николаевна, как в воду вы смотрели! Действительно, задницу придётся зашивать. А я–то думал…       Он осёкся, понимая, что не стоит продолжать в присутствии пациентки. Женщина приоткрыла глаза и, увидев Абрамову, слабо улыбнулась.       — Докторша, значит? Ёрш сказал, ты лучшая. Надеюсь, не врёт. И чтоб шрам был аккуратный, а то в купальнике не покрасуешься!       Илона подошла ближе, внимательно осматривая рану.       — Постараюсь. Но главное сейчас – извлечь пулю и остановить кровотечение. Давненько мне не приходилось заниматься такой… специфической хирургией, — Илона иронично усмехнулась. — Акула ты, конечно, знатная. А зовут–то тебя как?       Женщина хмыкнула.       — Лада. Акула – это так, для друзей и врагов. Имя у меня вполне себе обычное. — Она подмигнула Илоне. — Только ты смотри, не перепутай, что там зашивать. А то Ёрш потом голову оторвёт.       Абрамова нахмурилась.       — Если бы мне было интересно, что Ёрш оторвёт, я бы не работала в этой дыре. Лада, я профессионал. Моя задача – спасти твою задницу, в прямом смысле этого слова. А остальное меня не касается. Так что расслабься и доверься мне, — сказала Илона и, склонившись над ухом пациентки, добавила: — И не флиртуй со мной, когда у тебя пуля в ягодице. Это не очень–то сексуально.       Лада усмехнулась и закрыла глаза.       — Как скажешь, докторша. Делай, что должна. А я пока полежу, помечтаю о пляже и коктейлях.       Илона решительно взялась за дело.       — Александр Петрович, скальпель, зажим, антисептик! — команды звучали чётко и уверенно.       Петрович, к счастью, держался на ногах, хоть и немного заплетался в движениях. Он ассистировал, подавая инструменты и бормоча что–то невнятное под нос. Рана оказалась довольно глубокой, но жизненно важные органы не задеты. Аккуратно, миллиметр за миллиметром, Абрамова извлекала пулю.       — Ну что, Лада, как самочувствие? Держишься? — спросила Илона, не отрываясь от работы.       — Терпимо, докторша. Но если ты сейчас сделаешь больно, я тебя укушу, — прохрипела Лада.       Илона усмехнулась:       — Только попробуй. Я знаю пару приёмов, как усмирить хищника.       Лада приоткрыла один глаз и с придыханием ответила:       — Заинтриговала… Может, после операции покажешь?       — Не зарекайся, Акула. Сначала нужно выжить, — отрезала Илона, стараясь не показывать, что ей льстит такое внимание.       Операция шла своим чередом. Илона накладывала швы, стараясь сделать их максимально аккуратными.       — Знаешь, Лада, у тебя потрясающая… э-э… мускулатура. Никогда ещё не зашивала такие ягодицы, — внезапно выдала Илона, и тут же мысленно себя отругала.       Лада рассмеялась:       — Приятно слышать, докторша. Может, это судьба? Хирург и контрабандистка… Вместе покорим мир!       — Только если мир будет состоять из операционных и пляжей, — ответила Илона, затягивая последний узел. — Всё, готово. Теперь пару дней постельного режима и – как новенькая, — объявила она, отходя от стола. Ладу перевезли в отдельную палату под усиленной охраной.       Выйдя из операционной, Абрамова увидела напряженные лица Ерша и его свиты. Герман Ефимович подобострастно заглядывал им в глаза.       — Ну что, докторша, как там наша девочка? — спросил Ёрш, нетерпеливо переминаясь с ноги на ногу.       — Жива будет. Пуля извлечена, рана зашита. Но ей нужен покой и уход. И никакой кутерьмы вокруг, — ответила Илона, глядя прямо в глаза криминальному авторитету.       — Молодец, докторша. Сделала, как надо. С меня причитается. Герману Ефимовичу скажешь, что тебе нужно, — произнес Ёрш, и, кивнув своим людям, удалился.       Маркуша, просияв, подскочил к Илоне:       — Илона Николаевна, вы чудо! Просто чудо! Говорите, чего желаете? Премия, отпуск, новая машина? Всё к вашим услугам!       Абрамова устало вздохнула.       — Герман Ефимович, мне ничего не нужно. Просто дайте мне спокойно работать и не нарушайте стерильность в операционной. И, пожалуйста, скажите Леониду, чтобы он больше не присылал мне пациентов с пулей в заднице. У меня и без этого хватает работы, — сказала она, развернулась и направилась в свою ординаторскую, мечтая только об одном – выпить чашку крепкого кофе и забыть этот безумный вечер как страшный сон. Но что–то подсказывало ей, что спокойной жизни после знакомства с Лёнькой Ершом и Акулой ей ждать не стоит.              

