«Символ Кхаматан. The symbol of Khamathan»

Корн резко очнулся, будто кто-то вырвал его из глубокого сна. Он сидел, спиной к остальным, на полу в доме бабушки Им, в том самом круге. Воздух был плотный, душный, и сразу стало ясно — всё пошло не так. Тело ныло, руки дрожали, лицо побелело. Он приоткрыл рот, стараясь вдохнуть, но лёгкие не слушались. Казалось, что в грудной клетке кто-то зажал сердце. Из носа текла тёплая кровь, капая на подбородок и пятная рубашку. Она капала с него, как и у остальных: Малики, Прама, Джираван. У всех из носа шла кровь — плоть говорила, что душа их всё ещё не здесь. Только он вернулся. Один. Он знал. Он чувствовал. Майя мертва. И, скорее всего, её маленькая дочь — следующая. Он не знал, что делать. Тело было тяжёлым, как будто скованным, а душа — словно в трещинах, по которым пробегал ледяной страх. Он не мог даже заплакать сначала. Только сидел, сгорбившись, опустив руки, вцепившись в колени, как ребёнок. А потом начал рыдать. Беззвучно. С надрывом, который разрывал его изнутри. Следом за ним, судорожно дернувшись, очнулся Прам. Он резко поднял голову, хотел вскочить — но тело подвело. Он осел обратно, к спинам остальных. Секунду он смотрел в пустоту, моргал, соображая, где он. Потом услышал рыдания Корна. Прам протянул руку и взял его за ладонь. Просто так, крепко. Ничего не говоря. Он не знал, как утешать в таких ситуациях. Да и слова были бесполезны. Они звучали бы пусто и глупо. Корн поднял голову и, вытирая кровь с губ тыльной стороной ладони, хрипло спросил: — Мы можем выйти из круга? Прам сидел рядом с Корном, тяжело дыша. Его лицо было побледневшим, волосы спутаны, из носа всё ещё текла тонкая струйка крови. Он посмотрел на Корна, чьё дыхание сбилось, а глаза были полны боли и растерянности. В этот момент Прам наклонился ближе и тихо сказал: — Джираван... она передала мне это до того, как вернула меня. Сказала, что теперь мы не связаны с кристаллом. Он больше не может принять нашу силу. Мы уже не поможем... даже если останемся в круге. Корн медленно повернулся к нему. Прам продолжил, тише: — Главное — мы не навредим, если покинем круг. Всё. Мы можем выйти. Тела же Джираван и Малики всё ещё оставались в сидячем положении, окружённые свечами. Их души всё ещё были в астрале. Но здесь, в реальности, Прам и Корн уже вернулись. Прам кивнул. Он попытался встать, но ноги не слушались. На второй попытке, дрожа, он всё же поднялся, затем помог Корну, поддерживая его за локоть. Они оба шатались, как после тяжёлой болезни. Они медленно вышли из комнаты, в которой происходил ритуал, и шагнули в коридор. Свет прожекторов, пробивающийся через окна, отбрасывал длинные, искажённые тени. И сразу их взгляд упал на силуэт, накрытый пледом с ананасами. Они замерли. Быстро поняли кто это. Сердце у обоих сжалось. — Вирапон… — выдохнул Прам. Они бросились к нему — словно пытаясь опровергнуть очевидное. Корн откинул плед. Лицо Вирапона было бледным, неподвижным, глаза закрыты. Ножи торчали из его тела. Он был мёртв. Они сидели у его тела в тишине, пока небо за окнами вдруг вспыхнуло. Сначала это был низкий, вибрирующий гул, едва уловимый. Затем — резкий скачок в воздухе, словно кто-то дернул за всю ткань мира. Из-за горизонта подул порыв сильного ветра, и с неба сорвались искры. Всё вокруг озарилось неестественным светом. Дом дрогнул. От стен будто отделялись тени, ползущие вверх, по потолку. Воздух наполнился запахом жжёной пыли, серы и чего-то тошнотворного, как если бы сквозь трещины в реальности проникала другая, зловонная среда. На улице засветились всё небо и облака, но не как при рассвете. Это был чужой свет — иссиня-багровый, пульсирующий и нагнятающий. — Ты это видишь? — прошептал Корн, поднимаясь на крыльцо. — Вижу, — сказал Прам. Они оба вышли на улицу. Встали, пошатываясь, в свете прожекторов и смотрели, как тьма изнутри астрала пробивается в реальность. Словно всё вокруг медленно начинало рушиться. И над этим стояла одна неоспоримая мысль: Он выходит. Пон, всё ещё находясь в астрале, чувствовал, как тонкая, невидимая нить, соединяющая его с телом, дрожит — как ослабевшая струна. Он знал: назад дороги пока нет. Его тело было занято. И теперь всё, что он мог — ждать и чувствовать. Он увидел, как Джираван специально отправила Прама обратно. Она сделала это ради Корна, зная, что ему сейчас особенно нужна опора. И Пон не был против. Он даже испытал облегчение: если он сам не может быть рядом, пусть будет тот, кто сможет — честно и по-настоящему успокоить и поддержать. И вдруг, словно вспышка, в сознание