«Символ Кхаматан. The symbol of Khamathan»

Подвал дома на Сои Тха Кхай 8 походил на старый погреб храма: стены из сырого бетона были испещрены трещинами, в полу зияли старые дренажные трубы, а вдоль стен тянулись графитовые контуры кругов и рун — остатки прежних ритуалов. В одном углу горели низкие восковые свечи; их копоть оставляла на потолке чёрные росчерки. Запах сырости смешивался с удушливым дымом благовоний и слабым металлическим душком крови. Пон очнулся в полумраке, ощутив резкую боль в плечах: руки были вывернуты назад и привязаны верёвкой к толстой отопительной трубе. Канока, одна из жриц культа, заботливо – почти хладнокровно – связала его так, чтобы он не смог пошевелиться. По полу стекала тонкая нить воды из старой протечки; холод пробирал босые ступни Пона. Слева стояли шесть глиняных сосудов с травами и пеплом, впереди — деревянный низкий алтарь, покрытый тёмными пятнами. В слабом свете он заметил Ханыля. Он лежал неподалёку, связанный и полузакрытый ритуальным полотном. Когда Пон окончательно сфокусировал взгляд, он увидел Чоэмсри. Вернее, то, что теперь оставалось от неё. После того как дух Тхат Намары покинул Пона и обосновался в её теле, оно быстро начинало распадаться. Волосы выпадали клочьями и прилипали к потному лбу. Кожа покрылась буро-серой сетью трещин; на виске почернела рана, из неё сочилась тёмная вязкая жидкость. Около Чоэмсри горело несколько толстых свечей — пламя было достаточно ярким и именно его оказалось достаточно, чтобы Пон смог разглядеть её отчётливо. Женщина сидела, выпрямившись, на низком алтаре, будто на троне, обложенном тканями и оберегами. Лицо Чоэмсри стало маской страдания. Кожа пепельного оттенка стянулась, словно подсушенная плёнка, под глазами залегли глубокие тени. Волосы выпали почти полностью: на темени остались редкие пряди, а остальное лежало под алтарём, спутанное, как гнездо. Плечи сгорблены, руки дрожали от того, что происходит внутри её организма, словно тело больше не подчинялось ей — или точнее, духу, что теперь жил в ней. Пон заметил, что ухо на правой стороне уже не было — остался лишь кривой кусок хряща. Гной медленно стекал по щеке. Один из мизинцев, почерневший и изогнутый, лежал отдельно на полу у подножия алтаря, словно выброшенная часть, отслужившая своё. Она не стонала и не издавала звуков боли. Но это было даже страшнее. Всё её существо говорило: в теле живёт уже не человек. И Пон это знал. В дальнем углу шептала Канока, туго стягивая окровавленные бинты на запястьях Майи. Рядом, свернувшись как тряпичная кукла, лежала без сознания Сиенна. На пыльном полу перед ними тускло мерцал нарисованный мелом и бурой кровью символ Кхаматан, он словно пульсировал собственным холодным светом. Сантиса и Минара сновали от стола к столу. Сантиса выводила на каменной плите новые знаки: окунала кисть-перо в миску с тёмной, уже свёрнувшейся кровью и аккуратно прописывала тонкие руны вдоль старых, будто штопая ткань ритуала заново. Минара расправлялась с козлиной тушкой: острой чинкой отделяла жилы, выкладывала их кольцами на медную тарелу, а кровь собирала в глиняную чашу, помешивая деревянной ложкой, чтобы не густела. Рам сидела у невысокого очага; она бросала в огонь крошечные свёртки серого порошка — смесь пепла и измельчённых костей. Пламя вздымалось выше всякий раз, когда порошок касался углей, и воздух наполнялся резким, металлическим запахом. Рам шептала какие-то слова себе под нос, стараясь сохранить ровный ритм дыхания. Тхампа с Кейлани возились у длинного стола. Тхампа тёрла комок трав, смешивая их с тягучим животным жиром; Кейлани лила смесь в формы для свечей, запечатывая фитили кусками воска. Каждая свеча получалась пористой, неровной, пропитанной тёмным маслянистым блеском — словно маленькие сосуды. Чанари