«Символ Кхаматан. The symbol of Khamathan»

День у Корна прошёл как-то странно — быстро, словно он не жил его, а просто проскользнул сквозь него. После утреннего разговора с бабушкой Им и той тревожной паузы, что повисла в трубке, он так и не смог успокоиться. До неё он так больше и не дозвонился. А собраться и поехать к ней, на это у него не было сил. Он решил, если до завтра она не объявится, то он съездит к ней. А так за это время ничего больше не происходило. Он пытался заняться делами: убрался в квартире, перебрал бельё, переставил книги на полке по цветам, даже начал сортировать фотоархив на компьютере. Всё казалось бессмысленным, но удерживало его от того, чтобы провалиться в тревожные мысли. С работы никто особенно не беспокоил — видимо, уважали его просьбу о дне отдыха. Только ближе к обеду позвонил его коллега и старый друг — Пирапон, дизайнер-консультант из той же архитектурной студии, с которым Корн дружил уже больше четырёх лет. — Корн, привет! — раздался знакомый бодрый голос. — Я решил, что ты, может, болеешь, и если болеешь — тебе скучно, а если скучно, то я могу надоесть тебе. Подходит? — Ты как всегда логичен, Пон, — усмехнулся Корн, сразу расслабляясь. — Нет, я не особо та и балею. Просто решил отдохнуть. Голова гудит, поэтому сегодня без макетов и клиентов. — А у меня как раз нет ни макетов, ни клиентов. Пустой день. Даже кофе с кем выпить — не с кем. Только офисный автомат — и он, кажется, ненавидит меня. — Может, потому что ты опять вставил в него капсулу вверх ногами? — Возможно… но ты никому не говори, — засмеялся Пирапон. — А ты как? Что с головой? — Тяжелая и немного болит. Да и скорее… мне просто нужно кое-что переварить. Семейное, личное. — Пон с тобой, поддерживает тебя? — Нет, на работе, поддерживает как может, старается. Как и я его. — Хм. Ну если что — я тут. И кофе, и бранч, и пожаловаться на жизнь — по всем пунктам свободен. Они поговорили ещё минут десять: о какой-то новой кофейне в центре, о ненадёжных поставщиках плитки для одного проекта, о том, как быстро растёт Хан и что у Пирапона уже третий суккулент умер от "передозировки заботой". После разговора Корн почувствовал себя немного легче. Пожалуй, это был тот самый тонкий, почти незаметный дружеский контакт, который смог вернуть его мысли хоть немного в реальность. Он решил, что пора устроить себе перерыв по-настоящему. Решил принять ванну с добавками для расслабления — немного гималайской соли с эвкалиптом, масло лаванды и пару капель масла кедра. Вода была горячей, пар поднимался мягкими завитками, по полу скользил приглушённый свет из встроенного освещения под бортиком. Он не стал ставить свечи — предпочитал спокойный, равномерный свет. Телефон он положил на специальную подставку рядом с ванной, подключённую к системе голосового управления. Если поступал звонок, он мог просто сказать: — Ответить. И разговор автоматически переходил на громкую связь с фильтрацией эха и шумов. Технология удобная и привычная — они с Поном не раз обсуждали её в контексте “Умный дом будущего”. Он только успел окунуться, откинуть голову и закрыть глаза, как раздался звуковой сигнал входящего вызова. — Входящий звонок: Майя. Ответить? — произнёс вежливый голос устройства. — Ответить, — сказал Корн, не открывая глаз. — Корн! — раздался голос Майи, немного уставший, но с нотками счастья. — Ну наконец-то я смогла тебе набрать! Как ты? Всё нормально? — Майя, ты?.. Господи, лучше скажи ты как? Как малыш? — Всё хорошо. Вернее, теперь — хорошо. Нас перевели в палату. Я устала, как будто марафон пробежала с привязанным холодильником, но... она