Игры "Шабаша"

      Татьяна.       Анатолий, словно потерянный, брёл по коридору, пока не остановился перед дверью спальни. С недавних пор они с Татьяной спали раздельно. Он постучал, не зная, чего ожидать.       — Да? — раздался приглушённый голос.       Он приоткрыл дверь и вошёл. Татьяна стояла у зеркала, нанося лёгкий утренний макияж. В полумраке комнаты её силуэт казался особенно хрупким и отстранённым.       — Можно?       Логинова кивнула, не поворачиваясь.       — Я… я хотел поговорить, — начал Анатолий, чувствуя, как пересыхает во рту.       — Я слушаю.       — Я не готов, — выдавил он, глядя на её отражение в зеркале.       Татьяна отложила кисточку и повернулась к нему. В её глазах не было ни удивления, ни злости – лишь усталость.       — Не готов? Не готов к чему, Толь? К тому, что всё кончено?       Анатолий сделал шаг вперёд, протягивая руку.       — Не готов отпустить тебя, Тань. Я… я люблю тебя.       Логинова вздохнула. От его слов не дрогнуло ни единой струнки в её душе. Сейчас они казались просто словами, заученной фразой, произнесённой в отчаянии. Скажи он это раньше, год назад, два, всё могло бы быть иначе. Но сейчас… сейчас было слишком поздно.       — Ты столько всего говорил, Толь, — тихо проговорила она. — Слова… Они ничего не значат.       — Я клянусь! — Анатолий приблизился, взяв её руки в свои. — Я клянусь, что больше никогда не взгляну на другую женщину. Я был слеп, я был дураком, но я понял, что ты – самое дорогое, что у меня есть. Дай мне шанс, Тань. У нас же есть Василиса…       — И что? — оборвала она его, вырывая руки. — Василиса будет счастлива видеть нас несчастными вместе?       — Нет! Но мы можем стать счастливыми снова! Нам просто нужно… нужно обратиться к семейному психологу. Поговорить, разобраться во всём.       Татьяна смотрела на него долгим, изучающим взглядом. В её глазах мелькнула тень сомнения. Возможно ли это? И желает ли она сама этого?       — Если ты хочешь… — произнесла она наконец, стараясь придать своему голосу хоть немного тепла. — …мы попробуем. Но я ничего не обещаю, Толь.       Анатолий, не веря своему счастью, расцеловал её руки.       — Спасибо, Тань! Спасибо тебе за этот шанс! Я не подведу тебя!       В комнате повисла зыбкая тишина, нарушаемая лишь прерывистым дыханием Анатолия. Логинова стояла неподвижно, словно каменная статуя, позволяя ему целовать свои руки, но не отвечая на его порыв. Она всё ещё не верила до конца в искренность его слов, в возможность перемен. Слишком глубоко засела в ней обида, слишком много было пережито за последние месяцы.       — Когда? — спросил Анатолий, отстраняясь и заглядывая ей в глаза. — Когда мы можем пойти к психологу? Я позвоню прямо сегодня, найду лучшего специалиста.       Татьяна нахмурилась. Эта его торопливость, эта показная готовность действовать здесь и сейчас, вызывала у неё подозрения. Неужели он действительно осознал свою ошибку, или это просто страх одиночества, страх потерять привычный комфорт?       — Не нужно спешить, — ответила она, отворачиваясь к зеркалу. — Дай мне время. Я должна подумать.       Анатолий сник. Он ожидал бурной радости, немедленного согласия, а получил лишь холодное «подумать». Но он не сдавался. Он знал, что ему предстоит долгий и трудный путь, но был готов идти по нему ради жены, ради их семьи.       — Хорошо, — тихо сказал он. — Я подожду столько, сколько потребуется. Просто знай, что я люблю тебя и готов сделать всё, чтобы вернуть твоё доверие.       Он вышел из спальни, оставив Татьяну наедине со своими мыслями. Она снова взяла в руки кисточку, но вместо того чтобы наносить макияж, уставилась на своё отражение в зеркале. В глазах отражалась сложная гамма чувств: надежда, сомнение, усталость и где–то глубоко — решение всё прервать и жить настоящим. Возможно, она готова начать новую жизнь, не оборачиваясь на прошлое. Стоит ли восстанавливать то, что ей уже не нужно? Ведь она поняла, что уже не чувствует к Анатолию ровным счётом ничего…       В этот момент с первого этажа донёсся приветственный баритон:       — Анатолий, я на месте!       Татьяна замерла, услышав голос Анисимова. Она слышала, как Анатолий что–то оживлённо обсуждал с Фёдором внизу. Каждое слово, каждое приветствие резало по сердцу.       Она вышла из спальни и медленно спустилась вниз. Фёдор, стоя спиной к лестнице, что–то доказывал Анатолию, размахивая руками. Услышав её шаги, он обернулся. Его взгляд, скользнув по её фигуре, задержался на лице. В нём читалось что–то большее, чем просто дружеское приветствие.       — А вот и Татьяна! — воскликнул Анатолий, заметив её. — Фёдор как раз рассказывал, какую выгодную сделку провернул. Оказывается, Сергей согласился, чтобы во время показа его платьев наши украшения красовались на моделях. Выбил нам, так сказать, билет на Неделю моды!       Анисимов, не сводя глаз с Татьяны, лукаво улыбнулся:       — Да, Сергей Васильевич оценил перспективу. Ведь наши изделия, Толь, – это настоящее произведение искусства. А на его моделях они заиграют ещё ярче.       — Вы заключили договор с Серёжей? — невинно поинтересовалась Таня, стараясь скрыть волнение.       — Да, мы подумали, что это отличная возможность блеснуть за рубежом, — ответил Анатолий, гордо выпятив грудь. — Тем более это твой друг, с ним не должно возникнуть проблем.       Пока Анатолий рассказывал о перспективах сотрудничества, Фёдор, незаметно для него, прижал Татьяну к себе, обхватив за талию. Она вздрогнула и одарила его возмущённым взглядом, давая понять, что это неуместно. Анисимов лишь усмехнулся в ответ, не спеша отпускать её. Напряжение в комнате стало осязаемым, но Анатолий, увлечённый разговором, ничего не заметил.       В этот момент раздался звонок в дверь, и в прихожую, громко здороваясь, вошёл Антон. Он энергично пожал руку Анатолию, кивнул Фёдору и, заметив Таню, натянуто улыбнулся:       — Татьяна Юрьевна! Как всегда, великолепно выглядите! — произнёс он как–то грустно.       Анисимов, не упуская возможности, хлопнул Антона по плечу и фамильярно произнёс:       — А вот и юное дарование! Слышал новость, у нас контракт с твоим отцом, так что дел предстоит невпроворот. Готов впрягаться в работу?       Антон слегка опешил от такой напористости, но быстро взял себя в руки и ответил с энтузиазмом:       — Конечно, готов! Всегда рад помочь!       Анатолий, довольный таким поворотом событий, предложил:       — Тогда, мужчины, предлагаю подняться в кабинет, обсудим детали. Антон, ты как раз в курсе всех нюансов работы Сергея, твои советы будут очень кстати.       Фёдор подмигнул Татьяне, и троица направилась наверх, оставив её одну внизу. На лице Анисимова играла самодовольная улыбка.       Логинова, почувствовав себя лишней и уставшей от этого балагана, медленно поднялась обратно в спальню. Она захлопнула дверь и прислонилась к ней спиной, пытаясь унять дрожь в коленях. Комната показалась ей вдруг чужой и холодной, словно декорация к спектаклю, в котором она больше не хотела играть.       Ручка двери бесшумно повернулась, и Татьяна, вздрогнув, отступила назад. В комнату, словно вихрь, ворвался Фёдор и, не теряя ни секунды, захлопнул дверь на замок. Он стремительно сократил расстояние между ними, притянул женщину к себе и впился в её губы жадным, требовательным поцелуем.       — Федь, ты ненормальный! — выдохнула Татьяна, отстраняясь. — Если Толя узнает…       Анисимов усмехнулся, не сводя с неё похотливого взгляда.       — Да он так занят своими сделками, что ничего не заметит. Он тебя давно перестал видеть.       Он снова прильнул к её губам, скользя руками по её спине, а затем бесцеремонно принялся задирать юбку. Татьяна попыталась сопротивляться, протестуя слабыми толчками, но рядом с Фёдором её воля словно таяла. Его прикосновения пробуждали в ней какое–то безумное, давно забытое желание, от которого кружилась голова.       Фёдор развернул её спиной к себе, нагнул, обхватив её ягодицы горячими ладонями.       — Я только об этом и мечтаю, глядя на тебя, — прошептал он, сжимая мягкие ягодицы Логиновой.       Не давая ей времени на размышления, он расстегнул свои брюки, освобождая пульсирующий член. Сплюнув на ладонь, он распределил слюну по своему возбуждённому стержню, а затем, отодвинув край нижнего белья Тани, незамедлительно вошёл в неё. Звук облегчения сорвался с его уст.       Логинова не сдержала громкий стон, перешедший в короткий вскрик, когда он насадил её на себя. Инстинктивно подавшись назад, она яростно двигалась навстречу его толчкам, словно стремясь вобрать его в себя целиком, раствориться в этом безумном слиянии.       Татьяна стиснула зубы, стараясь не издавать громких звуков, но каждое движение Фёдора отдавалось гулким эхом во всём теле. Комната перестала быть чужой, наполнившись обжигающей страстью и запретным желанием. Она чувствовала себя пленницей собственных слабостей, жертвой неутолимой жажды, которую так долго подавляла.       Фёдор двигался напористо и уверенно, не обращая внимания на её сдавленные стоны. Он словно утверждал свою власть, доказывал, что она принадлежит ему, что все эти годы он ждал только этого момента. Логинова закрыла глаза, отдаваясь во власть ощущениям, забывая о морали, о последствиях, о муже, который в этот самый момент решал важные вопросы в своём кабинете.       Анисимов, склонившись над ней, запустил руки под блузку, обхватывая её груди. Он стал сжимать их, играя сосками, и от этого темп его движений только нарастал. Время потеряло свой смысл. Остались только жаркие прикосновения, учащённое дыхание и бешеное биение сердца. Татьяна чувствовала, как её тело наливается свинцовой тяжестью, как волны возбуждения накатывают одна за другой, грозя утопить её в пучине наслаждения. Она больше не сопротивлялась, а лишь судорожно цеплялась за сознание, боясь потерять равновесие и сорваться в бездну.       