Пона ворвалась мысль. Озноб пробежал по всей его сути. Он вспомнил тела Чоэмсри, тех женщин, что служили Тхат Намаре. Он видел, что некоторые их души были частично разрушены, либо сломлены и раздроблены, но всегда — не до конца. Внутри оставалась хоть крошечная искра, к которой можно было прицепиться. Тело без искры души — марионетка без нитей. И вдруг — как будто что-то внутри вспыхнуло. Мысль. Простая, и немного пугающая. Он понял: Тхат Намара управляет его телом не просто потому, что может. Не просто потому, что силён. А потому что имеет на это право. Потому что когда-то, в тот страшный миг отчаяния и утраты, Пон — осознанно или нет — заключил с ним соглашение. Он стал ключом и сосудом. Он дал ему это разрешение. И с тех пор его душа была якорем. Ключом, который держал дверь открытой. Только теперь, когда он находился вне тела, в астрале, он ясно чувствовал: тело по-прежнему связано с ним. Даже если он не внутри — нить есть. И именно эта нить позволяет Тхат Намаре оставаться. Но если её не станет… Если душа Пона исчезнет навсегда… Если он вырвет себя, полностью, из мира живых… — Тогда, — прошептал он сам себе, — не будет ключа. И договор, который он подписал, обнулится. Всё соглашение рухнет. Да, я умру. Но и он не сможет остаться в моём теле. Ему придётся покинуть его навсегда. Он вдруг почувствовал, как это знание холодом разливается в груди. Как будто решение уже было принято. Но и как будто впервые за всё это время — появилась сила. Свобода. Да цена велика — его собственная жизнь. Но взамен — спасение других и изгнание чудовища. Он повернулся к Джираван, и та, словно уловив его озарение, взглянула на него. Он произнёс: — Если я исчезну… если моя душа полностью покинет тело… он не сможет им управлять. Верно? Джираван медленно кивнула. Её голос прозвучал спокойно, но напряжённо: — Да. Ты прав. Он использует тебя как якорь. Пока твоя душа ещё связана с телом — он может им владеть. Но если ты исчезнешь… если не останется ничего, даже искры… тело умрёт. Как оболочка без хозяина. И он будет вынужден покинуть его. Или питать тело извне — как питал тело Чоэмсри, когда в ней уже не было её души. Но это нестабильно. Это не даёт полного контроля и он не сможет полностью использовать всю свою силу, через пустую оболочку. В астрале начало меняться всё. Воздух сгустился, как перед бурей. Пространство дрожало, готовое вот-вот разрушиться, а свет вдалеке — у кристалла — колебался, будто его касалась чернота. Джираван встала на колени, её лицо было напряжённым, бледным. — Он тянет Сиенну, — прошептала она. — Поглощает её душу, так же, как поглотил мать. А потом… потом он попытается переселиться. Из твоего тела, Пон, — в тело Хана. Она подняла на него взгляд. — Он готовит переход, — прошептала Джираван, и голос её дрогнул. — Ты понимаешь, Пон? Сначала он насытится душой ребёнка… Сиенны. Он вытянет из неё всё — свет, жизнь, её чистую душу. А потом... потом он переселится. Она сделала шаг ближе, глядя в глаза Пону. Всё начинается с души, что уже потеряла многое. Израненная, сломленная и готовая на всё. Душа, способная удержать зло — ненадолго, лишь чтобы открыть врата. Такой душой стал ты, Пон. Ты — ключ и временный сосуд для него. Первый шаг на пути к возвращению джинна в реальный мир. Он вселился в тебя, потому что ты был готов отдать себя. Потому что боль притягивает тьму. Затем — жертвы. Всё должно происходить в правильной последовательности. Первая — пожилой человек, та бабушка, чья жизнь близка к завершению. Её душа — тонкий канал между мирами. Её — кровь, пролитая в момент ритуала. Она укрепляет связь. Дальше — ребёнок, Сиенна. Чистая, незапятнанная душа, что расширяет границы зла. Она даёт ему силу перейти туда, куда прежде он не мог ступить. И только после этого — главный сосуд. Финальная цель. Тот, в чьём теле дух сможет остаться навсегда. Тот, чья душа не просто выдержит силу Тхат Намары, но и не разрушится от неё. Такой человек должен быть особенным: с необычной судьбой, с внутренним светом, с телом, способным вынести сверхъестественное. И этим человеком стал твой сын. Хан. Его тело — последнее, что нужно джинну. Его душа — дом, в который он стремится. Всё было ради этого. Ты, Пон, стал началом пути. А Хан — должен был стать его концом. Джираван сглотнула, голос стал тише, почти сорвался: — Если это произойдёт… всё. Он сможет раскрыть полную свою силу. Без ограничений. Без страха, что его вытеснят, заточат или разрушат. В теле Хана он станет не просто джинном. Он сможет нарушать законы мироздания. Станет тем, кого не