тут. Живая. Настоящая. — Её уже к тебе в палату перевезли? — Да. В специальном боксе правда, но она будет рядом со мной. Представляешь, девочка. А ведь УЗИ три раза показывало — мальчик. Мы назвали её “Сиенна”. Помнишь, как ты когда-то говорил, что цвет неба в Таиланде утром выглядит так таинственно? Я почему-то это вспомнила и имя пришло. Ведь “Сиен” означает - тайна или мудрость. У Корна перехватило дыхание. — Помню. Сиенна… это прекрасно, Майя. Она будет сильной и мудрой. Как её мама. Майя тихо рассмеялась. — Я верю в это. Спасибо, Корн. Просто… я так рада. Расскажи как дела у вашего семейства? Я так по вам соскучилась. Жаль, что пока меня нельзя навещать. Но уже скоро. Голос Майи, даже по громкой связи, звучал тепло и по-домашнему, словно она сидела на краю той же ванной, болтая ногами в воде и держа в руках чашку чая. Сколько раз они обсуждали жизнь вот так — по телефону, среди будничного шума или в редкие тихие вечера. — Она спит сейчас, — сказала Майя. — Маленькая, как булочка. Сиенна. Похожа на Тона, но я надеюсь, что нос у неё всё же будет мой мой. — Эй, как тебе не стыдно! У Пона тоже классный нос, — усмехнулся Корн, расплывшись в улыбке. — Хотя у тебя конечно вообще идеальный. Если бы у моего Хана был твой нос, он бы уже снимался в рекламе мороженого. — У Хана идеальный носик. Такой аккуратный и маленький, не то, что у Тона с горбинкой. А как Хан вообще? Я ему может сегодня позже наберу. — Растёт, как сорняк. Уже носки мои ворует. А вчера выдал: “Пап, а ты был такой же глупый, когда был маленький?” — Корн рассмеялся. — Как тут не гордиться? — Я в восторге с него. Он такой живой, добрый. И отвечу за тебя. Да, в детстве ты был такой же глупенький. Майя засмеялась, но быстро затихла, она побоялась разбудить дочку. Корн ненадолго замолчал, провёл рукой по поверхности воды. — Я стараюсь… мы стараемся. Но, знаешь, последнее время... чувствую себя немного потерянным. — Что случилось? Он начал с простого: рассказал, что остался дома, мол, якобы приболел, но на самом деле — просто не мог заставить себя пойти в офис. Потом, более осторожно, поведал о том, что снова ездил к тому дому Пона, о странной встрече с соседкой, о бабушке Им и её тревоге. Он даже вскользь упомянул тень, и про то, как Пон уверяет, что всё нормально. Завёл разговор о татуировке, о которой Пон не хочет рассказывать, и о том чувстве, будто что-то “на грани” — необъяснимое, реальное и неприятное. — Я не могу отделаться от ощущения, будто я сплю, — закончил он. — Всё кажется настоящим, но чуть смазанным каким-то. Как будто вот-вот что-то неприятное произойдёт. Или уже происходит, а я не понимаю, что именно. Майя долго молчала. Потом тихо сказала: — Корн, ты очень чувствительный человек. Это не слабость — это твой ресурс, твоя сила. Но я понимаю, как непросто, когда ты начинаешь чувствовать больше, чем можешь осознать или объяснить логикой. Такие состояния могут пугать и вызывать тревогу. Интуиция — это не враг. Это тонкий внутренний голос, который говорит с тобой через ощущения, образы, импульсы. Важно не глушить его, но и не растворяться в нём целиком. Попробуй сделать так: не хватайся сразу за все мысли и чувства. Раздели их. Замри на секунду, когда они приходят. Посмотри на каждую эмоцию отдельно — как будто это человек, пришедший поговорить с тобой. Что она хочет тебе сказать? С чем она связана — с прошлым, с настоящим, с внутренним страхом или внешним событием? Не дави себя вопросами "почему я так чувствую", а спроси: "о чём мне говорит это чувство сейчас?" И дай себе время услышать ответ. Корн опустил голову на край ванны. Слова Майи