***

      Сергей.       Октябрьское солнце пробивалось сквозь пелену серых облаков, окрашивая опавшую листву в оттенки бронзы и багрянца. Ветер, пронизывающий и колкий, срывал последние листья с деревьев, устилая ими мокрый асфальт городских улиц. Осень властвовала в городе, окутывая его дымкой меланхолии и предвкушения грядущих изменений.       В просторной студии Сергея Васильевича царила творческая суета. Модели, словно экзотические птицы, застыли в изысканных вечерних платьях, ожидая его вердикта. Шуршание шёлка, звон ножниц, приглушённые голоса – всё сливалось в гармоничный гул, создавая атмосферу сосредоточенности и напряжения. Сергей, с иголками в зубах, внимательно осматривал каждый наряд, внося последние штрихи, добиваясь безупречности. Он был одержим своей работой, стремясь к совершенству в каждой детали.       Вот оно, последнее платье – квинтэссенция его вдохновения. Глубокий изумрудный бархат облегал точёную фигуру модели, подчёркивая её грацию. Вырез на спине манил своей откровенностью, а длинный шлейф, расшитый бисером, мерцал в свете софитов. И украшение! Колье с крупными сапфирами, выбранное ранее, казалось, идеально дополняло образ. Но… что–то было не так. Сергей прищурился, всматриваясь в лицо модели. Сапфиры! Они меркли на фоне её фарфоровой кожи, делали её лицо блеклым и безжизненным. Это был провал. Он не учёл типаж модели, её цветотип. Сапфиры ей категорически не шли.       Канев вздохнул. До показа оставалось всего несколько дней, времени на исправление почти не было. Единственным выходом было срочно заменить украшение. А это означало – снова ехать в «GoldStars», снова встречаться с Фёдором. Мысль об этом заставила его внутренне содрогнуться. После вчерашнего инцидента, после того, как его собственное тело предательски отреагировало на близость Анисимова, ему казалось, что Фёдор теперь считает его извращенцем. Что он думал, когда почувствовал это? Отвращение? Презрение? Сергей не мог отделаться от чувства стыда и неловкости. Ему не стоило показывать Анисимову, что тот вызвал в нём возбуждение. Он выставил себя полным идиотом.       Оставив ассистентов в студии наедине с мучительным выбором – оставить сапфиры или нет – Сергей, словно беглец, выскользнул на улицу. Октябрьский ветер встретил его ледяным объятием, пробирая до костей. Он торопливо накинул пальто, словно пытаясь спрятаться не только от непогоды, но и от самого себя. Мысль о предстоящей встрече с Фёдором терзала его, как заноза.       У своей машины Сергей замер, словно наткнулся на невидимую стену. У капота, заложив руки в карманы джинсов, стоял Игорь. Встреча была совершенно некстати. Всё нутро Сергея сжалось в тугой комок. Сейчас, когда его мысли и чувства были и без того спутаны, последним, чего он хотел, было вновь сталкиваться с прошлым, полным боли и обид. Он почувствовал, как напряглись мышцы спины, а в висках застучала кровь.       Игорь обернулся, их взгляды встретились. В глазах парня не было привычной злобы, лишь какая–то непривычная усталость.       — Здравствуй, Серж, — тихо произнёс он, и этот тон показался Сергею ещё более зловещим, чем прежние угрозы.       Канев машинально коснулся губы, всё ещё ощущая фантомную боль от удара.       — Что тебе нужно, Игорь? Если ты пришёл закончить начатое, то… — Он не договорил, гордо вскинув подбородок. Он не собирался показывать свой страх, хотя внутри всё дрожало.       Игорь покачал головой, прерывая его.       — Нет, Серж. Я пришёл не для этого. В прошлый раз я допустил серьёзную ошибку. Я не должен был поднимать на тебя руку. Я… сожалею об этом. Обида за то, что ты меня бросил, пересилила здравый смысл. Я был зол, мне было больно, и я выместил это на тебе. Это было неправильно. Я понимаю, что ты, наверное, никогда меня не простишь, но я должен был это сказать.       В его голосе звучала искренность, но Сергей не спешил верить. Он смотрел на Игоря, пытаясь разгадать его истинные намерения. В памяти всплывали картины прошлого: их первая встреча, робкие признания в симпатии, счастливые дни, проведённые вместе, а потом – осознание, боль, отчаяние. Слишком много всего произошло между ними, слишком много слов было сказано, слишком много ран нанесено. Простить? По сути, из всего происходящего просить прощения должен и сам Канев. Наигрался с парнем и бросил его, действительно словно куклу для временных утех.       — Зачем ты мне это говоришь? — тихо спросил Сергей, стараясь скрыть дрожь в голосе. — Что тебе от меня нужно?       Игорь опустил взгляд. Видно было, что ему нелегко говорить.       — Я просто… я не могу так больше, Серж. Я живу с этим грузом, с этой злостью, с этим чувством вины. Я вижу тебя иногда в городе, и каждый раз меня словно кипятком обдаёт. Я не могу спать спокойно, зная, что сделал тебе больно. Я понимаю, что мои слова ничего не изменят, но мне нужно было их произнести. Просто, чтобы ты знал…       Игорь замолчал, поднял глаза на Сергея, и тот увидел в них неприкрытую боль. В этот момент, сквозь пелену обид и разочарований, Канев вдруг отчётливо осознал, как много они пережили вместе. Как много хорошего было между ними, пока чувства Канева не исказились под осознанием того, что игре пришёл конец. И вдруг, как вспышка, он понял, что и сам всё это время нёс в себе вину за то, как обошёлся с Игорем.       Игорь сделал шаг вперёд, и Сергей невольно отшатнулся.       — Я… я до сих пор люблю тебя, Серж. И от этого мне ещё хуже. Я знаю, это звучит безумно, после всего, что произошло. Но я не могу это в себе держать. Я пытался забыть, ненавидеть, но ничего не выходит. Ты засел у меня в сердце, как заноза.       Сергей молчал, чувствуя, как внутри нарастает буря противоречивых эмоций. Любовь Игоря, признание, прозвучавшее сейчас, казалось нелепым и неуместным. Слишком много воды утекло, слишком глубокие раны были нанесены. Будущее, о котором грезил Игорь, было невозможным, это Сергей знал наверняка.       — Игорь, — тихо произнёс он, стараясь сохранить спокойствие в голосе. — Нам нужно жить дальше. У каждого из нас свой путь. То, что было между нами… это осталось в прошлом. Мы оба изменились.       Игорь сглотнул, и Сергей увидел, как по его щеке скатилась слеза.       — Я знаю, — прошептал он. — Я понимаю, что после всего, что я натворил, я не могу рассчитывать на взаимность. Но… Серж, если в глубине души ты всё ещё чувствуешь ко мне хоть что–то… если где–то там, глубоко внутри, осталось место для меня… может быть, когда–нибудь… у нас будет шанс?       Сергей знал, что сейчас он должен быть жесток. Мягкость, надежда – это будет предательством по отношению к обоим. Он должен поставить жирную точку в их истории, чтобы у Игоря была возможность двигаться вперёд, найти своё счастье. Даже если это причинит ему боль.       — Нет, Игорь, — твёрдо сказал Сергей, глядя ему прямо в глаза. — Никакого «когда–нибудь» не будет. То, что я чувствовал к тебе, ушло. Я больше не люблю тебя. И я не хочу, чтобы ты питал напрасные надежды. Прости.       Сергей видел, как слова его, словно удар, обрушились на Игоря. Тот побледнел, и в его глазах отразилась вселенская скорбь. Несколько секунд они стояли молча, словно два изваяния, застывших в трагической позе. Ветер трепал волосы Игоря, срывал последние листья с деревьев, усиливая ощущение безысходности.       Наконец Игорь глубоко вздохнул, словно набираясь сил. Вытер рукавом слезу и, не поднимая глаз, произнёс:       — Я понимаю. Спасибо, что был честен. Я… я пойду и можешь не переживать, я больше не стану набрасываться на тебя.       Он развернулся и, не оглядываясь, медленно побрёл прочь, растворяясь в серой осенней мгле. Сергей смотрел ему вслед, чувствуя, как в груди сжимается ледяной комок. Ему было больно, но он знал, что поступил правильно. Давать ложную надежду было бы ещё большей жестокостью. Он наконец отпустил Игоря, и, кажется, Игорь отпустил его.       Канев забрался в машину, запустил двигатель и медленно выехал на дорогу. Мысли вновь вернулись к предстоящей встрече с Фёдором. После разговора с Игорем тревога, казалось, притупилась. Он понял, что нужно смотреть в будущее, а не жить прошлыми обидами и сожалениями. Но как справиться с этой неловкостью, с предательским желанием, которое он испытал вчера?       Он направил машину в сторону «GoldStars», надеясь, что Фёдор хотя бы не будет слишком презрительным. И что ему удастся быстро выбрать подходящее украшение и сбежать оттуда, не сказав лишнего слова. В конце концов, сейчас для него главное – спасти показ, а не разбираться в собственных запутанных чувствах.              