остановит уже никто. Ни свет, ни кристалл, ни время. Слова ударили, как ледяной порыв. Малика шагнула к Пону в астрале. Он стоял, будто окаменев, но когда она подошла ближе, его плечи дрогнули. Она обняла его, крепко, надёжно, так, как только она умела — с признанием и любовью. — Я чувствую, что ты задумал, — прошептала она. — И я пойду с тобой. Ты не один. В твоей душе есть Нами. И я рядом. И если мы уйдём, то уйдём все вместе. В другой мир. Вместе и навсегда. Пон молча кивнул. Его глаза были полны света и боли одновременно. Он понимал — другого пути нет. — Джираван, — тихо сказал он. — Как? Женщина поднялась. Голос её дрожал. — Самый простой путь… — начала она. — …это поразить сердце твоего тела. Уничтожить физическую оболочку. Но это невозможно. Оно под защитой, и ни у кого сейчас нет доступа. Она замолчала на секунду. А потом, будто вспомнив, заговорила вновь, тихо, но ясно: — Есть другой путь, — сказала Джираван, её голос был тихим, но твёрдым. — Старый. Из нашего племени. Мы называли его "Чхон Саи Луа" — Путь объединённого света. Его использовали лишь тогда, когда другого выхода не было. Когда один дух или душа отдавал себя… чтобы защитить другого. Она перевела взгляд на Пона и Малику. — Но вы можете сделать это вместе. Не для кристалла. Не для обряда. А ради Хана. Пон смотрел в её глаза, не отрываясь. Малика, всё ещё держась за его руку, крепче прижалась к нему. — Вы можете объединить свет своих душ, — тихо сказала Джираван, глядя на Пона и Малику. — Не только свою, Пон… но и её. Душу вашей дочери. Три искры, три сердца. Ваша сила, ваша боль… и её чистота. Всё это вместе может стать щитом для мальчика. Она сделала паузу, а потом добавила: — Это не любовь защитит Хана. Его защитит мощь трёх душ, объединённых в одну — ради него. Это будет свет, способный на короткое время оттолкнуть даже самого Тхат Намару. Малика медленно кивнула, взгляд её стал твёрже. Она посмотрела на Пона и заговорила почти шёпотом: — Я не была его матерью. Я никогда его не видела… даже на фотографии. Но если я могу что-то сделать… если хоть так я могу искупить то, что когда-то оставила тебя одного… после нашей беды… — она сделала вдох, сдерживая дрожь. — Тогда я готова. Я всё равно умираю, Пон. Моя болезнь забрала бы меня через месяц, может, два… Так пусть это будет на моих условиях. Пон смотрел на неё, и впервые за долгое время в его глазах не было страха — только печаль и принятие. Он сжал её руку и тихо сказал: — Спасибо дорогая мая Малика. Она медленно кивнула. — Это всё, что нам осталось, — прошептала она. — Мы защитим его. Пон закрыл глаза, тяжело дыша. — Мы уйдём. Но он будет жить. Но Джираван вдруг перебила их, подняв руку. — Есть ещё кое-что, — произнесла Джираван, её голос стал глубже, спокойнее. Она повернулась. — Сам дом… Она на мгновение замолчала, словно подбирала слова. — Это место не случайно. Здесь же проходит линия сил. Дом стоит прямо на ней. Если мы сейчас объединим остатки энергии обряда, силу кристалла и свет ваших душ, вашу жертву ради добра… мы сможем запечатать это место. Сделать его границей. Тюрьмой. Он не сможет уйти отсюда. Не сможет вырваться. Пон напряжённо вслушивался, но в голосе Джираван вдруг прозвучала странная теплота. Она продолжила: — Дом станет его лампой, — тихо сказала Джираван, глядя на постепенно светлеющее небо. — Он будет здесь, внутри. Пока не истощится. Пока свет не подавит его окончательно. Да, это страшно… но это даёт нам надежду. Он не попадёт в тело Хана. Он не вырвется в мир. Всё завершится здесь. Но, сказав это, она вдруг нахмурилась. Лёгкий дрожащий импульс прошёл по её пальцам, словно предчувствие чего-то незавершённого. — Подожди… — она закрыла глаза, сосредотачиваясь. — Есть ещё кое-что. Что-то… что связывает его с Ханом. Предмет. Вещь, что мальчик носил при себе долго. Несколько недель точно. Это не часть ритуала, но через неё он… подавлял его волю. Скрывал себя. Где она? Что это? Пон застыл. И потом — вспомнил. — Нуа, — прошептал он. — Кукла. Шарнирный мальчик с глазами… один голубой, другой карий. Я… я отдал её Хану. Мне сказала сделать это Чоэмсри. — Это и есть он, — уверенно сказала Джираван. — На этой кукле мощный заговор приспешниц Тхат Намары. Связь с ним. Он использовал эту игрушку, чтобы наблюдать. Чтобы влиять на Хана. Тонко и ненавязчиво. Чтобы мальчик ничего не чувствовал. Пон сжал кулаки. — Я не знаю, где она сейчас. — Если мы действительно запечатаем джинна, — продолжила Джираван, — связь между ними оборвётся. Кукла потеряет силу. Но… если найдёте её — просто сожгите. Она