проникали глубже, чем он ожидал. — Но… — добавила она, — ты тоже устаёшь. И твой мозг ищет объяснения тому, что не укладывается в рамки. Это не всегда означает, что вокруг — тьма и кто-то против тебя. Иногда это просто… тревога, которой нужно дать выйти. И отдых. Тебе надо отдохнуть, правда. Так что ты правильно сделал, что взял сегодня выходной. Он кивнул, даже зная, что она этого не видит. — Ты не один. Ни ты, ни твои страхи. У тебя есть Пон. Есть Хан. Есть мы с Тоном. Ты можешь быть уставшим и тревожным. И это не делает тебя слабым. — Спасибо… — прошептал он. — Майя… спасибо тебе. — Всегда, глупыш. Разговор медленно затих, как засыпающий костёр. Майя пожелала ему лёгкого дня, пообещала прислать фото Сиены и отключилась. Корн откинулся назад, позволив воде поглотить его плечи. В ванной комнате стояла тишина. Вода остывала, но тело чувствовало только лёгкость. Мысли начали расплываться. Глаза медленно закрылись. Корн задремал. Погружаясь в сон. Сон настиг Корна незаметно, словно тень, скользнувшая под воду. Сначала было ощущение тяжести — будто вода в ванной не тёплая и лёгкая, а вязкая, как сироп, затягивающая его тело вниз. Он пытался пошевелиться, но мышцы не слушались. Руки стали словно каменные. Ноги больше не чувствовались. Он пытался приподняться, вдохнуть — но не смог. Вода поднялась до подбородка, потом до губ, до глаз. Он зажмурился, начал вырываться, но сопротивление будто только ускоряло процесс. Вокруг сгущалась тьма, звуки стали глухими, как будто весь мир ушёл под толщу этой странной плотной воды. Когда он вынырнул — это уже была не ванна, а больничный коридор. Потолки — бесконечно высокие, с мигающим светом. Линолеум — серый, с пятнами, похожими на тени. В воздухе стоял запах хлора и чего-то горького. Корн стоял босиком, одетый в тонкую рубашку. Он дрожал, потому что было зябко, мокро и холодно. По коридору тянулся странный, холодный сквозняк. Где-то впереди скрипнула дверь, и оттуда вышел Пон. Он держал Хана на руках. Мальчик был расслаблен, как будто просто спит или… что-то хуже. Пон шёл медленно, словно в трансе, не замечая Корна. Он был одет в чёрное — строго, аккуратно, но не похоже на него. На его лице — никакой эмоции, как будто он был не человеком, а машиной. — Пон! — закричал Корн, но ответа не последовало. Только эхо. Он побежал за ним, ноги словно прилипали к полу. Пон вошёл в палату, двери которой были приоткрыты. Внутри — тусклый, дрожащий свет, и две фигуры, стоящие по углам. Они были в ритуальных одеждах — длинные накидки, сотканные из чёрной и багряной ткани, с вышивкой, напоминающей глаза и змей. На головах — странные венцы, собранные из тростников и костей. Лица были закрыты плотными масками, на которых не было отверстий для глаз, только узорчатые прорези. Они не двигались. Корн хотел броситься к ним, но замер. Из другого конца коридора раздался крик. Майя. Он повернулся. Она стояла, держась за стены, а из её рук вырывали девочку — Сиену. Два человека в белых халатах, лица скрыты медицинскими масками. Девочка плакала. Майя кричала, но была без сил. Никто не слышал её. Как и Корна. Ребёнка понесли туда же — в ту же палату. Корн закричал. Побежал. Дверь была уже почти закрыта. Он бросился вперёд. Осталось всего пару шагов. Он протянул руку, почти коснулся дверной ручки… Хлоп. Тяжёлая дверь захлопнулась перед ним. И именно в этот момент он проснулся. Корн резко сел в ванне, взметнув воду до краёв. Капли разлетелись по плитке, оседая на полу и стенах. Его дыхание было сбивчивым, прерывистым, грудь вздымалась с каждым вдохом, будто он только что вынырнул с огромной глубины, и