***

      Переступить порог кабинета Анисимова было сродни восхождению на эшафот. Сергей несколько раз глубоко вдохнул, пытаясь унять предательскую дрожь в руках. Наконец, собравшись с духом, он постучал. Сухое «Войдите» прозвучало как приговор. Канев открыл дверь и шагнул внутрь.       Фёдор сидел за своим массивным столом, погружённый в бумаги. Он поднял взгляд, и их глаза встретились. Взгляд Анисимова был непроницаемым, лишённым каких–либо эмоций. Ни презрения, ни отвращения, лишь холодная отстранённость. Сергей почувствовал, как кровь прилила к лицу.       — Сергей Васильевич, — произнёс Анисимов ровным голосом, откладывая бумаги в сторону. — Что привело вас ко мне? Я думал, вчера мы все вопросы решили.       — Да, Фёдор… эм… Александрович, — запнулся Канев, чувствуя себя полным идиотом. — Дело в том, что колье с сапфирами, которое я выбрал… оно не подошло к платью. Нужен другой вариант. Что–нибудь, что оттенит фарфоровую кожу модели, а не сделает её блеклой.       Анисимов нахмурился.       — Вы не могли это понять раньше? До показа осталось всего несколько дней. Но, хорошо, давайте посмотрим, что у нас есть. Только, пожалуйста, постарайтесь определиться быстрее. У меня много работы. — С этими словами он встал из–за стола и направился к витрине с украшениями, стараясь не смотреть в глаза Сергею. Вся его поза выдавала желание поскорее закончить эту встречу.       На самом же деле, напускное безразличие было лишь прикрытием. Знал бы Канев, как при виде него у Фёдора забилось сердце. Анисимов чувствовал несвойственную ему симпатию к мужчине, его одолевали сомнения и внутренняя гомофобия. Ему нравился этот элегантный, талантливый модельер, его утончённость и страсть к своему делу. Но признаться в этом даже самому себе было непросто. Он привык видеть себя исключительно в роли мужчины, привлекательного для женщин, и тут – такое потрясение.       Они стояли у витрины, перебирая колье и серьги. Фёдор предлагал варианты, стараясь сохранять нейтральный тон, но Канев чувствовал его напряжение. Наконец, взгляд Сергея упал на элегантное колье из белого золота с россыпью бриллиантов. Простое, но изысканное, оно идеально подходило к изумрудному платью.       — Вот оно! — выдохнул Сергей, и Фёдор невольно улыбнулся, увидев его воодушевление.       Случайно, выбирая серьги к колье, их руки соприкоснулись. Фёдор отдёрнул свою, словно обжёгшись, и отступил на шаг. Канев принял это за омерзение, подумав, что теперь Анисимов боится даже приближаться.       — Пожалуй, это всё, — сказал Сергей, стараясь скрыть разочарование. — Спасибо за помощь, Фёдор Александрович. Я заберу украшения завтра.       Он уже собирался уйти, когда Анисимов прервал его.       — Подождите, Сергей Васильевич. — Он подошёл ближе, нарушая личное пространство Канева. — Я должен кое–что вам сказать.       — Да я гей, — выпалил Сергей, не выдержав напряжения. — И я не скрывал это от вас. То, что вчера произошло, является следствием физиологии, и да, Фёдор, вы мне нравитесь. Но это не обязывает вас ни к чему. Я понимаю, что это может быть неприятно, и прошу прощения, если заставил вас чувствовать себя неловко. Я просто хотел, чтобы вы знали правду. Теперь я уйду и больше не потревожу вас своими чувствами. — Он развернулся, готовый бежать, но Фёдор схватил его за руку.       — Постойте, — сказал Анисимов, его голос дрожал. — Вы ошибаетесь. Мне не противно. Мне… просто нужно время, чтобы это осознать. Я не знаю, что чувствую, но вы мне интересны, Сергей. Очень интересны.       Сергей замер, не веря своим ушам. Сердце бешено колотилось в груди, готовое выпрыгнуть наружу. Он медленно повернулся, вглядываясь в лицо Фёдора, пытаясь прочитать в его глазах хоть какой–то намёк на правду. Там было смятение, неуверенность, но и что–то ещё, что заставляло надеяться.       — Что вы хотите этим сказать? — тихо спросил Сергей, боясь разрушить хрупкий момент.       Фёдор сделал глубокий вдох, словно собираясь с духом. Он отпустил руку Канева и сделал шаг назад, давая ему пространство.       — Я хочу сказать, что мне нужно время, чтобы понять, что происходит. Я никогда не думал о себе в таком ключе, и для меня это… ново. Но я не отрицаю, что вы мне интересны. И да, то, что произошло вчера… это было… неожиданно, но не отвратительно. Просто… неожиданно. Я не знаю, что будет дальше, Сергей Васильевич. Но я готов попробовать разобраться. Если вы, конечно, этого хотите.       Сергей смотрел на Фёдора, и внезапно, словно сквозь толщу воды, увидел, как тяжело даются ему эти слова. В каждом движении, в каждом взгляде читалось внутреннее сопротивление, борьба с самим собой. Он вспомнил, как мучительно проходило его собственное признание, как трудно было принять себя таким, каким он есть. И сейчас, глядя на Анисимова, он видел в нём отражение своей прошлой боли.       — Я понимаю, — тихо ответил Сергей, — и я готов ждать столько, сколько потребуется. Только не нужно себя ломать. Просто будьте честным с собой. Этого будет достаточно.       Он хотел отвлечь Фёдора от этих мучительных размышлений, перевести разговор в другое русло. Внезапно ему вспомнилась встреча с Игорем.       — Знаете, Фёдор Александрович, пока я шёл к вам, встретил Игоря… — начал он, наблюдая за реакцией Анисимова.       Фёдор резко вскинул голову. Имя бывшего любовника Сергея подействовало на него, как удар током. Он помнил ту историю, помнил гнев, который охватил его, когда он увидел, как парень избивает Канева. Он сам тогда чуть не убил Игоря, пытаясь защитить Сергея.       — И что ему от вас было нужно? — резко спросил Фёдор, в его голосе снова прозвучали стальные нотки. Он сжал кулаки, готовый сорваться. — Он вас не тронул, надеюсь? Если он хоть пальцем вас коснулся…       — Нет, нет, всё в порядке, — поспешил успокоить его Сергей, видя, как потемнело лицо Фёдора. — Он просто… извинился. Сказал, что сожалеет о случившемся и больше не потревожит меня. Представляете? Я даже не поверил своим ушам. Видимо, жизнь его побила, или повзрослел, не знаю. Главное, что теперь я могу не опасаться внезапных встреч в тёмных переулках.       Фёдор немного расслабился, разжимая кулаки.       — Значит, вам больше не понадобится моя помощь в занятиях борьбой? Печально, ведь мне понравилось, — усмехнулся он, и Сергей невольно залюбовался этой редкой, почти мальчишеской улыбкой.       — Да, похоже, вы теперь вне конкуренции, — ответил Сергей, стараясь скрыть волнение. — Боюсь, теперь вам придётся искать другие способы развлечься. Например, помогать мне выбирать украшения? У меня скоро ещё один показ, и боюсь, без вашего чутья мне не обойтись.       Анисимов прищурился, изучая лицо Сергея.       — Это можно устроить, — ответил он, и в его голосе проскользнула игривая нотка. — Но с одним условием. Вы сами будете оценивать, насколько хорошо я справляюсь с этой задачей. И оценка должна быть… объективной.       Сергей улыбнулся, почувствовав, как уходит напряжение. Он понял, что лёд тронулся, и теперь у них есть шанс. Не гарантия, конечно, но шанс. А это уже немало.       — Договорились, — ответил он. — Но тогда и вы должны будете оценивать мою работу. Объективно и беспристрастно. Без скидок на симпатию или какие–либо другие факторы. Только профессионализм и качество.       — Звучит честно, — кивнул Фёдор. — В таком случае, я думаю, мы можем попробовать. Но помните, Сергей Васильевич, я предупредил. Я буду строг.       — И я не жду меньшего, Фёдор Александрович, — парировал Сергей, и в его голосе звучала уверенность. — Я знаю, чего стою, и не боюсь критики. Особенно, если она конструктивна и направлена на улучшение результата.       Они ещё немного постояли в тишине, словно боясь нарушить хрупкое очарование момента. В воздухе витало напряжение, смешанное с робкой надеждой. Флирт был лёгким, ненавязчивым, но от этого ещё более волнующим. Сергей понимал, что они балансируют на грани, и не хотел торопить события. Возможно, впервые за долгое время, судьба подарила ему шанс на настоящее счастье, и он был готов ждать, сколько потребуется, чтобы не упустить его.