посмотрела в сторону дома, в котором теперь навсегда осталась тьма. — Всё должно быть закончено. До конца. Малика кивнула, а Пон чуть склонил голову. В этом мраке наконец проступало что-то ещё — не яркое, не победное… но по-настоящему важное. Надежда. — Ты хочешь… — начал Пон, но она уже кивнула. — Да, — тихо, но отчётливо произнесла Джираван, не отводя взгляда от Пона и Малики. — Когда душа Пона уйдёт… когда тело окончательно станет пустым… Тхат Намара будет выкинут. Его вытолкнет изнутри, словно яд из исцеляющегося тела. Он не сможет больше удерживаться внутри него. Она сделала шаг вперёд, и в её голосе проступила твёрдость: — Тогда исчезнет и завеса. Та пелена, которую он установил, чтобы скрывать от меня происходящее внутри дома, падёт. Я снова смогу видеть. И в тот же миг, я постараюсь связаться с Ханом. Он почувствует тебя, Пон. Я направлю его. И ты передашь ему свои последние слова. Ты скажешь ему, как ты его любишь. Как гордишься им. Ты попрощаешься. Но главное — ты скажешь ему: немедленно покинуть дом. Он должен уйти. Сразу. Без оглядки. Она перевела взгляд на Малику, на их сцеплённые астральные руки. — Ваша защита сдержит джинна, но ненадолго. Он попытается войти в Хана, это неизбежно. Но щит ваших трёх душ — твоя, Пон, Малики, и вашей дочери, Нами — даст отпор. Он не сможет проникнуть в него сразу. И я… я сделаю всё, чтобы ничто в реальности не помешало Хану убежать. Ни страх, ни вмешательство, ни случай. Ничего. Я направлю его, даже если придётся пожертвовать собой. Джираван подняла руку, и над ней вспыхнул слабый символ — тот самый, знакомый им с самого начала. — Затем я закрою двери. Реальные и астральные. Я использую силу кристалла, что осталась, вашу энергию, свою силу… и символ Кхаматан. Мы запечатаем дом. Тхат Намара больше не сможет покинуть его ни в плоти, ни в духе. Она на мгновение замерла, будто слушала что-то. — В астрале я сделаю то же самое. Линии силы, на которых стоит этот дом, истощены. Он вытянул из них всё, что мог. Теперь они не функционируют. Их можно обрезать, закрыть. Я обрублю каналы, по которым он может выскользнуть. Навсегда. И символ Кхаматан запечатает их, как клеймо. Он останется здесь. Слабый. Один. Без тела. Без голоса. Без пути наружу. И в наступившей тишине стало ясно: это был последний, неизбежный акт. Финал этой ночи. Финал этой истории. Пон опустил голову, сжимая ладонь Малики. — Тогда это — конец, — тихо сказал он. — Это , это наш выбор, — ответила Малика. — И мы достойно его примем. Ритуал начался. Чхон Саи Луа — Путь объединённого света. Это был ритуал света, жертвы и чистой любви. Пон и Малика стояли в центре астрального круга, окружённые сиянием трёх душ: его, её и их дочери Нами. Она возникла рядом — тихая, светлая, как тёплое дуновение ветра. Её руки сомкнулись с руками родителей, и свечение усилилось. — Мы отдаём, — произнесла Малика. — Всё, что осталось. — Во имя защиты, — добавил Пон, — во имя любви и мира, для него… для Хана. — Да будет так, — прошептала Нами. Их трое душ поднялись над астральной поверхностью, соединённые светом, который становился всё ярче, пока не залил всё вокруг. Свет хлынул в тело Хана, оставленное у алтаря. Он охватил его, оплёл как кокон. Мгновение — и возник защитный узор, символ, пропитанный линиями света. Кхаматан. Он горел на груди мальчика, пульсируя. *** Тхат Намара открыл глаза. На короткое мгновение в помещении повисла тишина — какая-то звенящая, как перед грозой. Но внутри тела Пона всё уже трещало. Он попытался поднять руки — пальцы не слушались, они будто стали чужими. Ноги одеревенели, тяжело и неестественно изгибались в суставах. Язык прилип к нёбу. Воздух вокруг стал противно липким. Он чувствовал, как реальность вокруг начинает трескаться — будто слой за слоем, мир начинал оседать, искажаться. Он собирался. Сгущал силу. Его тьма собиралась прорваться изнутри, напитать новое тело, и стать единым с ним. Он знал, куда направляется. К сосуду. К телу ребёнка. Всё было готово. Мироздание гудело — словно кто-то натянул струну слишком сильно. Пространство в подвале завибрировало. Его воля ломала тонкие грани между мирами. Он чувствовал, как небытие поддаётся, как законы плоти начинают подчиняться ему. Он был готов. Почти. До вселения оставался лишь миг. Ещё миг — и Ханыль станет его новым телом. Чистым и сильным. И ничто уже не сможет его остановить. И вдруг внутри — раскалённая боль. Сначала он не понял, что происходит. Но потом… — Нет, — прошипел он. — Нет! Он осознал. Его вырывает из тела Пона. Прямо сейчас. Он, древний, черный джинн