всё ещё не верил, что снова может дышать. Сердце бешено колотилось в груди, как птица, запертая в стеклянной банке. Влажные волосы прилипли к вискам. Всё тело дрожало — не от холода, а от чего-то гораздо более глубокого. От ощущения тревоги, которое впивалось в кожу, будто оно пришло из самого сна за ним, следом, и теперь сидело где-то между рёбрами. Вода в ванне была уже прохладной, и от неё тянуло холодком. Пространство ванной выглядело знакомо, безопасно, даже буднично: светлые стены, подогреваемый пол, зеркало. Но он всё ещё не мог до конца понять, где находится. Сознание возвращалось медленно, будто неохотно. И вдруг — резкий шум. Щелчок когтей по полу, хлопок двери. Тофу. Он вбежал в ванную с силой урагана — игривый, возбуждённый, будто учуял, что с его хозяином что-то не так. Корн вздрогнул, едва не вскрикнув, сердце чуть не выпрыгнуло из груди. Он обернулся с испугом — на секунду в нём мелькнул ужас: а вдруг это не Тофу, а что-то из сна, прорвавшееся сюда, вместе со страхом? Но это был его пёс. Глупый, лохматый, настоящий. Тофу посмотрел на него, наклонил голову набок и тихонько заскулил, виляя хвостом. Потом подошёл ближе и ткнулся носом в край ванны. Корн выдохнул — медленно, с хрипом, как будто впервые по-настоящему дышал. Он протянул мокрую руку и положил её на голову пса, погладив между ушами. Тепло шерсти и мягкое дыхание Тофу на ладони немного сбили дрожь внутри. Тофу стал облизывать его пальцы. Он не был один. Он был здесь. Дома. Но что-то глубоко в груди всё ещё трепетало. Словно он по-прежнему стоял у той двери, которая закрылась прямо перед его лицом. Ему захотелось услышать голос Пона и Хана, немедленно. Корн вышел из ванной, вытерся, накинул мягкий домашний халат и прошёл в спальню, всё ещё чувствуя остаточный импульс тревоги, будто сон прилип к нему и не хочет забываться. Он посмотрел на часы. Он достал телефон и сразу набрал Хана по видеосвязи. Лицо сына появилось в экране через пару секунд — загорелое, весёлое, с немного растрёпанной чёлкой. Хан держал в руках надкусанное яблоко. — Пап! Привет! Мы сегодня после обеда играли в “живые шахматы", я был рыцарём! Тофу как? — Тофу жив-здоров, разбил мою любимую кружку, ну да ладно, — усмехнулся Корн. — Слушай, ты сегодня на школьном автобусе домой едешь? Успеешь? — Да! Мы как раз в 16:30 выезжаем. Ты с Тофу меня встретишь? Надеюсь ты его не сильно ругал за чашку? — Нет, я его вообще не ругал. Конечно. Ждём тебя. Будь внимателен. Разговор закончился легко, с добрым «люблю» и поцелуем в экран. Хан, как всегда, помог Корну выровнять дыхание — его присутствие, пусть даже на расстоянии, возвращало ощущение устойчивости. После этого Корн позвонил Пону. Один гудок. Второй. Пятый. Никакого ответа. Ни сообщения, ни "перезвоню позже". Только тишина. Он уставился в экран, и в этот момент снова ощутил лёгкое жжение в пальце — том самом, который порезал утром, собирая осколки разбитой чашки. Сразу после душа он обработал рану: аккуратно промыл, затем нанёс тонкий слой специального геля, который в последнее время заменял им пластырь. Гель был прозрачен, ложился плотной, эластичной плёнкой, превращаясь в подобие второго слоя кожи. Он защищал от воды, грязи, не сковывал движения и даже слегка охлаждал, снимая зуд и покалывание. Можно было и полы мыть, и ванну принимать — он держался стойко. Теперь этот лёгкий жгут напоминал о себе, как крошечный укол, подтверждая: всё, что происходило сегодня — настоящее. Даже боль. Пальцы дрожали — то ли от пореза, то ли от едва сдерживаемого раздражения. Корн выдохнул, положил телефон на стол и заставил себя не