стояла посредине зала на коленях. На её ладонях блестела алая глина, которой она медленно обводила края большого круга на каменном полу. Губы её непрерывно шевелились, выводя низкие гортанные звуки, и круг словно впитывал эти шёпоты, глухо откликаясь вибрацией. Чоэмсри-Тхат Намара, сидящая на своём “троне-алтаре”, следила за ними пустыми глазами. При каждом новом штрихе, при каждом шорохе кости в огне, её отмирающее тело содрогалось, но она не издавала ни звука. Пон, привязанный к трубе, видел, как каждая из жриц выполняет свою мерзкую часть работы, а ритуальный механизм неумолимо собирается воедино. Запах крови, горелого жира и сырости подвала смешивался в приторный, удушающий смрад. Чоэмсри-Тхат Намара поднял голову. В зрачках — мирцает багровый огонь; он заговорил хриплым голосом, будто стекло скребло металл: — Я видел её, — прохрипел он, обращаясь к жрицам. — Эта белая ведьма-странник на подходе. Она носит на себе древний знак. Её сила может быть угрозой для нас. Тело Чоэмсри умирает, но его хватит, чтобы начать обряд. У нас мало времени. Поторопитесь! Он сделал шаг, и на пол упало что-то: средний палец с правой руки отвалился и отпал. Кожа на шее лопнула, тонко, как запекшаяся глина. Однако Тхат Намара своей силой мог сдержать полное уничтожение тела: темень клубилась вокруг него, словно пытаясь стянуть плоть обратно. Пон смотрел, не отводя глаз. Его собственное плечо пульсировало дрожью от боли, возможно он вывернул его, но его это мало волновало. Внутри у него теплилась новая решимость. Он видел, как Чоэмсри-Тхат Намара мотнул головой к Канопе: — Подготовьте импульс. Когда полиция подойдёт ближе, пусть падают, как пустые мешки. И ритуал — в подвале. Здесь и сейчас. Мы не ждём, — прохрипел Тхат Намара голосом Чоэмсри, снова садясь на каменный трон у алтаря, обтянутом тканью и украшенном старыми бусинами из костей животных и людей. Он провёл глазами по свечам, блеску крови, разложенным ножам и рунам на полу. Затем повернул голову в сторону лестницы, ведущей на второй этаж, и злобно сплюнул на пол — тонкой тёмной струйкой. — Там… слишком светло. Слишком близко она, — прошептал он. — Ведьма. Она уже рядом. Хочет вмешаться, эта черная сука. Но поздно. Здесь — безопасно. Внизу. Тут ей будет сложнее что-то изменить и как-то вмешаться. Его взгляд медленно скользнул к Пону. Лицо Чоэмсри тряслось мелкой дрожью, губы едва держались, правая сторона тела чуть подрагивала, как у куклы с оборванным шнуром. И всё же, в изломанной, почти гниющей оболочке, Тхат Намара нашёл силу изогнуться вперёд и посмотреть на Пона с кривой насмешкой. — Твоя… жена… едет. С… подружкой, — прошипел он. — Пусть… приходят всех уничтожу, когда буду в теле моего настоящего сосуда. Он попытался рассмеяться, но это был лишь кашель — влажный, захлёбывающийся. Плечи обвисли, словно тело проваливалось внутрь себя. Пон, привязанный к трубе, почувствовал, как верёвки врезаются в кожу. Он стиснул зубы и втянул в себя тяжёлый, пропитанный гнилью воздух подвала. Рядом колебалось пламя свечей. Всё происходящее вокруг было как в кошмаре, и всё же — он был жив. Канопа и Канока подхватили Чоэмсри под руки. Платье на её теле свисало лоскутами, кожа местами потрескалась, Тхат Намара заставил израненные ноги сделать несколько шаркающих шагов. Они вывели его в центр зала, где на каменном полу был начертан сияющий бледно-синий Кхаматан. Стоило ему ступить внутрь линий, как символ будто ожил: резкие штрихи вспыхнули и потянулись к телу, шлейфы тумана закрутились вокруг ног Чоэмсри. Джинн впитывал силу, удерживая распадающуюся оболочку. Он поднял голову и снова нашёл взглядом Пона. — Твоя… жена, — презрительно прошипел он, голосом, больше похожим на скрежет стекла, — всё ещё на грани. Сколько раз она мечтала умереть, помнишь? А