вселившийся в смертного, терял контроль. Он только что практически поглотил душу Сиенны — и этого, как он думал, должно было быть достаточно. Но нет. Сила, рожденная в астрале, была иной. Душа девочки, несмотря на весь происходящий ужас, не сломалась до конца. И теперь, ослабленный и расколотый изнутри, Тхат Намара не мог удержать её. Сиенна, маленькая, испуганная, уже не плакала и внутри её души разгорелось пламя. Словно тонкий луч прорезал тьму. Её душа вырвалась. Он попытался схватить её, проглотить, но вместо этого прямо из груди — из чёрного шрама между рёбер — хлынул золотистый свет. Он не мог закрыться. Он не мог остановить это. Душа Сиенны поднималась. Легко. Свободно. Как лепесток в утреннем воздухе. Её лицо просветлело. Она смотрела вверх. Там её уже ждали. И когда она исчезла в вышине, в сердце Тхат Намары поселилась ярость. В это же мгновение в астрале, в круге света, душа Пона отдалялась. Он стал прозрачным. Его время подходило к концу. Он резко перенесся к Хану. Ребёнок стоял, растерянный. Он ещё не до конца понимал, что происходит. Но он всё чувствовал. Слёзы катились по щекам. Пон опустился перед ним на одно колено. Его руки прошли сквозь мальчика, но тепло его прикосновения он почувствовал. — Хан… — прошептал он. — Мой сын. Хан всхлипнул. — Я люблю тебя. Больше жизни. Слушайся папу Корна. Он сильный и добрый и даст тебе всё о чем ты пожелаешь. Он сделает всё, чтобы ты был счастлив. А я… Пон коснулся груди мальчика. — Я всегда буду здесь. В твоём сердце. Навсегда, ты не один и я никогда тебя не оставлю. Хан кивнул. Медленно, по-детски. Его губы дрожали и он запомнил слова своего папы Пона. — Я горжусь тобой. Будь сильным, будь собой. А сейчас очнись и немедленно убегай из дома, уходи и не оборачивайся. Как можно скорее… Свет поглотил Пона. Он исчез. Хан открыл глаза. Всё вокруг было искажено — как будто стены дома дрожали. Тишина стояла невероятная. Он лежал на полу, но уже не связан — кто-то развязал повязки. Он сразу понял, что это был его отец. Он это точно знал. Хан медленно поднялся, и тут увидел — в нескольких метрах от него, на полу, неподвижно лежало тело его отца. Но что-то с ним было не так. Из груди безжизненного тела вытекало нечто густое, черное, как смола. Оно двигалось медленно, будто дышало. Поднималось, вытягивалось в воздух. Из дыма и неизвестной слизи над телом начал вырастать огромный чёрный слизняк — склизкий, тянущийся к потолку, как будто сделанный из желе. Его поверхность извивалась, переливалась странным тусклым блеском, внутри будто пульсировали тени и сгустки неизвестного содержимого. Он не имел ни лица, ни глаз, но чувствовалось, как он смотрит. Как будто сам воздух дрожал от его присутствия. Хан отступил. Сердце сжалось. Он хотел закричать, но вдруг — в голове прозвучал женский голос. — Немедленно покинь дом. Не оглядывайся. Беги. Мальчик задрожал. И в тот же миг — удар. В грудь. Сильный, как будто молотом. Его отбросило к стене. Но он не упал. Импульс… исчез, он будто врезался во что-то невидимое перед ним. Хан опустил взгляд. Его футболка была порвана, обнажая грудь. А на коже… на коже светился знак. Золотистый, тёплый, будто жёлтое солнышко пульсировало. Он не знал, что это. Но чувствовал — он защищён. Кто-то… бережет его. Хан не стал медлить. Он сорвался с места и побежал к выходу. Воздух вокруг словно искажался — что-то снова дважды попыталось ударить его, как невидимым лезвием. Но удары не достигали цели — они гасли, разбившись о тёплое, золотистое сияние, исходящее от его груди. Он выскочил за порог, не оглядываясь. В ту же секунду дверь с глухим грохотом захлопнулась за его спиной, будто сама по себе — навсегда отрезав тьму от реального мира, оставив её внутри. *** Корн и Прам всё ещё стояли у крыльца дома бабушки Им. Они не понимали, что происходит в ту же самую минуту в доме напротив, но вдруг — всё изменилось. Треск, гул, подрагивания воздуха, будто само небо ломалось над их головами — всё это прекратилось. Мрак словно отступил. Реальность восстановилась. И тогда Корн заметил свет. Недалеко от границы участка дома Пона, там, где когда-то он впервые поговорил с бабушкой Им, в воздухе светилось нечто прекрасное и почти живое. Корн сделал шаг. Затем ещё один. Он прошёл вперёд, не дожидаясь Прама. В груди всё дрожало, будто сердце замирало от какой-то глубокой, неведомой тоски. Он остановился, поняв кто это. В этом сиянии, в трепещущем, золотом вихре, он увидел Пона. Рядом стояли женщина и девочка, это были Малика и Нами. Он сразу понял, что это их дочь, хотя никогда её