Внезапный стук в дверь оборвал их дикий танец. Глаза Логиновой распахнулись в ужасе, но Анисимов лишь крепче прижал её к себе, не вынимая член. Она почувствовала, как кровь приливает к лицу, и попыталась отдышаться.       — К… кто там? — хриплым голосом спросила она, пытаясь сохранять спокойствие.       — Татьяна Юрьевна, это Антон. С вами всё в порядке? Мне показалось, я слышал, как вы вскрикнули, — раздался приглушённый голос за дверью.       Фёдор усмехнулся, будто для него всё происходящее было лишь забавной игрой. Он снова начал двигаться, а Татьяна постаралась оттолкнуть его, но он крепче сжал её грудь, не давая ей вырваться.       В моменте соития, стараясь говорить как можно спокойнее, она выдавила из себя:       — Всё хорошо, Антон. Просто… щипала брови.       — Хорошо, — услышали они в ответ, и вскоре шаги за дверью стали удаляться.       Татьяну словно удар молнии пронзила обжигающая волна оргазма. Она едва не закричала, но ладонь Фёдора вовремя закрыла ей рот, заглушая стон удовольствия. Он продолжал двигаться, пока не извергся в неё, обессиленно повиснув на её спине. Несколько мгновений они стояли в полной тишине, тяжело дыша, словно после долгого и изнурительного бега.       Фёдор медленно отстранился, развернул Татьяну к себе и нежно коснулся её губ своими. Поцелуй был лёгким, почти невесомым, словно извинение. Логинова неуверенно ответила, прикрыв глаза, пытаясь удержать ускользающее чувство вины. Но вскоре отстранилась, тяжело дыша.       — Федь… не надо, — прошептала она, избегая его взгляда. — Толя… он хочет попробовать возродить наш брак.       Лицо Анисимова помрачнело. В его глазах мелькнула злость, быстро сменившаяся какой–то растерянностью. В голове метались противоречивые мысли. Он не хотел терять Татьяну, это было очевидно. Но что он к ней испытывал на самом деле? Страсть, влечение, похоть? Было ли место любви в этом безумном водовороте запретных чувств? Годами, глядя на довольного Анатолия, он мечтал о том, как Таня станет его. Сначала, возможно, им двигала влюблённость, но со временем она превратилась в некое подобие трофея, который хотелось отвоевать.       Фёдор вдруг поймал себя на мысли, что, возможно, его мотивом была обычная человеческая зависть. Он завидовал Анатолию: у него была жена, ребёнок, их бизнес. А он? Он всегда чувствовал себя не в своей тарелке, ему не хотелось жениться, заводить семью. Но тогда почему он так стремился занять место Анатолия? Неужели он просто хотел доказать себе, что может быть не хуже, что достоин большего? Теперь, когда эта возможность, пусть и кратковременная, была так близко, перспектива её потерять заставляла сердце болезненно сжаться.       — Возродить брак? — переспросил он с сарказмом. — После всего, что между нами было? Ты действительно веришь в это? Он же тебя совсем не видит, Тань.       Он обнял её, прижимая к себе, словно боясь, что она исчезнет.       «Не отпущу,» — подумал он.       Не сейчас, когда она так близко, когда он почувствовал вкус победы. Даже если это всего лишь похоть, даже если это просто зависть, он не готов был отступить.       Татьяна молчала, устремив взгляд в одну точку на стене. Слова Фёдора, как отравленные стрелы, попадали в цель, разрывая её душу на части. Она прекрасно понимала, что он прав. Анатолий давно уже не видел в ней женщину, лишь верного партнера по жизни, мать его ребёнка, хозяйку в доме. Но разве это повод рушить всё? Разве мимолётная слабость, вспышка страсти может перечеркнуть годы совместной жизни, полные не только радостей, но и преодолённых трудностей?       Она попыталась вырваться из его объятий, но Анисимов не отпускал, лишь сильнее прижимал к себе, словно боялся, что она сбежит, исчезнет, оставив его наедине с собственными демонами. В её голове билась лишь одна мысль: как всё исправить, как вернуться к прежней жизни, где не было места этой безумной, разрушительной страсти.       — Отпусти, Федь, — тихо прошептала она, чувствуя, как слёзы подступают к глазам. — Я больше так не могу. Я устала от лжи, от страха, от вины. Я хочу быть честной перед собой, ведь я превратилась в своего мужа. Я тону в чужих прикосновениях, чтобы отомстить ему, но я не люблю тебя…       Фёдор отпустил её, словно очнувшись от гипноза. Слова Татьяны прозвучали как приговор. Он отшатнулся, словно получив пощёчину. Впервые за долгое время он увидел в её глазах не страсть и похоть, а лишь боль и отчаяние. И он понял, что действительно причинил ей страдания, что его эгоистичное желание обладать ею привело к краху не только её брак, но и его собственную иллюзию счастья.       — Я понимаю, — проговорил он едва слышно, чувствуя, как ком подступает к горлу. — Прости меня, Танюша. Я не хотел… Я просто… запутался.       Он отвернулся, не в силах смотреть ей в глаза. В комнате повисла гнетущая тишина, нарушаемая лишь их прерывистым дыханием. Фёдор судорожно застёгивал брюки, стараясь не смотреть на Логинову, которая стояла, прислонившись к стене, словно сломленная кукла.       Он молча вышел из комнаты, оставив её наедине со своими мыслями и терзаниями. Татьяна смотрела ему вслед, чувствуя, как в душе поднимается цунами противоречивых эмоций. Облегчение от того, что всё закончилось, смешивалось с горечью и разочарованием. Она понимала, что разрушила не только свою жизнь, но и жизнь человека, который, возможно, искренне её любил.       Она медленно опустилась на пол, обхватив голову руками. Слёзы, которые она так долго сдерживала, хлынули потоком. Она плакала о потерянной любви, о разрушенном браке, о собственном предательстве. Она плакала о той Татьяне Логиновой, которая когда–то была счастлива и наивна, и которой больше никогда не будет.              

***

      Сергей.       Вчерашний вечер словно вырвали из реальности. Сразу после ухода Фёдора, Канев заперся в своей комнате, отгородившись от мира. Он понимал, что не может показаться Антону в таком виде. Сын и так переживал за него, а вид избитого отца окончательно бы его добил. Он провёл бессонную ночь, ворочаясь в постели и прокручивая в голове произошедшее. Боль физическая отступала на второй план, уступая место боли душевной. Разочарование, стыд, страх – всё смешалось в один клубок, который сдавливал горло.       Рано утром, Сергей тихо выскользнул из квартиры. Антон ещё спал, и он был благодарен за это. Он оставил на столе короткую записку: «Уехал по делам, буду вечером. Не волнуйся». Вызвав такси, он назвал адрес, который давно уже не произносил вслух: частная клиника, где работала Илона. Она была не просто пластическим хирургом, а настоящим волшебником, способным вернуть лицу прежний вид. И, что немаловажно, она умела хранить секреты.       Такси остановилось у ворот клиники. Канев расплатился, оставив щедрые чаевые, и вышел из машины. Автомобиль тут же плавно тронулся, оставляя его одного перед внушительным зданием. Сделав несколько шагов по направлению к входу, Сергей вдруг почувствовал резкую слабость. Голова закружилась, в глазах потемнело, и он рухнул на тротуар, не успев даже выставить руки.       В следующий момент он ощутил прикосновение к плечу.       — Мужчина, вам плохо? — услышал он встревоженный женский голос.       Открыв глаза, Сергей увидел склонившуюся над ним молодую брюнетку в белом халате. На бейдже красовалось имя «Рябова Алина Валерьевна».       Имя показалось до боли знакомым. Где–то он уже слышал его, но где? В голове словно прокручивалась старая плёнка, пытаясь выдать хоть какую–то зацепку. Рябова… Алина Валерьевна… Он попытался сфокусировать взгляд на её лице. Черты казались смутно знакомыми, но никак не складывались в цельную картинку. И вдруг, словно молния, пронзила его сознание. Алина! Та самая Алина, которую Таня показывала на экране телефона. Вот она, живая, настоящая, стояла перед ним, полная сочувствия и участия. Неужели это и есть та самая девушка, чью жизнь он, пусть и косвенно, должен сломать? Сердце бешено заколотилось в груди. Что это, если не знак судьбы? Или просто дьявольская случайность, решившая сыграть с ним злую шутку? В любом случае, эта встреча не могла быть простой.       — Что с вами? — тем временем повторила она, её карие глаза были полны беспокойства.       Собрав остатки сил, Сергей попытался подняться. Алина помогла ему, подставив плечо.       — Спасибо… просто… голова закружилась, — пробормотал он, чувствуя, как к лицу приливает кровь. — Мне… мне нужно попасть к Абрамовой…       — Илона Николаевна сейчас принимает пациентов, — ответила Алина, внимательно изучая его лицо. — Вам нужна медицинская помощь? Может, стоит вызвать скорую? У нас всё–таки клиника пластической хирургии, а не травматология.       Канев покачал головой.       — Нет, нет, скорая не нужна. Мне просто… нужно увидеться с Илоной. Это очень важно. — Он посмотрел на медсестру умоляющим взглядом. — Пожалуйста, помогите мне.       Алина колебалась. Вид у мужчины был действительно неважный, но что–то в его голосе убедило её.       — Ладно, — вздохнула она. — Только давайте я вас провожу. И постарайтесь держаться.       Медленно, опираясь на Алину, Сергей двинулся к входу.       — Спасибо вам огромное, — прошептал он. — Я вам очень признателен.       — Не за что, — ответила Алина. — Я Алина.       — Сергей, — представился он. — Сергей Канев.       — Канев? — переспросила Алина, приподняв брови. — Тот самый Сергей Канев? Известный модельер?       Он слабо улыбнулся, стараясь скрыть смущение.       — Вроде того, — уклончиво ответил он.       — Невероятно! Я всегда восхищалась вашими работами, — искренне воскликнула Алина. — Но… что же с вами случилось? Как вас угораздило так побиться?       Сергей вздохнул, чувствуя, как болезненные воспоминания снова нахлынули на него.       — Да вот… случайно упал, — пробормотал он, отводя взгляд.       