сейчас цепляется за жизнь. Мерзко. Ей помогает ведьма. И я, кажется, понял, что это за шваль с ней, откуда взялась и почему знает мой знак. Он ухмыльнулся: на губах Чоэмсри выступила кровь. — Они едут сюда. Думают, успеют. Но у меня нет времени дожидаться их игр. Чтобы обратно влиться в тебя, потребовались бы часы. Часы, которых нет. До 4:01 остаётся слишком мало времени. Если я не войду в Хана к этой отметке, цикл замкнётся, и придётся ждать новый день. А это тело, — он презрительно посмотрел на расслаивающуюся плоть рук Чоэмсри, — рассыплется раньше рассвета. Остальные… — он кивнул в сторону жриц, — вообще не выдержат и двух часов. Пон слышал каждое слово, чувствуя, как время обращается против них. Символ Кхаматан под ногами Чоэмсри мерцал всё ярче — его линии пульсировали бледным сиянием, как живое сердце. Воздух в подвале стал очень влажным и пахнущим горячим металлом и мокрой глиной. Жрицы двигались бесшумно, каждая с собственным заданием. Сантиса поднесла первую чашу — массивную, глиняную, с грубыми краями. Из неё тянулся пар, довольно сильный и густой — кровь, ещё не успевшая остыть, свёрнутая частично. В ней плавала шерсть. Минара несла вторую, в ней — ещё горячее содержимое: булькающее, темнеющее, будто всё ещё живое. Рам, с застывшим лицом, сжимала в руках козлиный череп, в глазницах которого что-то шевелилось, похожее на маленькую мышку. Тхат Намара, укреплённый символом, сделал медленный вдох. Плоть Чоэмсри чуть натянулась, суставы хрустнули, лицо слегка разгладилось. Не до прежнего состояния — на коже всё ещё были трещины, руки были покрыты рваными пятнами, в уголках губ блестела чёрная кровь. Но он уже мог стоять и даже более активно двигаться. Он взял первую чашу, приложил к губам и начал пить. Не просто пить — жадно втягивать в себя содержимое, как зверь. Кровь стекала по подбородку, оставляя вязкие потёки на измождённой шее. Он пил с наслаждением, с почти эротическим восторгом, запрокинув голову и издавая низкие, хриплые звуки. Чаши сменяли одна другую, и с каждой новой порцией лицо Чоэмсри начинало дрожать, как вода от брошенного в неё камень. И вдруг — кашель. Сначала — короткий. Потом — судорожный, усиливающийся, как будто тело пыталось что-то выбросить наружу. Он согнулся, отшвырнул последнюю чашу в сторону, кровь залила пол. Его рот начал растягиваться — нереалистично как будто он был сделан из резины, а не из плоти и костей. Челюсть треснула, но продолжала расширяться, пока не открылась до невообразимых размеров. Изнутри показалась морда. Козлиная, омерзительная, с мёртвыми глазами, покрытая слизью и кровью, как новорождённое нечто. Голова медленно выскользнула из глотки, за ней — череп, рога, клочья шерсти и запах, от которого у Пона скрутило живот. Он зажмурился, отвернулся, но это не помогло. Его вырвало на пол, и даже тогда он продолжал дрожать — в теле было ощущение, сильнейшего отвращения и панического ужаса от увиденного. Козлиная голова лежала на полу. Тело Чоэмсри содрогалось, пуская кровь из носа и глаз. В этот момент раздался крик. Нет, не из горла Чоэмсри. Это был двойной голос — синхронный, раздирающий уши. Канопа и Канока вскрикнули одновременно, и в их голосах — звучал Тхат Намара. Астрально. Его частички сущности вошли в них, и теперь он говорил через них обоих, как будто эхо самого ада вырвалось в этот мир. — Это она! Ведьма! Она насылает на меня зверей! Засылает духов жертв! Они мешают! Замедляют меня! Я чувствую её рядом! Она где-то близко! Пон, всё ещё привязанный к трубам, с мокрым подбородком и больным плечом, поднял глаза. *** Вирапон поставил машину в тени акаций, в сотне метров от ограды дома на Сои Тха Кхай 8. Фары погасли, мотор стих. Джираван вышла и быстро зашагала в сторону деревьев. Ночь была довольно спокойной, звёзды