и не видел. И тут… он услышал голос. Внутри себя, в своей голове или сознании. — Корн… Прости меня. Прости за всё, что я причинил тебе. Я люблю тебя. И всегда любил. Всё, что я начал… — Пон будто с трудом подбирал слова, — я закончил. Наш сын спасён. Он жив и теперь свободен. Он сейчас выйдет. Я не смог остаться с вами, но я смог спасти то, что было у нас… Хан знает, как ты его любишь. И я люблю вас обоих и всегда буду с вами. Корн прикрыл рот ладонью, чтобы не вскрикнуть. Слёзы уже текли по щекам, он кивал, даже не осознавая этого, и тихо шептал: — Я тебя прощаю. Я тебя люблю… я… я никогда тебя не забуду… Вспышка света стала ярче. Малика взяла Пона за руку, а Нами подбежала к ним и обняла обоих. Её глаза сияли как утреннее солнышко, и вся троица — вся их сломанная, но теперь снова полная семья — стала медленно растворяться в свете. Они уходили. Не в пустоту или небытие. А туда, где они наконец — навсегда останутся вместе. Корн стоял неподвижно, как вкопанный, пока свет не исчез окончательно. И в тот миг, когда сияние погасло, что-то в нём оборвалось. Колени подкосились, и он рухнул прямо на траву. Его плечи затряслись. Он не мог дышать. Не мог говорить. Прам тут же оказался рядом. Он опустился на колени, обнял Корна за плечи, не говоря ни слова. Он чувствовал, как ему тяжело, даже не зная, что именно произошло. Но понимал одно — Корн только что узнал что-то очень важное. Он хотел спросить, что случилось, но не успел. Корн вдруг резко поднял голову. Его глаза были полны слёз, но в них вспыхнул огонёк или некое понимание, что нужно немедленно сделать. — Хан… — выдохнул он. — Он сейчас выйдет. Из дома. Он жив. Пошли, Прам. Скорее! Прам не задавал вопросов. Он быстро помог Корну подняться, поддержал под локоть, и они поспешили по направлению к дому Пона, шаг за шагом ускоряясь, пока не почти побежали. И вот — они были на месте. Дверь дома Пона с грохотом распахнулась. Из неё выскочил Хан. Его глаза были расширены от страха, он оглядывался, не видя ничего, кроме темноты вокруг. За его спиной дверь захлопнулась сама собой с глухим стуком, будто дом сам её закрыл. Хан стоял, тяжело дыша, не понимая, куда попал. Он не заметил Корна сразу. Но Корн увидел его. — Хан! — закричал он, голос сорвался. Мальчик резко повернулся. — Папа?! — прошептал он. И бросился вперёд. Они обнялись. Хан расплакался, вцепившись в отца, закопав лицо ему в грудь. Корн обнял его крепко, как только мог. Он рыдал вместе с сыном, сжимая его, будто больше никогда не отпустит. Прам стоял рядом. Не вмешивался. Только смотрел. И его собственные слёзы тихо стекали по щекам. Корн знал. Они оба знали. Пона больше нет. Корн потерял мужа. Хан — своего папу. Но он спас мальчика. Он пожертвовал собой ради него и их будущего. И сейчас им нужно было выжить. Уйти. Прошло несколько минут. Дыхание всё ещё сбивалось, слёзы не хотели останавливаться, но сердце уже билось иначе — спокойнее и более равномерно. Корн прижал ладонь к волосам Хана, всё ещё ощущая, как мальчик дрожит у него в объятиях. Он перевёл взгляд на Прама и, сдерживая голос, прошептал: — Джираван… она всё ещё в астрале. Она запечатает его. Я… почувствовал это. Она передала мне импульс. Она знает, что делает. Прам кивнул, опустив взгляд, но Корн не мог остановиться — слова будто сами вырывались изнутри. Он говорил негромко, почти шёпотом, будто боялся ранить: — Она сказала… душа Сиенны… — он замолчал на миг, голос дрогнул, — она больше не во тьме. Она ушла туда, где спокойно. Где нет страха и боли. Мы не смогли её спасти… — Корн выдохнул, сжав челюсть, — но она обрела покой. Он опустил глаза, будто не смог смотреть в сторону дома. Сиенна… та самая девочка, что только начала жить, что просто плакала и боялась. Он представил, как она исчезала, как её душа вырывалась из этой темноты, в сторону света. — И капитан Вонгпат… — добавил он с жалостью и грустью, — он тоже погиб. Джираван сказала… его душа уже покинула этот мир. Вернуться за его телом теперь бессмысленно. Слова остались висеть в воздухе, как что-то тяжёлое и неприятное. И ничего нельзя было из этого изменить. Они стояли на тёмной улице, освещённой только остаточным светом прожекторов, пока мир вокруг казался застывшим в ожидании. Корн взглянул на Прама: — Джираван велела нам остаться здесь. Ждать. Пока она не даст знак. До тех пор — мы не должны входить обратно. Что бы ни происходило. *** В астрале всё было безмолвным и прозрачным, словно дыхание мира затаилось. Джираван стояла одна — в центре тонкой хрупкой реальности, где слабо мерцали линии энергии, будто