Are you man enough?

      Семь лет, семь чёртовых лет надо было ждать, чтобы Радио-Демон явился сам и предложил сделку, дав право вертеть собой как Воксу вздумается. Причина соглашения на такого рода унижения ему так и не ясна, но не то чтобы она его интересовала.       Аластор здесь, в его башне, связанный, с заклеенным ртом — уму непостижимо.       Наверняка он держит раздражающую Вокса улыбку даже под маской из последних сил. Как он там говорил годы назад? Ах да, улыбка — полезный инструмент, позволяющий дать понять, что у тебя всё под контролем.       Нет, ничего ты не контролируешь, Ал.       Улыбка улыбкой, а опущенные уши выдают недовольство. Аластор прикосновения не переносит, но кому, впрочем, не плевать? Вокс — не исключение, потому не раз позволяет себе бессовестно впецпляться в чужие плечи и щёки. Алые ушки забавно дёргаются при малейшем прикосновении, и Вокс клянётся, что слышит радио-помехи. Как страшно.       В его телевизионную голову загружается мысль о том, что это первый раз, когда ему довелось коснуться его ушей. Маленько досадно от того, что впервые случилось это в таких условиях, а не в тот день в баре, который, скорее всего, не мог бы закончиться иначе. Просто Вокс понял это слишком поздно.       И Аластору он никогда не скажет, что ждал, ждал, не позволяя себе удалять былые воспоминания из головы, наращивал мощь, чтобы стать равным ему, добиться признания. Он отказал потому, что Винсент был слишком жалок и слаб, правда? Правда же? Наивный грешник, надеющийся на хоть какую-то эмоциональную связь с поехавшим психопатом и возможность разделить власть — даже звучит немыслимо, и кому как не Аластору это понимать.       Это Ад, здесь по-другому не будет никогда, признай это.       Стоит, однако, сказать ему спасибо за эту мысль, ибо именно она дала толчок к попытке установления господства над всей медиасферой, но на кой чёрт надо было давать надежду? Весь этот фарс в виде доброжелательного отношения выжидал момента, чтобы посмеяться над его предложением о сотрудничестве прилюдно?       Впрочем, уже неважно. Смотри, Аластор, у меня есть команда, мечта, власть, что ты скажешь теперь?       — Без них ты никто.       Ничего другого от него ожидать было нельзя — давно понятый урок. У Вокса же дёргается цифровой глаз. Всей душой старается не вестись на типичные провокации, царапает стол вплоть до следов да взгляда с победно ухмыляющегося Радио-Демона не спускает.       — Что такое? Тебя всё также легко задеть за живое, друг.       — Не смей так меня называть, — почти шипит Вокс и сдавливает привязанные к чужому телу провода сильнее. Рана на груди ноет, и, думает Вокс, может, хоть это заставит его заткнуться. Коль присмотришься, увидишь, что у Аластора почти слипаются глаза от усталости за этот отвратительный по всем параметрам день, и где он берёт силы на словесные перепалки — одному Богу известно. — Ты не в том положении.       — О, правда? Я просто хотел дать тебе понять, что ты так и не изменился. Какая жалость, — деловито закидывает ногу на ногу, кое-как выпрямляет спину и отводит взгляд. Это раздутое самомнение заставляет Вокса снова царапать стол дрожащей ладонью и параллельно презирать себя за то, что ведётся на всю эту ересь.       Хотя ересью это, чёрт бы его побрал, не назвать.       — Всё ещё полагаешься на других, — начинает он, смотря куда угодно, но не на Вокса. — Я-то думал, что поставил тебя на место, прямо дав понять, что в Аду каждый сам за себя, но жизнь ничему тебя не учит, — прикрывает глаза и разочарованно мотает головой.       И вот опять. Опять это тяжёлое чувство, электрическими разрядами цепляющее сердце. Горько-сладкие воспоминания о протянутой в первый день в Аду руке, искренней улыбке, совместной фотографии. То было время, когда Аластор не избегал камер и зарождающихся видеотехнологий, потому фотография получилась чёткой. Наверное, не стоит говорить ему о том, что этот снимок по сей день висит на стене кабинета Вокса. Смотреть на него каждый день с тяжёлой тоской, но не снимать его, потому что руки не поднимаются такое сделать — отдельный вид мазохизма.       Ещё больнее смотреть на Аластора и понимать, что он знает всё, в отличие от Валентино и Вельветт, и помнит он тоже всё: хрупкую и дружелюбную натуру, вечера в баре и непринуждённые разговоры, сопровождающиеся лишними соприкосновениями плечом к плечу.       Как раньше уже не будет.       — Ты... Чем ты отличаешься от меня? — ломающимся голосом он всё же задаёт насущный вопрос, после замечая, как алое ушко дёргается на столь резкое заявление.       — Извини?       — Ты попал в Ад в тридцатых годах и уже имел силу. Этого не могло случиться без чужого вмешательства, не надо тут держать меня за дурака, — Вокс с высветившимся недовольным лицом на мониторе складывает руки на груди и впецпляется в ткань рубашки, силясь утихомирить всплеск эмоций.       — О-о-о, признаёшь, что добился такой мощи не в одиночку?       — А сам-то?       Ни один вопрос не получает должного ответа.       В давящей на нервы тишине Аластор прищуренными глазами вцепляется взглядом в Теле-Демона, пока тот еле сдерживается, чтобы не перелезть через стол и придушить того к чертям — Вокс до боли предсказуем.       — М-м-м, дай угадаю, ты думаешь о том, что всё могло сложиться иначе? — он склоняет голову вбок, отчего его поджатые уши слегка покачиваются.       — Пошёл нахуй.       — Значит, я прав, — бессовестно испускает короткий издевательский смешок. — Не хочу разрушать твои нелепые надежды на восстановление нашей дружбы, Винсент, но никчёмная совместная работа, осо-о-обенно с кем-то вроде тебя, мне никогда не была нужна, — он внимательно следит за бегающими по нему глазами, дрожащими уголками цифрового рта, разрядами между антенн. — Отношения, дружба, сотрудничество... Пустое это всё.       — С-сукин ты сын!       Всё, что чётко ощущает Аластор в следующую секунду — боль от удара затылком; сильные, дрожащие руки на своей шее и прошедшийся по телу разряд электричества, который, похоже, задел рану на груди, отчего сдержать крик едва-едва получилось. Он быстро соображает, что его вдавливают в пол и душат со всей копившейся годами яростью. Инстинктивно хватается за чужие ладони, пытаясь отодрать их от себя, и чувствует тяжёлое дыхание; своё или его — не различает.       — Заткнись, заткнись, заткнись уже, блять! Ты у меня сейчас в подчинении, скотина, не наоборот! — зато Вокс крика уже не сдерживает. Улыбка на лице Аластора тем временем заметно расширяется.       О, какое же это удовольствие: лицезреть, как повелитель медиатехнологий, грозящийся захватить Рай и Ад вместе взятые и поймавший самого Радио-Демона, выходит из себя из-за каких-то слов. На правду, Вокс, не обижаются.       — Ну давай, прикончи меня, этого же ты хочешь?       Голос ломается от удушающих ладоней. Понятное дело, улизнуть от сидящего на нём и придавливающего к полу тела не составит труда, если Аластор того захочет, и оба это знают.       — Хватит ли тебе смелости, Вокс? Коль убьёшь меня сейчас, не сможешь жить без всей той жалкой любви и ненависти ко мне, без меня, будь я рядом с тобой или нет. Я слишком хорошо тебя знаю, к сожалению или к счастью.       Трясущийся всем телом Теле-Демон не в силах ответить — лишь не отпускает с чужого горла руки, хотя невооружённым глазом видно колебания. Нет-нет, никакую из этих речей вслух он не признает никогда, потому что слишком гордый для такого, да только отрицать тоже не может.       Ненавижу тебя, только, пожалуйста, не бросай меня снова.       Аластор читает всё по его лицу, закрывает глаза и раскидывает свои руки, переставая сопротивляться вследствие физической усталости — какой толк? Вокс всё равно слишком жалкий и чувствительный, чтобы убить единственного, любовь к которому сильнее, чем к кому-либо другому.       — Блять...       Наконец, можно снова дышать свободно. Радио-Демон лениво открывает один глаз и видит нелепую смесь агрессии и разочарования на прямоугольной голове. Вокс же в каком-то страхе смотрит то на свои ладони, то на давнего приятеля.       — Я говорил, что не сможешь, — тот легко усмехается, едва держа глаз открытым.       — Ублюдок.       На удивление, он поднимается на пошатывающихся ногах и обходит того со стороны, запускает одну руку ему под спину, а другую сжимает на плече, после помогая сесть. Боль от раны на груди ненавязчиво напоминает о себе, заставляя Аластора поморщиться.       — Живой? — тихо, как только может, спрашивает Вокс, чувствуя ужасное опустошение после выплеска всех эмоций.       — М-м-м... Более чем.       Вокс убирает руку с его плеча, невзначай вспомнив про то, что Аластор не терпит прикосновения. В голову закрадывается мысль о том, что ему это так противно от того, сколько раз Винсент похлопывал его по плечу и брал за руку.       Ни один, ни второй не говорят ни слова, оставаясь в том же положении в попытке наладить дыхание и успокоить бешено бьющиеся сердца. Взгляды их бегают то по друг другу, то всему кабинету во мраке. Аластор обращает внимание на сведённые к, если это можно так назвать, переносице брови и сложенные в замок руки. Наверное, стоит разбавить тишину каким-нибудь оскорбительным комментарием, правда?       — Ну и кто кого унизил, приятель?       — Ал... Иди нахуй.