Алина внимательно посмотрела на его лицо, изучая каждый синяк и ссадину.       — Упали… об чей–то кулак? — тихо произнесла она, скорее утверждая, чем спрашивая.       Канев выдавил подобие улыбки.       — Да, — признался он. — И такое бывает.       Они молча дошли до входа в клинику. К счастью, администратора на ресепшене не оказалось на месте, и им удалось беспрепятственно пройти внутрь. Рябова провела его по коридору до кабинета Абрамовой, где усадила на стул.       — Подождите здесь, — сказала она, глядя на него с сочувствием. — Я сейчас предупрежу Илону Николаевну.       Медсестра постучала в дверь кабинета, вошла, что–то тихо сказала Илоне Николаевне и быстро вышла, прикрыв за собой дверь. Через минуту она вернулась к Каневу.       — Илона Николаевна сейчас заканчивает приём пациента, — сказала она. — Она примет вас сразу, как только освободится. Попросила вас пока подождать.       — Хорошо, — кивнул Сергей. — Спасибо вам ещё раз.       — Не за что, — улыбнулась Алина. — Может быть, пока составлю вам компанию?       Канев удивлённо посмотрел на неё.       — Разве у вас нет дел поважнее, чем возиться с побитым мужчиной?       Рябова пожала плечами.       — Не каждый день удаётся встретиться с человеком вашего уровня.       — Моего уровня? — переспросил Сергей, приподняв бровь.       — Ну да, вы ведь просто Пикассо в мире моды, — с воодушевлением ответила Алина. — Я была на паре ваших показов.       — Вы? — переспросил Канев, оглядев медсестру с головы до ног. В её словах звучала искренность, но в сочетании с белым халатом и скромной причёской это казалось невероятным.       Рябова словно прочитала его мысли. Она наклонилась чуть ближе, словно собираясь поделиться секретом.       — Я не так проста, как кажусь, — тихо произнесла она. — У моих родителей бизнес, и мы время от времени с мамой ходим на разные показы, в том числе и на ваши.       Канев заинтересованно посмотрел на неё.       — И на каких же моих показах вы были? Что видели?       — О, я помню ваш показ «Времена года» два года назад! — воскликнула Алина. — Это было невероятно! Особенно запомнилась коллекция «Зима» — эти платья, словно сотканные из снега и льда… А ещё, конечно, я была на закрытом показе вашей последней коллекции «Авангард». Там были такие смелые решения, такие необычные сочетания… Просто восторг!       — Признаться, я приятно удивлён вашей осведомлённостью, Алина, — искренне произнёс Сергей. — У вас определённо есть вкус. И, знаете, что… Скоро, как вам, полагаю, известно, пройдёт Неделя моды в Париже. Мне, как участнику, позволено раздать пару приглашений. Так вот, я хотел бы предложить вам прилететь на мой показ.       Рябова замерла, удивлённо распахнув глаза.       — В Париж? На ваш показ? Сергей, вы серьёзно? — пролепетала она, не веря своим ушам. Радость волной захлестнула её, но тут же сменилась смущением. — Но… это же… это невероятно!       — Вот именно, — улыбнулся Канев. — Невероятно, но факт. Я настаиваю.       — Ну что вы… Мне неудобно… Я же… обычная медсестра, — пробормотала Алина, пытаясь скрыть румянец, заливший её щёки.       — Ерунда! — отмахнулся Сергей. — Алина, не прибедняйтесь. Вы разбираетесь в моде лучше многих критиков. К тому же, вы просто интересный человек, с которым приятно пообщаться. Это будет мой маленький жест благодарности за вашу помощь сегодня. Подумайте об этом, как о приключении.       Алина замялась.       — Но… за что? Почему именно я?       Сергей на мгновение задумался, глядя в её искренние, полные восторга глаза.       — За то, что в этом сером больничном коридоре вы сумели напомнить мне, что моя работа кому–то действительно важна. За то, что в вас горит искра, которую редко встретишь. И, наконец, за то, что вы, кажется, единственный человек за последнее время, кто видит во мне не только «Пикассо в мире моды», но и просто человека, которому нужна помощь.       Рябова, не в силах сдержать переполнявшие её чувства, двинулась вперёд и крепко обняла Сергея. Её руки, дрожа, сжали его плечи.       — Сергей… спасибо вам огромное! Я… я не знаю, что и сказать, — прошептала она, чувствуя, как к горлу подступает ком.       Канев, казалось, остолбенел от такой непосредственной реакции. Его глаза округлились от неожиданности, и на лице отразилось замешательство. Он не привык к таким проявлениям искренней благодарности. Словно очнувшись, он неловко приобнял медсестру в ответ, слегка похлопав по спине. Его движения были скованными, но в них чувствовалась теплота.       Освободившись из объятий, Алина, смущаясь, отступила на шаг. Её щёки пылали, но в глазах светилась неподдельная радость.       — Мне… мне очень приятно, — пробормотала она, стараясь вернуть себе самообладание.       — Мне тоже, — тихо ответил Сергей, слегка улыбнувшись. Он достал из кармана визитку. — Вот мой номер. Если надумаете, позвоните. Я буду рад.       В этот момент дверь кабинета Абрамовой отворилась, и оттуда вышел пациент. Сергей кивнул Алине.       — Мне пора. До свидания, Алина. И… не сомневайтесь в себе.       С этими словами он направился к кабинету.       — До свидания, Сергей! — ответила Алина, провожая его взглядом. На её лице играла счастливая улыбка.       Канев постучал в дверь кабинета Илоны и вошёл.       Едва завидев Сергея, Абрамова взволнованно вскочила со своего места.       — Серёж, что случилось? Кто это сделал? — обеспокоенно спросила она, вглядываясь в его лицо.       Сергей устало прикрыл глаза и опустился в кресло напротив её стола.       — Игорь.       Илона нахмурилась, будто не расслышала.       — Игорь? Тот самый?       — Тот самый, — с горечью в голосе ответил Канев. — Ему, видите ли, не понравилось, что я его бросил.       — А я говорила тебе, Серёжа, говорила, что ничем хорошим твои похождения с ним не закончатся, — укоризненно произнесла Абрамова, покачав головой. — Мы ведь всегда оговаривали, что после игры необходимо обрывать все связи. Ты выиграл, так зачем было продолжать всё это? Зачем ты полез в это болото снова?       Сергей вздохнул, проведя рукой по лицу.       — Был глуп, кисуль. Очень глуп. Только сейчас понимаю, что правила были придуманы не просто так. Думал, смогу контролировать ситуацию, думал, что это просто небольшая интрижка, которая никак не повлияет на мою жизнь. Но, как видишь, ошибся. Ошибся жестоко.       — Сейчас об этом говорить уже поздно, уже всё случилось, — добавил он, глядя в окно невидящим взглядом.       — Ты написал заявление в полицию? — с тревогой спросила Илона.       Канев покачал головой.       — Ты же знаешь, я не могу, не сейчас. Представляешь, что произойдёт, если пресса прознает про это? Разразится скандал, моя репутация будет уничтожена. Все мои труды пойдут прахом. Этого нельзя допустить.       Абрамова поджала губы, её взгляд смягчился. Она обошла стол и, приблизившись к Сергею, бережно коснулась его лица.       — Дай посмотрю.       Она аккуратно ощупала его скулы, подбородок, лоб, стараясь не причинить ему боль. Затем перешла к телу, осторожно прощупывая рёбра, плечи.       Сергей остановил её руку.       — Тело – не такая уж необходимость, кисуль. Сейчас. Мне нужно, чтобы ты что–то сделала с моим лицом. Папарацци ведь не дремлют. Завтра эти снимки будут во всех газетах. Ты должна сделать так, чтобы я выглядел… приемлемо. Чтобы можно было сказать, что это просто неудачное падение, а не следствие разборок с обиженным любовником.       Илона отстранилась, развела руками и с укоризной посмотрела на Сергея.       — Ну почему все вокруг решили, что пластический хирург – это панацея от всех бед? Серёжа, тут больше понадобится косметолог и хороший визажист. Я не волшебница, чтобы махнув рукой, вернуть твоему лицу прежний вид. Шрамы останутся, синяки… Я могу только немного минимизировать последствия.       Канев посмотрел на неё с мольбой в глазах.       — Пожалуйста, кисуль. Сделай хоть что–нибудь. Я знаю, ты лучшая. Спаси меня от этого позора. Просто… сделай так, чтобы это не выглядело как драка.       Абрамова вздохнула, смягчившись под его взглядом.       — Ладно, попробую. Но никаких гарантий. Имей в виду, это будет больно.       Она начала готовить инструменты, доставая шприцы, ампулы, тонкие иглы, антисептики. Сергей зажмурился, готовясь к предстоящим процедурам. Илона осторожно обработала ссадины и синяки на его лице, затем сделала несколько уколов, чтобы снять отёк и уменьшить покраснения. Она использовала специальные мази и кремы, чтобы ускорить заживление ран. Самым сложным было зашить рваную рану на скуле. Абрамова работала сосредоточенно и аккуратно, стараясь сделать швы как можно более незаметными.       — Чёрт, больно, — прошипел Канев сквозь зубы, когда игла коснулась его кожи. — Кстати, только что познакомился с Алиной.       Илона подняла брови, не отрываясь от работы.       — И что ты о ней думаешь?       Сергей поморщился.       — Не думаю, что смогу и дальше участвовать в этой игре Тани. После всего этого… не знаю.       Абрамова затянула последний узелок на шве.       — Ты ведь знаешь, Серёж, игра есть игра. Не стоит принимать всё близко к сердцу.       — Я понимаю, но… эта девушка ещё слишком юна, чтобы портить ей жизнь. Все эти интриги, скандалы… Ей это ни к чему, — вздохнул он и, чуть помолчав, продолжил: — И да, я пригласил её на неделю моды…       — На неделю моды? — с иронией переспросила Илона.       Сергей вздохнул.       — Она помогла мне сегодня. И она ведь была на моих показах… Ты же знаешь, как мне важно мнение со стороны.       Абрамова отложила инструменты, удивлённо глядя на него.       — Алина? На показы? Специалистом прикидывалась?       — Да, оказывается, она ещё тот специалист в моде. И мне не хотелось бы, чтобы тот свет, который появляется в её глазах при обсуждении коллекции, когда–нибудь погас.       Он посмотрел на Илону с надеждой.       — Может, мы все откажемся? Я имею ввиду… Может, эта игра зашла слишком далеко?       Абрамова задумалась, вздохнула, потерев переносицу.       — Не знаю, Серёж, всё очень сложно. По крайней мере, для меня. Для тебя игра – это просто игра, а для меня… Это единственное, что осталось. Понимаешь? После того, как я перестала ходить в подземелье… ты же знаешь. Там, в этих интригах, я чувствую… контроль. Хоть над чем–то. Там я не просто Илона Абрамова, пластический хирург, а… игрок. Тот, кто может влиять, плести интриги, менять правила. Это мой способ… справляться. Ты думаешь, мне нравится рисковать? Вляпываться во всякие истории? Но если я уйду, что останется? Пустота? Операции, которые уже не приносят удовольствия? Нет, Серёж. Я не могу. Не сейчас.       Канев внимательно слушал её, нахмурив брови.       — Я понимаю, кисуль. Правда. Но… Алина. Она не должна стать жертвой. И ты тоже. Послушай, — он сделал паузу, словно собираясь с духом, — поговори с Ниной.       Илона, протирая испачканные кровью инструменты, приподняла бровь.       — С Ниной?       — Да. Скажи ей, что чувствуешь. Скажи ей, что любишь её.       Абрамова замерла, уставившись на него взглядом, полным недоумения и какой–то скрытой боли.       — Люблю? Я не…       Сергей перебил её, мягко улыбнувшись.       — Меня–то можешь не обманывать, кис. Между вами химия, это видно невооруженным глазом. Да и… уверен, Нина это тоже чувствует.       Илона отвернулась, снова принимаясь за инструменты.       — Ну, раз чувствует, тем более это бессмысленно. Я не нужна ей в этом плане. Думаешь, я не старалась? Но чем я ближе, тем она дальше. Она ускользает от меня, словно мираж. Просто… не могу. А сейчас эта игра… И Маркуша…       — Маркуша? — переспросил Сергей, насторожившись.       Абрамова махнула рукой, словно отмахиваясь от неприятных воспоминаний. Не вдаваясь в подробности, она сухо закончила:       — Неважно. Нине плевать на меня.       — Не говори так, — возразил Канев, качая головой. — Нина… Нина самый запутанный и сложный человек в моей жизни, ты это знаешь. Но ей определённо не плевать на тебя. Может, она просто боится? Или не знает, как подступиться. Она же закрытый человек.       Илона промолчала, уставившись в одну точку. В комнате повисла тишина, нарушаемая лишь тихим позвякиванием медицинских инструментов. Сергей понял, что сейчас лучше не давить. Он встал, подошёл к Илоне и обнял её за плечи.       — Просто подумай об этом, ладно? И… будь осторожна.       Илона слегка улыбнулась, коснувшись его руки.       — Обещаю. Насколько это возможно. Теперь тебе лучше отдохнуть. И приложить к лицу что–нибудь холодное.       Канев отстранился, слегка покачиваясь.       — Спасибо, Илон. Ты как всегда меня спасла.       Он направился к выходу, но, уже держась за дверную ручку, обернулся.       — Нина будет дурой, если потеряет тебя.       И, подмигнув, вышел из кабинета, оставляя Абрамову наедине со своими мыслями. В голове роились обрывки фраз, опасения, сомнения. Она подошла к окну, смотря на ослепительное осеннее солнце. Игра. Контроль. Пустота. Нина. Что из этого важнее? И сколько ещё можно балансировать на этой грани, не сорвавшись в пропасть?              

***

      Илона.       Солнце отражалось в стёклах соседних домов, создавая иллюзию золотой клетки. Илона отвернулась, чувствуя, как знакомая тошнота подкатывает к горлу. Она ненавидела этот город, этот бизнес, эту игру. Но больше всего она ненавидела себя за то, что позволила всему этому поглотить её. Нина… Её образ всплыл в памяти, острый, как лезвие скальпеля. Недоверчивый взгляд, саркастическая улыбка, невероятная сила, скрытая за маской цинизма. Абрамова знала, что сломать эту броню будет нелегко, но желание было сильнее страха. Или, по крайней мере, она хотела в это верить.       Она вернулась к столу, собирая инструменты в стерилизатор. Кровь на перчатках казалась зловещим напоминанием о том, чем она занимается. Не только в операционной, но и в этой проклятой игре. Она ведь действительно калечила людей, разрушала их жизни, пусть и косвенно. И всё ради чего? Ради иллюзии контроля? Ради заполнения пустоты? Ей вдруг стало стыдно. Стыдно за себя, за свои слабости, за свою трусость. Сергей был прав. Нужно поговорить с Ниной. Нужно признаться. И, может быть, тогда… Может быть, тогда появится шанс вырваться из этого порочного круга.       Тихий стук в дверь вырвал Илону из тягостных раздумий.       — Войдите, — машинально бросила она, не отрывая взгляда от стерилизатора.       В кабинет вошла Алина. В руках она держала папку с документами.       — Илона Николаевна, нужно подписать согласие на операцию для Румянцевой. И результаты анализов Сидорова пришли, всё в норме. Он на завтра записан, помните? Ещё звонили из лаборатории, просили уточнить по поводу биоматериала для Ковалёвой.       Абрамова кивнула, принимая бумаги.       — Спасибо. Сейчас посмотрю. А с Ковалёвой… перезвони им, пусть ещё раз уточнят, что именно им нужно. Я всё подробно указывала в направлении.       Во время разговора Илона чувствовала на себе тяжёлый взгляд Алины, но старалась не показывать вида. Замечала, как Рябова сдерживает что–то, копит внутри.       Илона вздохнула, откладывая документы в сторону.       — Ну давай, говори. Что на этот раз? — произнесла она, устало массируя виски.       Алина вскинула брови, словно не ожидала такого прямого вопроса.       — Вы о чём? — тихо спросила она, избегая зрительного контакта.       — Как о чём? Я же вижу, что ты зла на меня. Что–то случилось?       После этих слов Рябову словно прорвало. Всё накопившееся напряжение, обида, непонимание выплеснулись наружу.       — Я зла? Да я просто… я не понимаю вас, Илона Николаевна! То вы меня приглашаете в кино, то целуете… а потом просто сбегаете! А на следующий день делаете вид, что ничего не было, избегаете меня, срываетесь по пустякам! Я что, игрушка для вас? Вы хоть представляете, что я чувствую?       Голос Алины дрожал, в глазах стояли слёзы. Она устала от этих эмоциональных качелей, от постоянной неопределённости. Ей хотелось ясности, понимания, но вместо этого она получала лишь холодность и отстранённость.       — Алина, послушай… — Илона попыталась смягчить тон, но Рябова не дала ей договорить.       — Я выкладываюсь на работе! Делаю всё, что в моих силах, чтобы заслужить ваше доверие. Я ведь вижу, как вы цените профессионализм, как относитесь к мелочам. Но вчера… вчера я случайно уронила скальпель, это была случайность, но вы сорвались на меня так, словно я специально это сделала! — голос Алины дрожал всё сильнее.       — Алин, это не так… — начала было Абрамова, но Рябова, распалившись, не слушала.       — Да чёрт с ней, с работой! Вы приглашаете меня в кино, я соглашаюсь, хоть и понимаю, что это не совсем правильно в наших отношениях. Мы целуемся… и я приглашаю вас к себе. И уж точно не на чай, Илона Николаевна, ведь вы мне нравитесь! Вы влечёте меня, и я ничего не могу с этим поделать. Но, видимо, это нужно только мне. А вам лишь нужна игрушка? Или кем вы там меня считаете? — сквозь слёзы выкрикнула Алина.       Илона поднялась из–за стола, сделав шаг навстречу девушке.       — Я так не считаю. Никогда так не считала. Ты мне… ты мне нравишься, правда, — Илона осеклась, не зная, как подобрать слова. — Просто вчера был непростой день.       Алина горько усмехнулась.       — Непростой день? А я думала, у вас каждый день непростой. Вчера, после вашего очередного игнора, я… я назло пошла на свидание с Ниной Святославовной. Она, по крайней мере, честна со мной. Говорит прямо, что хочет. А ты… ты прячешься, как последняя трусиха, и делаешь мне больно.       Рябова больше не собиралась ей выкать. Не той, от кого подгибались коленки, не той, которую при каждой встрече хотелось прижать к стене, позволяя пошлым мыслям завладеть разумом. Илона замолчала, и в наступившей тишине Алина почувствовала, как воздух сгущается.       — Ты спала с ней? — опасно тихо спросила Абрамова, и в глубине души Алина заликовала. Наконец–то от этой ледяной женщины исходит хоть какая–то реакция. Она ревнует её?       — Я… я не знаю, — честно ответила Алина, избегая прямого взгляда.       Илона возмущённо вскинула голову.       — Как можно не знать? Ты что, была без сознания?       Алина замялась, чувствуя, как злость исходящая от Абрамовой обжигает её.       — Я была пьяна. Очень пьяна, — пробормотала она, и в голове стали пролетать флешбеки вчерашнего вечера. Вот они зашли с Ниной в квартиру, вот они целуются, вот Нина раздевает её… И тут она вспомнила прикосновения пальцев Веселовой к своей промежности. Она спала с ней… Чёрт!       Илона, словно подкошенная, опустилась на диван и закрыла ладонями лицо. Ревность жгла изнутри. Она ревновала Нину, хотя знала, к чему ведёт эта игра. В ней кипел гнев, смешанный с отчаянием. Алина опустилась на колени перед Абрамовой, осторожно коснувшись её руки.       — Илона… прости. Я не хотела…       Абрамова резко убрала руки от лица, её глаза метали молнии.       — Что ты не хотела? Играть на два фронта? Или просто трахнуться, раз предлагают? — Она схватила Алину за подбородок, заставляя смотреть прямо в глаза. — Ты хоть понимаешь, что натворила?       — Я… я просто запуталась, — прошептала Рябова, чувствуя, как бешено колотится сердце. — Мне казалось, что тебе всё равно.       Илона с силой сжала её подбородок. Если эта игра требует от неё лжи, чтобы добиться победы, значит, так оно и будет.       — Тебе казалось? А ты не подумала, что за моей холодностью может скрываться страх? Страх потерять тебя, страх показаться слабой?       Она отпустила её, и Алина, воспользовавшись моментом, прижалась к ней, обнимая за плечи.       — Илоночка… я здесь. Я никуда не уйду.       Абрамова отстранилась, её взгляд стал более мягким, но в нём по–прежнему горел огонь. Она провела рукой по щеке медсестры, нежно поглаживая её.       — Ты моя, слышишь? Только моя!       И, не давая ей опомниться, Илона впилась в её губы требовательным поцелуем. Этот поцелуй не был нежным или робким, он был властным, собственническим. Абрамова целовала Рябову так, словно хотела доказать всему миру, что эта девушка принадлежит только ей. Она не собиралась сдаваться в этой игре, она будет той, кто выиграет её. Назло Нине, Алине и, возможно, самой себе.       Не разрывая поцелуя, Илона повалила Алину на диван. Та не сопротивлялась, лишь податливо откинулась назад, позволяя Абрамовой доминировать. Илона жадно целовала шею Алины, оставляя на нежной коже яркие отметины, словно клеймила её, заявляя свои права. Затем её губы спустились ниже, к ложбинке между ключицами, оставляя там ещё один, красноречивый знак. Руки Илоны, до этого крепко державшие Алину, теперь беспрепятственно скользили по её телу, срывая с неё ненавистную униформу медсестры. Пуговицы разлетались в стороны, ткань трещала, и вскоре на диване осталась лишь смятая кучка белой ткани.       Илона отстранилась и оглядела взглядом обнажённое тело Алины. Юное, упругое, оно манило и завораживало. Ярость и страсть переплелись в ней в единое целое, и она была готова утонуть в этом омуте, лишь бы доказать себе и всему миру, что она сама решает свою судьбу. Что со всей своей любовью к Нине, она не размякла и остаётся всё ещё той самой, кто с лёгкостью может добиться расположения любой.       Аккуратным движением Абрамова провела кончиками пальцев по округлости груди, оценивая мастерство пластического хирурга. Надо признаться, она была сделана превосходно, если бы Илона сама не являлась пластическим хирургом, то ни за что бы не догадалась, что грудь не настоящая. Безупречная работа, никаких швов, идеальная симметрия. Хирург, безусловно, знал своё дело, настоящий художник, ваяющий новые формы.       Но для чего в её возрасте девушке понадобилось увеличение груди? Было ли это спонтанное решение, импульсивная прихоть, или, как часто это бывает, следствие желания возлюбленного/возлюбленной? Да, обычно пластические операции делались для кого–то. Для повышения самооценки, для удержания партнёра, для соответствия навязанным стандартам красоты. Это был сложный вопрос, требующий деликатного подхода. Абрамова знала, что за каждым подобным решением стоит целая история, клубок комплексов и надежд.       Впрочем, иногда мотивы были куда проще – желание выглядеть привлекательнее для себя самой, стремление к гармонии с собственным образом. Илона не осуждала ни один из этих мотивов. Она лишь хотела убедиться, что решение об операции было взвешенным и обдуманным, поэтому решила прямо спросить об этом.       — Зачем ты её сделала? — в голосе Абрамовой прозвучали профессиональные нотки. — В таком юном возрасте?       — Я всегда мечтала о большой груди, — призналась Алина, прикрывая наготу руками. — Это был подарок от мамы на восемнадцатилетие.       Илона усмехнулась.       — Интересный подарок, должна сказать. Вместо того чтобы убедить дочь, что она прекрасна такой, какой её создала природа, она потакает её комплексам? Странно, очень странно.       Рябова, в свою очередь, усмехнулась.       — Мама всегда знала, чего я хочу. И потом, это же моё тело. Я вправе делать с ним, что угодно. И мне нравится результат. Я чувствую себя увереннее.       Илона подняла бровь.       — Увереннее? Значит, раньше чувствовала себя неуверенно? Алина, ты красивая девушка. Неужели тебе действительно нужна была эта… эта силиконовая броня?       — Не броня, а мечта, — возразила Рябова, снова приблизившись к Илоне. — Неужели ты никогда ничего не хотела изменить в себе? Ты же пластический хирург. Наверняка знаешь, как это – стремиться к совершенству.       Вопрос Алины заставил Илону на мгновение замереть. Стремиться к совершенству? Конечно, она знала это чувство. Всю свою жизнь она стремилась к идеалу, но не к внешнему. Скорее к внутреннему – к безупречности в профессии, к гармонии в душе. Но разве можно достичь совершенства, разрезая и перекраивая тело? Разве можно так избавиться от комплексов, от неуверенности?       Илона усмехнулась про себя. Если бы все проблемы решались скальпелем, она давно бы перекроила себя всю. Но внутренних демонов не отрежешь, здесь больше помог бы хороший психолог, а не виртуозный хирург. А что касается внешних несовершенств… она никогда не задумывалась об изменении своей внешности. Да, были какие–то мелочи, которые хотелось бы подправить, но они казались такими незначительными в сравнении с тем, что происходило внутри.       Её тело было инструментом, средством достижения целей. Оно позволяло ей творить, помогать другим людям, ощущать мир во всей его полноте. Зачем менять то, что исправно служит? Зачем тратить время и энергию на погоню за эфемерными стандартами красоты, когда вокруг столько всего интересного и важного?       Она посмотрела на Рябову, на её юное, пышущее здоровьем тело, и ей стало немного грустно. Неужели эта девочка действительно считает, что силиконовая грудь сделает её счастливее? С другой стороны, чем лучше сама Абрамова? В чём принципиальная разница между этой силиконовой грудью и её собственной ролью в этой игре? Ведь и то, и другое – своего рода маска, способ казаться лучше, увереннее, привлекательнее. Алина прячется за навязанным идеалом красоты, а она, Илона, за образом роковой соблазнительницы. И обе они, получается, бегут от какой–то внутренней пустоты, ищут подтверждения своей ценности в чужих взглядах, в чужом одобрении. Только Алина заплатила за это деньги, а она – временем, энергией и, возможно, своей репутацией.       Ей вдруг стало до тошноты противно от самой себя. От этой наигранной страсти, от этой игры в доминирование, от этого циничного желания доказать кому–то что–то. Что она доказывает? Что она всё ещё может? Что ей всё ещё чего–то хочется? Но чего на самом деле она хочет? Нину? Свободу? Или просто покоя? Сергей, наверное, прав. Все они заигрались. Увлеклись сюжетом, забыв о том, что за пределами этой виртуальной реальности есть настоящая жизнь, с настоящими чувствами и настоящими проблемами.       В сорок лет соблазнять двадцатилетнюю девушку – это и правда звучит жалко. Какой в этом смысл? Удовлетворить своё эго? Доказать свою привлекательность? Зачем ей вообще это нужно? Лучше бы наконец поговорить с Ниной. А вместо этого она здесь, тратит своё время на эту бессмысленную игру. Всё это вдруг показалось таким мелочным, таким глупым, таким… ненужным.       Абрамова медленно отстранилась от Рябовой, накинула на неё смятую униформу медсестры. Её движения стали резкими, какими–то суетливыми. Она вдруг почувствовала себя уставшей, измотанной этой бесконечной гонкой за призрачными целями.       — Прости, Алина, — пробормотала Илона, стараясь не смотреть ей в глаза. — Думаю, мы торопимся. Очень торопимся. Мне нужно подумать.       Алина непонимающе посмотрела на неё, не ожидая такого резкого поворота. Только что в глазах Илоны пылал огонь, а теперь она выглядела растерянной и какой–то… виноватой? Медсестра села на диване, прикрывая грудь униформой, и попыталась понять, что произошло. Неужели она что–то сделала не так? Или Илона просто передумала?       Абрамова нервно расхаживала по кабинету, словно загнанный зверь. Ей было стыдно, неловко и одновременно как–то… освобождающе. Как будто она наконец–то сняла с себя тяжёлый груз, который тащила на протяжении всего этого времени. Она остановилась у окна и уставилась на город, раскинувшийся под ней во всём своём великолепии. Но даже красота сияющего солнца, отражающегося в окнах, не могла рассеять ту тоску, которая поселилась у неё в душе.       — Тебе лучше идти, — сказала Илона, не поворачиваясь к Алине.       Рябова, нахмурившись, обняла себя за плечи.       — Ты снова меня отталкиваешь. Как всегда. Сначала притягиваешь, заставляешь почувствовать себя особенной, а потом… бац! И я снова никто. Это несправедливо…       Илона медленно обернулась, её взгляд был полон какой–то странной отрешённости. Она смотрела на Алину, словно видела её впервые, и в этом взгляде не было ни намёка на недавнюю страсть, ни тени кокетства.       — Жизнь, Алин, вообще редко бывает справедливой, — тихо произнесла Абрамова. — Ты думаешь, кто–то сидит там наверху и раздаёт всем по заслугам? Счастье, любовь, здоровье – это всё лотерея. Кому–то везёт вытянуть счастливый билет, а кому–то нет. И знаешь, иногда мне кажется, что те, кто за нами наблюдают, получают особое удовольствие, видя, как мы барахтаемся, как мучаемся, как пытаемся выбраться из этой трясины. Может, это их развлечение такое, наблюдать за маленькими человечками, которые строят планы, мечтают, а потом падают, спотыкаются и снова встают.       Она вздохнула и провела рукой по стеклу, словно пытаясь стереть с него отражение своих мыслей.       — Мы все ищем смысл, ищем справедливость, пытаемся найти объяснение всему, что с нами происходит. Но, может, никакого смысла и нет. Может, всё это просто случайность, хаотичный набор событий, которые никак не связаны между собой. И тогда остаётся только одно – принять это. Принять эту несправедливость, принять эту непредсказуемость и просто жить дальше. Пытаться найти что–то хорошее в этом хаосе, цепляться за моменты счастья, даже если они мимолётны.       Илона снова посмотрела на Алину, и в этот раз в её глазах промелькнула какая–то грустная улыбка.       — Не обижайся на меня. Я не знаю, что на меня нашло. Просто… я вдруг поняла, что мы обе тратим время на ерунду. На какие–то игры, на какие–то иллюзии. А время идёт, жизнь проходит мимо. И потом, в конце пути, останется только сожаление о том, что мы не сделали, что не сказали, что не почувствовали.       Рябова молча смотрела на Илону, пытаясь осмыслить услышанное. Слова Абрамовой звучали странно, непривычно. Обычно Илона была уверенной в себе, сдержанной, знающей, чего хочет. А сейчас перед ней стояла сломленная женщина, уставшая от жизни и своих собственных игр.       — Что же ты собираешься делать? — тихо спросила Алина, нарушая повисшую тишину.       Абрамова пожала плечами.       — Не знаю. Наверное, попытаюсь разобраться в себе. Попробую найти то, что действительно важно. То, что делает меня счастливой, а не только заставляет чувствовать себя значимой. Может быть, позвоню той, кто сводит меня с ума. Может быть, просто поеду куда–нибудь, где меня никто не знает. Главное — перестать бежать от себя.       Она подошла к Рябовой и нежно коснулась её щеки.       — Прости меня. За то, что втянула тебя во всё это. За то, что заставила почувствовать себя использованной. Ты хорошая девочка, и заслуживаешь большего, чем быть частью всего этого хаоса.       Алина отвернулась, стараясь скрыть слёзы. Быстро одевшись, она молча встала с дивана и направилась к двери. В её взгляде читалось разочарование, смешанное с обидой. Она ожидала совсем другого развития событий, а получила лишь холодный душ и скомканные извинения.       Абрамова слышала, как за девушкой закрылась дверь. Она осталась одна, в тишине собственного кабинета, наедине со своими мыслями. И впервые за долгое время она почувствовала себя по–настоящему свободной. Свободной от игр, интриг и лжи. Свободной выбирать свой собственный путь.              