пульс умирающего света. Здесь не осталось никого, кроме неё… и него. Тхат Намара больше не был тем, кем был прежде. Он метался, изломанный, чернеющий в своей ярости и бессилии. Его суть трещала, как разбитый сосуд, изнутри её пронизывали разломы — зияющие трещины, из которых вытекала не проклятая тьма, а свет. Свет, что не принадлежал ему. Он вытекал из него, очищая всё, чего касался. И всякий раз, как свет касался искажённых пластов астрала, разрушенных его вмешательством, они начинали восстанавливаться. Пульсации жизни, потоки силы — очищались. Баланс возвращался. Пон и Малика, две души, отдавшие себя, оставили след. Их свет, их жертва — стали основой для запечатывания. Символ Кхаматан, древний и правильный, был врезан в саму ткань астрала. Он горел на границах двух домов — Сои Тха Кхай 6 и 8, охватывая оба пространства единым кругом. Джираван знала: по отдельности ни один из домов не сдержал бы Тхат Намару. Но вместе они стали клеткой. Ловушкой. И эта “лампа” джинна больше не имела щелей. Кристалл, затянутый тонкими трещинами, отозвался на её последний зов — будто сердце, сжимающееся перед последним ударом. Внутри него загорелся свет — не яркий, но чистый, как отблеск звезды в самой глубокой темноте. Он вспыхнул — сперва мягко, затем резче, и импульс пошёл по воздуху, как дыхание мира. Джираван встала на колени, подняла ладони и прошептала слова, которые не произносились сотни лет. Слова, которые нельзя было сказать без большой жертвы: "Тхаи-нара́м нопа-кхи́ан, Кхамма́ра сут хо́н кха́й. Са́ттам атти́, саттам кхо́н, саттам бин!" («Зло за границей замкнётся. Символ держит, свет запечатывает. Есть существо. У него не будет воли. Не будет тела. Не будет жизни!») Символ Кхаматан вспыхнул на границе двух домов, словно солнце, вырвавшееся из недр земли. В этот миг кристалл сжался, затрещал — и взорвался изнутри, рассыпавшись на тысячи маленьких капелек света. Они не упали. Они вошли в заклятие, в ткань самого защитного барьера. Барьер замкнулся с грохотом — будто сама земля сомкнула створки. Воздух вздрогнул, вихрь рванулся наружу, но был отрезан и запечатан. Тхат Намара завыл, бился в закрытом куполе и руны держали его. Они горели, танцуя в воздухе, как кольца на поверхности воды. В последнем мягком всполохе света, что остался от кристалла, словно в прозрачной воде отразились лица. Сначала — Пон. Его взгляд был спокойным, в нём больше не было страха. Рядом стояла Малика, нежно держала за руку их дочь — Нами. Та улыбалась — по-настоящему, так, как давно уже не могла в мире живых. Позади них — два полицейских, ушедшие с честью. И бабушка Им, с пледом на плечах и рядом её пёс Дао Дин. А немного в стороне, но всё равно вместе — Тон. Он стоял, обнимая Майю и их маленькую Сиенну. Девочка уже не плакала, лишь прижималась к матери, а её глаза, такие ясные, больше не отражали ужаса. Их семья, разделённая при жизни, теперь была вместе — наконец. Они не говорили слов. Не махали на прощание. Они просто были — в этой вспышке света. Все. Те, кто отдал, кто защищал, кто пострадал. Те, чья боль больше не держала их в этом мире. И когда свет начал угасать, их очертания стали таять, пока не исчезли совсем. И всё стихло. Теперь — он был в клетке. И пусть он был бессмертным — но и клетка была вечной. Существо в трещинах закричало, но крик не был громким — он был долгим, как эхо давно умершей души. Он не мог больше питаться. Сила покидала его. Он был отрезан от всего что его поддерживало. То, что питало его веками — страх, боль, страдания — исчезло. Его приспешницы, люди что служили ему, их не осталось. Он не умер. Он не мог умереть. Он был джинном. Бессмертным существом. Но его сила истончалась. Его суть иссыхала. Он будет скручен и сжат. Как яд в сосуде без воздуха. Он заснёт. Не на годы. На века. Пока что-то или кто-то снова не потревожит запретное. Пока новая израненная душа не сломает печать. Джираван стояла, глядя на чёрный вихрь, свернувшийся клубком в самом центре бывшего алтаря. — Усни тварь, — сказала она, устало опуская руки. — Но знай… теперь мы будем помнить и не позволим тебе выбраться. Утро пришло, будто само небо решило избавится от остатков тьмы. Сначала мир затрепетал в холодных серых бликах, но вскоре горизонт окрасился в золотисто-розовые оттенки, как будто сама заря хотела умыть землю после кошмара. Солнце медленно поднялось над крышами, и его лучи разлились по Сои Тха Кхай, впитываясь в стены, деревья и асфальт, будто вытирая остатки зла. Корн, Хан и Прам стояли между двумя домами — тем самым, где жила бабушка Им, и домом