реагировать. Не сейчас. Не сегодня. Оставшуюся часть дня он провёл спокойно. Прогулялся с Тофу, проверил почту, занялся мелкими делами. Когда настало время, он отправился к остановке, где должен был выйти Хан. Тофу радостно тянул поводок вперёд, будто знал, кого ждут. Встреча была шумной и тёплой: Хан рассказывал о школе, показывал бумажного журавлика, сделанного на занятиях по искусству. Вечером, уже ближе к девяти, пришёл Пон. Он выглядел уставшим, даже измученным — будто “отключённым”, как будто всё происходящее его касалось только физически. Он снял обувь, прошёл вглубь квартиры, почти не глядя на Корна, Хана и Тофу и бросил: — Привет. У меня спина снова болит. Посплю сегодня в гостиной. Там диван жёстче. Он даже не вспомнил, что утром обещал поговорить с Корном, всё обсудить и попытаться приободрить его, быть рядом. Корн стоял молча, наблюдая, как тот уходит, не дожидаясь ответа. В груди защемило. Скандалить он не стал. Просто прошёл в спальню, закрыл за собой дверь, лёг в постель, уставившись в потолок. Сон не шёл. И не потому, что Пона не было рядом. А потому, что между ними будто появилась невидимая пустота, которая с каждым днём становилась всё сильнее. Ночь в доме Чайсанов выдалась странно тихой. Всё замерло. Все спали, ну или почти все. Даже Тофу не сопел, как обычно, а свернулся клубком у двери спальни, будто сам чувствовал: что-то не так. Корн заснул поздно. Долго ворочался, вслушивался в звуки за стенкой — Пон спал на диване, и было ощущение, будто он нарочно отдалился не только телом, но и духом. Корн всё-таки закрыл глаза и провалился в сон — тяжёлый, мутный, без образов. Но разбудил его холод. Не тот мимолётный, что ощущаешь, сбросив ночью одеяло. Это был резкий, проникающий до костей холод. Он ударил в грудь, в руки, в ступни — словно кто-то открыл морозильник посреди комнаты и оставил его распахнутым. Корн вздрогнул и резко сел в кровати. В комнате было темно, только бледный свет откуда-то с улицы пробивался из окна. И тут он понял: окно открыто. Настежь. А температура явно упала — поздняя ночь принесла с собой прохладу, от которой по коже тут же побежали мурашки. Он встал, зябко потирая плечи, и медленно подошёл к окну. Он не открывал его. Этого он точно не делал. Может Пон? Но в полусне разум не спорил. Он просто хотел закрыть створку, вернуться в постель и забыть об этом. Но когда он приблизился, рука потянулась к раме — и он увидел её. На другой стороне окна, на карнизе, сидела огромная чёрная птица. Как ворон, но слишком большая, с тяжёлым, плотным оперением, будто вырезанная из черноты, но явно выделяющаяся среди всего, что вокруг неё. Глаза — неестественно светлые, серо-серебристые, как две монеты на чёрном бархате. Корн замер. Сердце глухо стукнуло в груди. Он сделал шаг назад. И в это мгновение — взрыв звуков. Ещё с десяток таких же птиц с грохотом опустились на балкон, подоконник, перила. Они начали каркать, пронзительно, жёстко, как будто рвали пространство своими голосами. Корн от страха едва не вскрикнул. Его дыхание сбилось, ладони вспотели. Он резко захлопнул окно, чуть не прищемив пальцы, и отскочил назад. Звук воронов за стеклом стал глуше, но не прекращался. Он развернулся и выбежал в коридор, босиком, сердце стучало в горле, как будто вырваться хотело. Первым, кого он увидел — был Тофу. Пёс подскочил к нему, испуганный, прижал уши, но сразу ткнулся носом в ладонь. Корн опустился на корточки, обнял его одной рукой, второй гладя по голове, ощущая, как собака дрожит вместе с ним. Он выдохнул, медленно выпрямился — и взглянул на диван, где должен был спать Пон. Диван был пуст.