почти гасли среди ветвей. Шаги её были бесшумны, будто она растворялась в воздухе. В глубине перелеска она нашла высокий, разлапистый саман: кора толстая, местами разломана, корни опутали землю, словно мёртвые змеи. Джираван сняла обувь, встала босыми ступнями на влажную почву и опустилась к дереву спиной. Две ладони лёгли на ствол. Она закрыла глаза. Долго тянула глубокий, ровный вдох, пока в груди не появилось полное ощущение покоя и умиротворения. Затем она начала шептать — старинную песнь народа Кеби Нджагу, в которой каждое слово отдавалось импульсом внутри неё и будто проходило сквозь неё. Шёпот стал ритмом: вдох — имя духа, выдох — зов, вдох — имя, выдох — зов. Сначала она почувствовала жжение в груди — будто что-то чужое и тревожное проснулось под землёй. Но Джираван не дрогнула. Она крепко прижала ступни к влажной почве, чувствуя, как под ногами пульсирует тепло. Ладони, лежащие на коре дерева, стали горячими, будто ствол откликался ей. Казалось, лёгкое тепло поднимается по рукам — как если бы дерево делилось с ней своей силой. Джираван царапнула ногтем кожу под ключицей. Кровь выступила каплями. Она провела ею тонкий полукруг по стволу: полумесяц, замыкающийся знаком бесконечности. Затем произнесла имена мертвых зверей — тех, чьи жизни были отданы ради предстоящего ритуала. Их души метались неподалёку, и она звала их домой. Внутри раздался мягкий топот, будто копыта коснулись земли. Воздух впереди завибрировал и заискрил, как туман под лучами солнца, и в прозрачной дымке проявился силуэт чёрного козла: длинные рога, глаза янтарные, шерсть черная. Козёл остановился, посмотрел прямо на неё. Джираван подняла окровавленный палец и очертила в воздухе маленький отзеркаленный знак Кхаматан. — Иди к нему, — прошептала она. — Отними у него время. Отвлеки. Он убил тебя, так отомсти ему. Я даю тебе это право. Силуэт козла метнул голову вперёд и прыгнул в темноту. В тот же миг Джираван увидела всё в астральном свете: подвал дома, трепещущий символ на каменном полу, тело Чоэмсри, которое едва держало Тхат Намару. Козлиный дух, как дым от кастра, ворвался в разрушающуюся оболочку. Чоэмсри дёрнулась, горло свело хрипом; рога духа словно вклинились в грудную клетку. Внутри тела зазвенела тонкая трещина — не выбивая джинна наружу, но сковывая его, оттягивая на себя энергию. Тхат Намара ощутил удар: подвал содрогнулся, тот неправильный символ на полу замерцал тусклым светом, Чоэмсри захрипела, сгорбившись. Джираван видела, как треснет ещё один её сустав, как мёртвая плоть не выдерживает новой силы. Она открыла глаза. Дерево позади неё казалось раскалённым, но её дыхание было ровным. Она знала: выиграла немного времени. Да, всего несколько минут, но достаточно, чтобы друзья добрались до её дома и вернулись обратно в дом бабушки Им. Джираван ещё держала ладони на стволе, когда в груди снова дрогнуло беспокойство. Она яснее ощутила: в доме бабушки Им, на Сои Тха Кхай 6, остались люди. Полиция должна была уйти, но кто-то, видимо, всё ещё там. А пока в здании чужие — их ритуал не начнётся. Она опустилась на колени, закрыла глаза и начала тихо напевать старую просьбу к духам-хранителям. Низкий гул перерос в ритм: три выдоха — имя, три вдоха — просьба. Она обращалась к добрым «чавпхо» — хозяевам земли и деревьев, и к нейтральным по своей природе лесным духам «пхикхаран» — тем, что могут внушать людям беспокойство, будто не сильное наваждение. — Пусть ноги их станут легкими, — шептала Джираван, — пусть сердце затрепещет и подскажет им: уйти. Не навредить, не напугать, только увести. Пока не станет светло и безопасно в этом доме и месте. Лес ответил едва уловимым толчком ветра. Где-то щёлкнула сухая ветка, словно знак согласия. В том потоке она увидела силуэты: высокий, в жёлтой охранной