Пона. Они молчали. Никто не знал, что говорить. Но в груди у каждого — разливалось ощущение: что-то изменилось. Нечто тяжёлое ушло. Пространство стало… легче. Воздух — чище. А на душе, спокойнее. И в этот момент скрипнула дверь. Дом бабушки Им распахнулся, как после долгой зимы. На пороге стояла Джираван. Она пошатывалась, кровь тонкой линией стекала из носа, волосы прилипли к вискам, взгляд был уставшим — но ясным. Она сделала шаг. Потом второй. Прам тут же бросился к ней, подхватил под локоть. Корн с Ханом подошли следом. — Всё… — прошептала она, — запечатано. Эта тварь не сможет выйти. Его сила убывает, и её не хватит чтобы выбраться. Энергия… возвращается в мир, оттуда, откуда он её взял. Корн кивнул. Джираван глубоко вдохнула, опираясь на плечо Прама. Эти дома стояли особняком — в глубине узкой, забытой улочки Сои Тха Кхай. Здесь редко проходили люди. Даже машины проезжали неохотно. Это место всегда было каким-то… сторонним. И теперь — таким и должно остаться. — Я… я попрошу тех, кто обладает силой, — тихо проговорила Джираван, глядя на стены, что скрывали за собой зло. — Людей, знающих. Служителей духов, хранителей границ. Мы сделаем так, чтобы об этих домах забыли. Чтобы их убрали с карт. Чтобы документы стерлись. Чтобы сюда не тянуло ни одного человека. Ни полицейского, ни чиновника, ни случайного прохожего. Она перевела взгляд на Прама, затем — на Корна и Хана. — Службы, что были тут… полиция… пожарные… — её голос дрогнул. — Мы сделаем всё, чтобы они забыли, что приезжали. Это тяжело. Но возможно. Мы переплетём их воспоминания с другими событиями. Приснится что-то иное. А потом сотрётся. Затем, совсем тихо, она добавила: — Но тела... их мы не тронем. Ни Вонгпата, ни Вирапона. Ни Пона, ни Малики. Ни Майи и Сиенны. И, конечно, не этих женщин… тех, кто был с ним, кто служил ему. Это опасно. Через них он может вернуться. Даже прикосновение к их останкам может стать щелью в печати. Эти дома стали их общей могилой. И она должна быть нетронутой. Она прошла немного вперёд, туда, где начинался старый каменный тротуар, разделявший участки. — Я прибегну к силе духов, — сказала она. — Старой силе. Та, что охраняла деревни, перекрёстки и тайные храмы. Я поставлю четыре деревянных столба. На востоке, западе, севере и юге. Из священного дерева. Они будут содержать защиту, молитвы, соль, кровь, ткань умершего монаха и руны Кхаматан. Каждый столб я освящу, и они станут якорями. Как только кто-то подойдёт ближе — он забудет, зачем шёл. Повернёт назад. Или не увидит дорогу вовсе. Её голос звучал просто, почти спокойно. Но в нём было то, что не требовало доказательств. — Место это проклято. Но пока печать цела — оно надёжно. Джинн бессмертен… да. Но сейчас он слаб. Он истощён. Он не сможет вырваться… пока мы не позволим. Может быть, на века. А может… — она с грустью взглянула на небо, где солнце только-только касалось крыш, — только на одно поколение. Мы не знаем. Но теперь — они знали одно. Это место больше не принадлежит миру людей. Джираван ещё раз оглянулась на оба дома — затянутые утренним светом. Затем она повернулась к Корну, к Праму и Хану, и сказала тихо, но твёрдо: — Вам сюда возвращаться нельзя. Никогда. Ни по какому поводу. Ни в мыслях, ни во снах. Это место должно остаться позади. Пускай даже память у вас о нём станет тусклой — так будет правильно. Она говорила, глядя в глаза Корну, но потом её взгляд остановился на мальчике. Она присела перед Ханом, чтобы быть на одном уровне, прищурилась немного — и на её лице впервые за долгое время появилась лёгкая улыбка. — Какие у тебя глаза… — сказала она мягко. — Разные. Один, как небо перед грозой. Второй — как хорошо заваренный чай. Будто ты видишь сразу два мира… и в каждом умеешь найти свет. Хан чуть смутился, но не отвёл взгляда. И тогда она тихо добавила: — Тебе повезло, мальчик. Повезло с папами. Она уже собиралась встать, но вдруг кое-что заметила на груди мальчика. Осторожно, с разрешения, отогнула ткань и увидела тонкий, будто выжженный на коже знак — чёткий, золотисто-розовый узор в форме символа Кхаматан. Он не болел, просто был как знак, старый шрам. — Это твоя метка, — сказала она, ласково. — Знак, что ты был в месте, о котором многие никогда и не слышали. И выжил. Он не причинит тебе вреда. Просто… будет напоминанием. Чтобы ты помнил, что свет внутри тебя очень силён. Хан прижался к Корну, чувствуя его сердцебиение и ровное дыхание. Он не задавал вопросов, ведь он до конца так и не понял, что произошло.. Просто закрыл глаза, выдохнул и ему стало спокойнее. Конец.