***

      Нина.       Тишину квартиры разорвал резкий звонок в дверь. Нина вздрогнула, словно от удара током. После вчерашнего инцидента она стала особенно чуткой и мнительной. В каждой тени, в каждом шорохе ей мерещился разъярённый Павел, жаждущий мести. Она замерла, прислушиваясь. Звонок повторился, настойчивее и требовательнее.       Тихонько, стараясь не шуметь, она подошла к двери. В случае чего, она сделает вид, что дома никого нет. Она медленно, с опаской, прильнула к глазку и взглянула на непрошенного гостя.       За дверью стояла женщина.       Волосы цвета пережжённой соломы, явно выкрашенные в домашних условиях, с отросшими тёмными корнями, торчали в разные стороны. Ярко–красная помада, густо нанесённая на тонкие губы, растеклась в мелкие морщинки вокруг рта. Обтягивающее леопардовое платье, видневшееся из–под расстёгнутого пальто, кричало о дурном вкусе и отчаянном желании казаться моложе. На руках, унизанных кольцами и браслетами из дешёвой бижутерии, красовался кричащий маникюр с длинными акриловыми ногтями. Взглянув на неё, Нину наполнило раздражение.       Она отступила от двери, чувствуя, как внутри поднимается волна неприязни. Веселова сразу узнала её — ту, которая подарила и одновременно угробила её жизнь.       Нина, не отрывая взгляда от глазка, нахмурилась.       — Какого хрена тебе здесь нужно? — спросила она, готовясь в любую секунду послать её куда подальше.       Прежде чем она успела принять какое–либо решение, женщина заговорила. Её голос был хриплым и прокуренным, с отчётливым провинциальным акцентом.       — Нинуль, ну не представишь себе, соскучилась!       Ярость вскипела в Нине мгновенно.       — Проваливай! — выплюнула она, даже не осознавая, что уже открыла дверь. На пороге действительно стояла она – Инна Веселова, собственной персоной, во всей своей вульгарной красе.       Женщина ухмыльнулась, обнажая пожелтевшие зубы.       — Ну что ты, Нинуль? Мать родную и на порог не пустишь? Совсем забыла, как мы вместе… жили?       — Мать? — Нина едва сдержала истерический смех. — А ты ей разве когда–то была? Ты была… чем угодно, только не матерью.       Она сделала шаг вперёд, готовая вытолкнуть Веселову старшую за дверь.       — Убирайся! Не хочу тебя видеть! Ты отравила мне всю жизнь!       — Ой, да ладно тебе, — заканючила Инна, пытаясь удержать дверь. — Столько лет прошло! Забыть пора! Я же как лучше хотела… Как умела, так и растила. А что работа такая… Так жизнь заставила! Ты же знаешь…       Голос её дрогнул, но Нина не поверила ни единому слову.       — А помнишь, как я тебе куклу купила? Самую красивую! И платьица шила… Старалась же…       Нина оскалилась, словно раненый зверь.       — Куклу? Ты мне куклу купила? А помнишь того урода? Который приходил к нам в гости? Который… Меня потом тошнило несколько дней!       Голос сорвался, и Нина закашлялась, пытаясь унять дрожь. Инна побледнела и отступила на шаг.       — Нин, ну зачем ты так… Это было давно… Ты должна это забыть. Это… это не моя вина. Он просто… был пьян.       Нина почувствовала, как подступает тошнота.       — Не твоя вина? Ты привела его! Ты пустила его в наш дом! Ты продала меня ему!       Инна заломила руки, её лицо исказилось в гримасе страдания.       — Я… я была слепа! Думала, что он меня любит! Хотела верить, понимаешь? Он говорил такие слова, дарил подарки… Думала, вырвалась из этой нищеты! Я же не думала, что он… что он тебе навредит! Клянусь, не думала! Если бы знала…       Нина разразилась истерическим хохотом.       — Не знала? Ты, сука, никогда ничего не знала! Только о своей сраной выгоде думала! Проститутка! Ты меня продала за бутылку водки и дешёвые бусы! Ты – дно! И ты смеешь называть себя моей матерью? Да я бы лучше сиротой росла!       Инна вдруг выпрямилась, и в её глазах мелькнул холодный огонёк.       — А ты сама–то далеко от меня ушла? Думаешь, я не знаю, чем ты сейчас занимаешься? Слышала я про твою… БДСМ–подземку! Небось, тоже мужиков за деньги развлекаешь? Только теперь сама решаешь, кого и как? Небось, и пьяных к себе зазываешь, Ниночка? Далеко ли я от тебя ушла?       Нина задохнулась от ярости.       — Да как ты смеешь?! — взревела она, голос дрожал от гнева. — Ты даже не представляешь, через что я прошла! Ты даже не имеешь права судить меня! Я выжила вопреки тебе! Вопреки всему, что ты мне сделала!       Она схватила Инну за плечи и тряхнула так сильно, что та чуть не потеряла равновесие.       — Проваливай! Проваливай из моей жизни! Ты для меня мертва! Ты – ничто!       Инна отшатнулась, но тут же выпрямилась, злобно сверкнув глазами.       — Не уйду, пока не получу того, за чем пришла! — процедила она сквозь зубы.       Нина вздохнула, чувствуя, как волна усталости накрывает её с головой.       — И зачем же ты пришла, Инна? — тихо спросила она, отпуская плечи матери.       — Мне нужны деньги, — выпалила Инна, избегая взгляда дочери.       Нина саркастически хмыкнула.       — Ну конечно, за чем же ещё я тебе понадобилась? Уже старая проститутка никому не нужна?       Инна нахмурилась, покраснев от злости.       — Зря ты так смеёшься надо мной. Я сильно больна, Нина. Мне нужны деньги на операцию.       Нина прищурилась, рассматривая мать с подозрением.       — Дай угадаю, что–то по–женски? — Инна промолчала, опустив голову. — Что и требовалось доказать, — презрительно произнесла Нина. — Знаешь, своей беспорядочной жизнью ты заслужила всего, что с тобой происходит и произойдет. Ни копейки ты от меня не получишь.       Инна попыталась возразить, но Нина её прервала.       — Убирайся! Я не хочу тебя больше видеть! Забудь, что у тебя есть дочь. Ты для меня умерла уже много лет назад.       Нина захлопнула дверь перед лицом Инны и прислонилась к ней спиной, чувствуя, как дрожат колени. Она слышала, как Инна ещё какое–то время барабанила в дверь, ругаясь и угрожая, но потом затихла и ушла.       Нина сползла по двери на пол, обхватив голову руками. Ярость постепенно утихла, оставив после себя лишь выматывающую пустоту. Она прогнала Инну. Прогнала свою мать. Но от этого почему–то легче не стало.       В голове пульсировало, а в груди поселилась тягучая, сосущая тоска. Нина знала, что поступила правильно. Она не должна была давать Инне ни единого шанса, ни единого повода для возвращения в её жизнь. Но, несмотря на это, горький осадок не отпускал. Слова Инны, её жалкая попытка оправдаться, болезненным эхом отдавались в памяти. Кукла…       С трудом поднявшись на ноги, Нина побрела в гардеробную. В голове словно гудел назойливый рой пчёл, мешая сосредоточиться. Тяжело вздохнув, она потянулась к верхней полке, где пылилась старая обувная коробка. С усилием стащив её вниз, Нина осторожно поставила коробку на пол, стараясь не поднимать клубы пыли.       Осторожно стряхнув пыль с крышки, Веселова открыла коробку. Внутри, на пожелтевшей от времени бумаге, лежала она. Фарфоровая кукла с изумрудно–зелёными глазами, смотрящая на Нину с немым укором. Её некогда белоснежное лицо покрылось сетью мелких трещин, а на месте щеки зиял неровный шрам – след неудачного ремонта. Нина помнила, как в детстве случайно уронила куклу, и Инна, кое–как склеив осколки, вернула ей прежний вид. Но шрам остался, напоминая о хрупкости и несовершенстве.       Нина осторожно взяла куклу в руки. Фарфор был холодным и шершавым на ощупь. Она вспомнила, как Инна в свободное время шила для куклы крошечные платьица из обрезков ткани. Какие же они были красивые! С бантиками, оборками, крошечными пуговичками. Нина любила переодевать куклу, представляя себя принцессой, живущей в волшебном замке. Но сказка быстро заканчивалась, и на смену ей приходила суровая реальность.       Веселова смотрела на куклу, и в голове проносились обрывки воспоминаний. Детский смех, мамины песни, редкие минуты счастья, сменяющиеся ссорами, пьяными выходками, страхом и насилием. Кукла, как и сама Нина, была изранена и склеена заново. Только шрамы Веселовой были невидимы для посторонних глаз, но от этого не менее болезненны.       Нина крепко сжала куклу в руках. Она больше не была маленькой девочкой, нуждающейся в материнской любви и защите. Она выжила. Она стала сильной. И она больше никогда не позволит прошлому разрушить её настоящее. С решимостью в глазах Нина поставила куклу обратно в коробку и закрыла крышку. Пора двигаться дальше.              