жилетке; другой, с планшетом — криминалист; ещё двое в чёрной форме. Духи коснулись их плеч — не больно, как лёгкий озноб. Люди одновременно вскинули головы, будто уловили тревожный запах. Один сказал: «Что-то здесь не так», второй кивнул, и через пару минут группа уже выходила из дома, спеша к машинам. Ни один не оглянулся. Джираван выдохнула, почувствовав, как ниточка, связывавшая их с домом на Сои Тха Кхай 6, обрывается. Духи выполнили просьбу — люди ушли, и теперь дом был по-настоящему пуст. Но в тот же миг внутри неё откликнулась другая связь. Она почувствовала, как Малика, Корн и Прам добрались до её квартиры. Как открыли дверь, быстро нашли два собранных чемодана с ритуальными предметами. Она заранее вложила туда всё необходимое: свитки, чаши, благовония, трёхстворчатый нож, тонкие ткани и амулеты. Даже те самые деревянные дощечки с прорезями под нанесение символа. Всё, что потребуется, чтобы сделать ритуал чистым и защищённым. Всё это уже ехало к ней и в сторону Сои Тха Кхай 6. — Пора, — шепнула она в темноту леса, всё ещё чувствуя вибрацию силы в груди и ладонях. Она медленно поднялась с земли, отряхнула колени от налипших сухих листьев и земли, накинула на плечи длинную ткань с вышивкой древних символов её народа. Прежде чем сделать первый шаг, она закрыла глаза и произнесла благодарственные слова — негромко, на своём языке, обращаясь к тем, кто откликнулся: духу леса, духу воды, душам животных и старейшинам, пришедшим с её зовом. — Спасибо вам. За силу. За слух и свет, — прошептала она, едва коснувшись лба и груди. Тепло скользнуло по коже, будто кто-то невидимый положил руку ей на плечо в знак одобрения. Затем она направилась к выходу из леса. Идти было недалеко. Тропинка к дому бабушки Им была будто выучена ею давно — она чувствовала её под ногами, даже если бы закрыла глаза. Впереди был последний круг. И она должна была его начертить раньше, чем тьма прорвётся внутрь. По дороге она мысленно перебирала то, что должна успеть сделать до их приезда. Главное — начертить защитный вариант символа Кхаматан. Не тот, что открывает путь силам и душам. И не тот, что запирает. А третий — редкий, почти забытый. Он назывался «Кхаматан Пра-Аю» — символ отражения. Его линии завивались внутрь, словно воронка, а центральный круг был не сплошным, а состоял из трёх переплетённых глаз. Такой знак не пропускал внутрь энергию ни света, ни тьмы — он отзеркаливал её, возвращал обратно отправителю. Если она нанесёт его правильно, этот символ создаст временную защиту. Он не даст джинну ни войти в круг, ни как-то повлиять на неё и тех кто будет с ней. Даже если он попытается прорваться — его оттолкнёт собственная сила. *** В подвале Тхат Намара, чувство­я исходящие из леса отзвуки чужой силы, понял: времени почти нет. Мёртвыми глазами Чоэмсри он повернулся к Каноке и Канопе. Не произнеся вслух ни слова, он проговорил в их сознание строгий приказ-шёпот, и женщины подошли ближе. Не понимая что их сейчас ждёт. Тонкий красноватый туман поднялся от пола, струясь между их лодыжек. Чоэмсри вытянула обе руки — оставшиеся пальцы, покрытые трещинами, сцепились будто когти. Из груди каждой служительницы вырвался едва слышный вздох, и кожа на их лицах сразу потемнела, словно пересушенная глина. Поток жизненной силы — багровый, искристый — вытянулся из их тел, будто накалённые нити. Он активно потянулся к Чоэмсри, втекая в её разошедшиеся вены. Канока и Канопа шатались, но не отступали; их глаза стекленели, зрачки расширялись, пока радужка не стала мутно-серой. Волосы на висках серели в мгновение, пересыхали и ломались. Кожа стягивалась, образовывая глубокие складки; тела тонули в собственных одеяниях, худея с ужасающей скоростью. В этот миг подвал наполнился приглушённым жужжанием, словно невидимые пчёлы кружились в смраде крови и тлена. По краям символа Кхаматан пробежали электрические голубые искры. Чоэмсри вытянулась, втягивая чужую жизнь, — слышался хруст, будто старое дерево трещит от сильного ветра. Каждая секунда отнимала у женщин десятилетия. Канопа первой потеряла силы: колени подломились, она рухнула, пальцы с хрустом рассыпались, словно сухие веточки. Лицо вмиг превратилось в серый пергамент с провалившимися глазами. Через несколько минут то же случилось с Канокой — её плечи опали, тело сморщилось, подбородок уткнулся в грудь, волосы выпали. Они стали двумя мертвыми, дряхлыми старухами, лежащими на полу. Густой алый туман, окутывавший алтарь, стал почти непроглядным. Он распростронялся по полу, обвивал фигуру Чоэмсри, скрывая происходящее от посторонних глаз. Пон, из своего угла, ничего не видел — только слышал гул, будто стены подвала дышали, наполнялись чем-то неестественным. В воздухе чувствовалась перемена, вибрация, как перед разрядом молнии. Сначала показалось, что кто-то зажёг свет — туман вспыхнул изнутри, стал светиться красно-золотыми искрами. Затем — всплеск, как от разрыва пузыря, и туман рассеялся. Чоэмсри больше не была той, которой была несколько минут назад. Перед ними предстала женщина в теле, преображённом до совершенства: кожа гладкая и сияющая, ни намёка на прежние язвы, пятна или разложение. Чёрные густые волосы струились по плечам, как шёлк, брови чётко очерчены, глаза горели внутренним светом. Даже уши и пальцы, некогда отвалившиеся, восстановились — она выглядела моложе лет на двадцать, а может и больше. Её лицо — холодное, царственное, но пугающе притягательное. Ни одна морщинка, ни одна трещинка — идеальное воплощение того, каким Тхат Намара хотел быть увиденным в этом мире. Остальные женщины культа, одна за другой, подошли ближе, замерев в благоговейном ужасе. Они молчали. Даже Рам, всегда бесстрашная, на миг задержала взгляд на телах Каноки и Канопы, что теперь лежали в стороне — сморщенные, истощённые, почти превратившиеся в пыль. И всё же она, как и остальные, опустила голову, преклонив колени. Шепот пробежал по кругу, как дыхание ветра: — Он среди нас… Тхат Намара в новом обличье… В подвале воцарилась гнетущая тишина. Алтарь пульсировал багровым светом, будто в его глубинах билось сердце чего-то древнего, нечеловеческого. Тхат Намара поднялся. Он стоял в теле Чоэмсри, теперь сияющем молодостью и силой, но сам смотрел на свои руки и ладони долго, почти с досадой. Затем медленно опустил взгляд на своих последователей и заговорил — тихо, но так, что голос отразился в каждом углу подвала, как отголосок раската грома: — Это тело… да, оно преобразилось. Красивое и сильное. Почти совершенное. Но это не мой сосуд. Не тот, что я ждал. Оно не выдержит меня. Чем дольше я в нём… чем больше силы я использую на его восстановление и поддержку… тем быстрее оно вновь начинает гнить и увядать. Он провёл рукой по щеке, и кожа будто на мгновение задрожала. — Мне не нужно много времени. Мы почти готовы. Он повернулся, и взгляд его остановился на двух обезжизненных телах у стены. Тела Каноки и Канопы были недвижимы — старческие, пустые, как выжженные скорлупки. — Мне жаль, — произнёс он, не пряча насмешки в голосе. — Жаль, что душ Канопы и Каноки больше нет рядом. Как нет и самой Чоэмсри. Они отдали себя мне полностью. Как и было предназначено. Он отступил на шаг и вытянул руку, указывая прямо на Хана, лежавшего без сознания недалеко от алтаря. — Но сейчас важно только одно. Он. Воздух вокруг Хана завибрировал. На секунду показалось, что само пространство склоняется к нему, будто признавая его особое значение. Тхат Намара усмехнулся — спокойно, с уверенностью хищника, знающего, что его добыча уже не сможет вырваться и больше никто не сможет ему помешать.