***

      Ближе к вечеру автомобиль Веселовой плавно подкатил к подземелью. Нина с филигранной точностью припарковала автомобиль, выровняв его идеально параллельно бордюру. И в этот самый момент, словно по злой иронии судьбы, в свете фар показался знакомый силуэт – белоснежный Porsche Panamera Виктории, ярко сверкнув фарами прямо в лобовое стекло Bentley.       Несколько долгих, мучительных секунд они стояли друг напротив друга, как два гладиатора перед решающей схваткой. Нина застыла, словно олень перед фарами, не зная, как поступить. После вчерашних отвергнутых звонков Виктории, любое сближение казалось нелепым и даже опасным. Она понимала, что ведёт себя по–детски, пытаясь игнорировать очевидный факт: тот секс с Викторией в туалете ресторана перевернул её мир, заставил нарушить все железобетонные правила, которые она годами выстраивала, чтобы как раз не оказаться в подобной ситуации.       Решение пришло внезапно, словно вспышка молнии в тёмном небе. Нина снова завела мотор, охваченная иррациональным желанием как можно скорее убраться подальше от этой женщины, сводящей её с ума. Она чувствовала – если сейчас Виктория попытается снова воздействовать на неё, то непременно преуспеет. Веселова не понимала, в чём секрет этой женщины, но она была непробиваема, словно скала.       Нина тронулась с места, намереваясь объехать автомобиль Виктории, но не тут–то было. Виктория, видимо, не собиралась её отпускать. С коротким визгом шин её машина намеренно врезалась в крыло Bentley.       «Что она творит?» — пронеслось в голове у Нины.       Опустив стекло, она высунулась наружу и закричала, не в силах сдержать гнев:       — Ты совсем с ума сошла?!       Виктория ничего не ответила. Она грациозно вышла из своего белоснежного Porsche, словно королева, покидающая трон. Несмотря на прохладный осенний вечер, на ней было лишь облегающее чёрное пальто из тонкой шерсти, и высокие кожаные сапоги на шпильке. Ветер играл её тёмными волосами, а взгляд, направленный на Нину, был исполнен какого–то хищного спокойствия. Ни тени злости, лишь завораживающая игра.       Виктория неспешно приблизилась к Bentley, каждым движением подчёркивая свою уверенность и превосходство. Веселова чувствовала, как от одного её присутствия внутри всё переворачивается. Эта женщина словно излучала некую магнетическую силу, подчиняя своей воле.       — И долго ты собираешься меня игнорировать, Нина? — её голос был низким, бархатным, но в нём звучала сталь.       Голос женщины, привыкшей получать желаемое, не терпящей отказов. От этих слов по спине Нины пробежала волна мурашек – смесь страха и возбуждения.       Веселова, обречённо вздохнув, вышла из машины.       — С чего ты взяла, что я тебя игнорирую? — попыталась она изобразить гнев, но в голосе дрожали нотки растерянности. — У меня полно дел. И прошу меня извинить, но через полчаса у меня новый клиент.       Она скрестила руки на груди, пытаясь скрыть предательскую дрожь.       — Клиент? Неужели? — Виктория изогнула бровь, в её глазах плясали озорные искорки. Она обошла Bentley, скользнув пальцами по поцарапанному крылу. — Неужели настолько важный, что ты предпочла подставить под удар мою машину?       Веселова попыталась сохранить невозмутимый вид, но её выдавала предательская дрожь в руках.       — Именно ты врезалась в меня! — воскликнула она, стараясь говорить твёрдо.       Виктория остановилась прямо перед ней, сокращая и без того небольшое расстояние.       — Ошибаешься, дорогая. Я просто хотела привлечь твоё внимание. И, знаешь, сработало.       Она наклонилась ближе, и Нина почувствовала её дыхание на своей коже.       — Так вот, о клиентах, — прошептала Виктория, — я и есть твой клиент.       Нина отшатнулась, пытаясь осмыслить сказанное.       — Что? Нет, у меня другой клиент! Я… я больше не принимаю тебя как клиента.       Она растерянно замотала головой. Всё происходящее казалось бредом.       Виктория самодовольно усмехнулась, и эта улыбка заставила сердце Нины пропустить удар.       — Да, моя птичка, я знаю, ты словно вещь передала меня другой, но мне не нужна другая, мне нужна ты. И поэтому мне пришлось пойти на кое–какую хитрость и записаться под другим именем.       Веселова вспыхнула от гнева.       — Для чего тебе это? Ты…       Виктория грубо прервала её, прижав к холодной двери автомобиля. Нина охнула от неожиданности.       — Что не так, дорогая? — прошептала Виктория, её губы находились опасно близко к уху Нины. — Я же вижу твои желания лучше, чем ты сама. Я считываю импульсы твоего тела. И, кажется, мы с тобой договаривались, что я исчезну, если тебе не понравится. Но тогда я не слышала бы твоих умоляющих стонов, заставляющих меня продолжить.       Она провела рукой по её щеке, опускаясь к шее.       — Помнишь, как ты извивалась в моих руках? Как просила больше? Не притворяйся, Нина. Ты горишь так же, как и я.       Виктория наклонилась и нежно прикусила шею Веселовой. Это было лёгкое, едва ощутимое прикосновение, но оно пронзило Нину электрическим разрядом. Она попыталась отстраниться, но её тело преломило. Желание боролось с разумом и страхом, но желание, казалось, побеждало.       — Скажи мне, чего ты хочешь, Нина, — прошептала Виктория, продолжая нежно покусывать её. — Не лги ни мне, ни себе. Ты хочешь меня так же, как и я тебя. Признайся.       Нина закрыла глаза, пытаясь унять бушующий внутри ураган. Она знала, что Виктория права. Бессмысленно отрицать очевидное. Та ночь в ресторане оставила неизгладимый след, превратив её жизнь в хаотичный калейдоскоп эмоций. И сейчас, когда Виктория была так близко, все её рациональные доводы рассыпались в прах.       — Я… — выдохнула Веселова, чувствуя, как каждое слово даётся с трудом. — Я не знаю, чего хочу.       Виктория отстранилась, в её глазах мелькнула тень разочарования. Она взяла лицо Нины в свои ладони, заставляя смотреть прямо в глаза.       — Ты знаешь, птичка. Просто боишься признаться. Боишься потерять контроль. Но поверь мне, иногда потеря контроля — это самое лучшее, что может с тобой случиться.       Она слегка прикоснулась к губам Нины, будто давая ей последний шанс на отступление. Но это был конец, конец сдержанности Веселовой. Нина ответила на поцелуй, отбросив все сомнения и страхи. Её тело больше не принадлежало ей, оно безоговорочно подчинялось воле Виктории.       Виктория разорвала поцелуй, глядя Нине прямо в глаза.       — Приближается время моего сеанса, — прошептала она. — Идем, я покажу тебе, чего ты на самом деле хочешь.       Нина словно во сне последовала за Викторией. Сознание было затуманено, все мысли спутались в один клубок желания. Лишь слабым отголоском где–то вдалеке мелькнуло приветствие сотрудников, и мысль о той Нине Святославовне, которой она была всего несколько часов назад. Но этот образ мгновенно растворился в предвкушении. Шаг, ещё шаг, и вот они уже у двери в V.I.P. комнату. Веселова даже не заметила, как они оказались внутри.       Стоило двери за ними плотно закрыться, как Нина потеряла остатки самообладания, окончательно погрузившись в водоворот неистовой похоти. Она не помнила, когда в последний раз испытывала подобное, а возможно, и не испытывала никогда. Виктория обрушила на неё шквал страстных поцелуев, дразня и маня своим языком. Внезапно, сильная хватка в волосах обожгла голову. Женщина обмотала огненно–красные пряди вокруг кулака и сжала, слегка оттягивая голову Нины назад. В этом властном жесте чувствовалась явная доминанта, и к удивлению самой себя, Нина не сопротивлялась.       В этой игре лидером была безоговорочно Виктория. Нина, обычно такая уверенная и контролирующая, сдалась почти мгновенно, позволяя женщине руководить каждым движением. Это было так не похоже на неё, на ту Веселову, которая никогда бы не позволила подобного в другой ситуации. Но сейчас ей не хотелось об этом думать. Хоть на долю часа ей хотелось стать слабой, хотелось, чтобы кто–то другой взял на себя инициативу. И ей это действительно нравилось. Нравилось не задумываться о том, что будет дальше.       Виктория медленно, с явным удовольствием, раздевала Нину, каждым прикосновением распаляя её всё больше. Её пальцы нежно скользили по телу, заставляя кожу покрываться мурашками. Параллельно, Виктория сама сбрасывала с себя одежду, демонстрируя свою точёную фигуру. Чёрное пальто упало на пол, обнажив безупречные линии тела, облачённые в кружевное бельё.       Нина завороженно наблюдала за каждым её движением, утопая в океане страсти. Забыв обо всём на свете, она позволила Виктории увлечь себя в мир чувственных наслаждений, где не было места сомнениям и страхам, а только лишь неутолимое желание.       Их поцелуи становились всё жарче, обжигая губы и распаляя кровь. Воздух в комнате словно наэлектризовался, искры желания летали между ними. Не в силах оторваться друг от друга, они двигались, спотыкаясь, пока спиной Нина не почувствовала прохладную кожу дивана. Виктория подтолкнула её, и Веселова не удержалась, опустившись на мягкое сиденье. Едва оторвавшись от её губ, Нина тут же потянулась вновь, желая продолжить этот безумный танец.       Виктория отстранилась, и тихий, соблазнительный смех раскатился по комнате.       — Не всё сразу, птичка, — прошептала она, проведя кончиками пальцев по щеке Нины.       Её взгляд, проникающий и изучающий, словно пытался прочесть все сокровенные желания, написанные в глазах Веселовой. Затем, внезапно, Виктория поднялась и, покачивая бёдрами, направилась к витрине, где красовались различные атрибуты для BDSM–игр. Нина завороженно следила за её движениями, предвкушая продолжение.       Виктория сняла с крючка изящный флоггер из тонких кожаных полосок и, обернувшись, грациозно помахала им в воздухе.       — Пожалуй, начнём с этого, — промурлыкала она, приближаясь к Нине.       Веселова сглотнула, почувствовав, как по спине пробежал холодок. Неуютно поёрзав на месте, она попыталась скрыть волнение, но цепкий взгляд Виктории не упустил ни единой детали.       В глазах Виктории мелькнула догадка, и уголки её губ приподнялись в хитрой усмешке. Она подошла ближе, наклонившись к самому уху Нины, и прошептала, обжигая кожу горячим дыханием:       — Только не говори мне, что тебя ни разу никто не шлёпал?       Вопрос Виктории словно стал спусковым крючком. В голове Нины вспыхнули обрывки воспоминаний: грязная комната, липкий запах алкоголя и дешёвых сигарет, мерзкий оскал того урода, тяжёлые руки, намертво вцепившиеся в её детское тело. Вспышка боли, отчаяния и бессилия, которую она так тщательно пыталась похоронить в глубинах подсознания, вырвалась наружу, затопив сознание.       Веселова резко вскочила с дивана, словно её окатили ледяной водой. Пелена страсти мгновенно рассеялась, обнажив леденящий ужас, сковавший её сердце. Она смотрела на Викторию расширенными от страха глазами, пытаясь отдышаться.       — Астра! — выдохнула Нина, её голос дрожал, как тонкая струна.       Это было их стоп–слово, сигнал немедленно прекратить все действия. Виктория замерла, оценивая изменившуюся ситуацию. Она видела, как побледнело лицо Нины, как дрожат её руки, как страх плещется в её глазах.       Виктория медленно опустила руки, положив флоггер на пол. Её взгляд стал мягким и понимающим.       — Тише, тише птичка, — прошептала она, делая шаг навстречу. — Я не причиню тебе боль. Я же вижу, что ты сейчас не в порядке. Подойди ко мне, дай я тебя обниму. Всё хорошо, я рядом. Просто сделай глубокий вдох, а потом выдохни. Вот так… Давай вместе. И ещё раз… Ты в безопасности. Я здесь, и я не позволю никому причинить тебе вред.       Нина отшатнулась, словно прикосновение Виктории могло обжечь её. Она продолжала судорожно дышать, пытаясь унять дрожь, пробиравшую всё тело. Воспоминания продолжали наплывать, терзая сознание картинами прошлого, от которого она так долго бежала.       — Не трогай меня, — прошептала Веселова, отступая назад, пока не упёрлась спиной в стену. — Пожалуйста, не трогай.       Виктория остановилась, вытянув руки в знак того, что не собирается приближаться. Она молча наблюдала за Ниной, позволяя ей прийти в себя. Знала, что сейчас любое неверное движение может только усугубить ситуацию.       — Хорошо, — тихо сказала Виктория. — Я не буду тебя трогать, пока ты сама не захочешь. Просто скажи мне, что происходит. Ты испугалась флоггера?       Нина молча кивнула, не в силах произнести ни слова. Слезы, которые она старалась сдержать, хлынули потоком, обжигая лицо. Виктория нежно улыбнулась, и её глаза наполнились сочувствием. Она села на край дивана, не делая попыток приблизиться к Нине.       — Знаешь, птичка, — начала она, — иногда прошлое настигает нас в самый неожиданный момент. И это нормально. Не нужно стыдиться своих страхов, Нина. Они — часть тебя, часть твоего опыта. Важно научиться их принимать и не позволять им управлять твоей жизнью. Я вижу, что тебе сейчас очень тяжело, и я хочу помочь тебе, если ты позволишь. Могу я чем–то тебе помочь?       Нина стёрла слёзы тыльной стороной ладони, глубоко вздохнула и посмотрела на Викторию. В её глазах ещё плескался страх, но сквозь него пробивалась благодарность.       — Нет, — прошептала она, — если только у тебя нет способности стирать память. Тогда да, ты могла бы мне помочь.       Виктория печально улыбнулась.       — Я бы сама была рада избавиться от некоторых воспоминаний, но, к сожалению, это невозможно. Хочешь поговорить об этом? Может, станет легче.       Нина покачала головой, не в силах вымолвить ни слова. Воспоминания всё ещё давили, и ей было страшно даже думать о них. Она медленно подошла к дивану и села, сжавшись в комок. Виктория молча наблюдала за ней, не пытаясь приближаться.       Прошло несколько долгих минут, прежде чем Нина, не поднимая головы, тихо произнесла:       — Обними меня.       Виктория чуть заметно кивнула, словно испрашивая разрешение. Медленно, с предельной осторожностью, она приблизилась и, вытянув руки, неуверенно притянула Нину к себе. Объятия были лёгкими, почти невесомыми, как будто Виктория боялась сломать хрупкую птичку. Нина подалась вперёд, уткнувшись лицом в шею женщины. Вдохнула её аромат – смесь дорогих духов и едва уловимого запаха кожи. Почему–то именно сейчас, в чужих объятиях, ей безумно хотелось, чтобы вместо Виктории была Илона. Илона всегда знала, что нужно Нине. Знала, когда нужно молчать, когда подбодрить, а когда просто быть рядом.       В объятиях Виктории Нина чувствовала себя одновременно в безопасности и невероятно одинокой. Вспоминались объятия Илоны, такие родные и знакомые, наполненные нежностью и пониманием без слов. Сейчас ей не хватало именно этого – безоговорочной поддержки, уверенности в том, что её примут любой, даже сломленной и испуганной.       Тепло Виктории постепенно согревало заледеневшее тело. Веселова крепче вцепилась в её плечи, словно тонула и цеплялась за спасательный круг. Пока в её голове продолжали всплывать обрывки воспоминаний, и каждый из них отзывался острой болью.       — Мне страшно, — прошептала Нина, её голос звучал приглушённо.       Виктория нежно погладила её по спине.       — Я знаю, — ответила Виктория тихо, продолжая поглаживать Нину. — Страх – это естественная реакция на боль. Но ты не одна. Я здесь, и я не позволю тебе утонуть в этих воспоминаниях. Мы справимся с этим вместе. Просто позволь мне быть рядом, пока тебе это необходимо.       Нина молчала, продолжая цепляться за Викторию, как за последний островок безопасности в бушующем море её прошлого. В глубине души она понимала, что объятия Виктории – это лишь временное убежище, суррогат той защиты и поддержки, которую могла дать только Илона. Но сейчас, в этот момент слабости и уязвимости, она была благодарна и за это.       Со временем дрожь в теле Нины начала стихать. Воспоминания, словно отступив на время, перестали терзать её сознание с прежней силой. Она отстранилась от Виктории, посмотрела ей в глаза и слабо улыбнулась.       — Спасибо, — прошептала она. — Думаю, сейчас не помешало бы напиться.       Виктория усмехнулась, в её глазах мелькнул озорной огонёк.       — И ты предлагаешь мне составить тебе компанию в этом нелёгком деле? — с притворным сомнением спросила она.       Нина слегка улыбнулась в ответ.       — Только если ты не будешь возражать против моей компании, — проговорила она, чувствуя, как напряжение постепенно отступает, освобождая место для усталой апатии.       Ей сейчас действительно нужно было забыться, хотя бы на несколько часов, чтобы не остаться один на один со своими демонами.       Виктория, не раздумывая, кивнула.       — Отличная идея. Я как раз знаю одно место неподалёку, где подают превосходный скотч. Полагаю, сегодня нам понадобится что–то действительно крепкое, — она подмигнула Нине и встала с дивана. — Тогда приведём себя в порядок и выдвигаемся?       Нина кивнула, стараясь вернуть себе хотя бы видимость самообладания. Она понимала, что не готова сейчас остаться одна, и присутствие Виктории казалось ей отличной идеей. Возможно, вечер с алкоголем и непринуждённой болтовнёй – именно то, что ей сейчас необходимо, чтобы не сойти с ума от нахлынувших воспоминаний.