«Символ Кхаматан. The symbol of Khamathan»

Корн забрал Хана у родителей Нона уже поздним вечером. Хан, как обычно, был в хорошем настроении, держал в руках фигурку динозавра и рассказывал что-то путаное, но увлечённое. Корн слушал рассеянно. Голова гудела от напряжённого дня, и только когда они оказались дома, на пороге квартиры, он наконец выдохнул. Дома было тихо. Свет включался автоматически, Тофу выбежал встречать их, виляя хвостом, как будто в квартире не было никого уже месяц. Да и Пон ещё задерживался. Корн набрал его номер. Гудки шли, но никто не отвечал. Он сжал телефон, чувствуя, как внутри нарастает раздражение и злость. — Всё в порядке, пап? — спросил Хан, заметив, как его папа стал громче и прерывисто дышать и часто поправлять пряди волос. Корн посмотрел на сына, и тут же попытался выпрямить плечи и сделать вид, что всё под контролем. — Да, малыш. Просто устал. Хан на секунду задумался, потом хитро улыбнулся и сказал: — А давай сходим на вечернюю прогулку? Тофу всё равно надо выгуливать. А я знаю одно смешное дерево, на котором листья растут как уши Тофу! Корн не смог не улыбнуться. Он посмотрел на сына, потом на собаку, которая уже крутилась у двери с поводком в зубах. — Хорошо. Десять минут. И никаких сумасшедших выходок. Они вышли из дома. Было прохладно и свежо. Хан держал отца за руку, рассказывая ему про странный цвет листьев и как он хочет попробовать научить Тофу "подавать лапу". Пёс скакал по сторонам, то зарываясь в кусты, то путая поводок вокруг ног хозяев. И именно в этот момент, когда они свернули к маленькой аллее у их дома, навстречу им шёл Пон. Он выглядел уставшим, но в глазах была лёгкая улыбка. В руках — небольшой, но красивый букет: свежие жасмины, пара фрезий, и тонкие веточки лаванды. Он остановился перед Корном, протянул букет, чуть наклонив голову. — Прости, — тихо сказал он. — День вышел дерьмовый, но ты для меня — важнее любой работы. Корн смотрел на него секунду молча, потом взял букет, и позволил себе улыбнуться. Пон склонился и поцеловал его в щёку. Хан захлопал в ладоши. — Ура! Папа не будет больше грустным! Тофу, это победа! Пёс залаял, подпрыгнул и запутал поводок окончательно. Корн рассмеялся. Да, день был тяжёлым. Но в этот момент, среди запаха цветов, рядом с любимыми, он снова почувствовал себя комфортно и спокойно. Глубокая ночь окутала город, и в квартире царила тишина, прерываемая лишь мягким гудением вентиляции и редким поскрипыванием пола под шагами собаки, который сейчас мирно спал свернувшейся в углу. После долгого и сложного дня Пон всё же нашёл в себе силы — не просто успокоить Корна, а показать ему, как сильно он его любит. Всё было нежно, сдержанно, но очень приятно. Пон смог доставить Корну полный спектр наслаждения. И всё же Корн то и дело ловил себя на том, что пальцы невольно касаются татуировки на боку Пона — той самой, не до конца зажившей, со странным символом. Это движение отвлекало, сбивало с настроя, будто подсознание отказывалось это принять. После постельных игр, ночь обещала наконец быть спокойной. Они оба уснули, прижавшись друг к другу. Но где-то ближе к трём часам утра зазвонил телефон Корна. Сначала он проигнорировал это. Глухой, едва слышный звук вызывал раздражение — как от назойливой мухи. Он пошевелился, зарывшись в подушку, но звонок не прекращался. Сонный, с тяжёлой головой, Корн медленно потянулся к телефону на тумбочке. Глаза почти не открывались, пальцы дрожали от резкого пробуждения. Он взглянул на экран — бабушка Им. Он собирался сбросить. Почти нажал на кнопку. Но не сделал этого. Почему-то… не захотел. Ощущение внутри подсказало, что нужно ответить. Корн тихо поднялся с кровати, оглянувшись на Пона. Тот спал крепко, лицом в подушку, дышал глубоко и спокойно. Корн вышел на кухню, босиком, на ощупь, не включая свет. Экран телефона тускло светился в темноте. Он провёл пальцем по экрану и ответил, прижимая аппарат к уху. — Бабушка Им? — прошептал он, всё ещё не до конца проснувшись. Ответ прозвучал через мгновение. Но прежде чем он его услышал — по коже уже побежали какие-то неприятные мурашки. Корн стоял на кухне, прислонившись плечом к стене, держа в одной руке телефон, а в другой — стакан воды, который он машинально налил, чтобы хоть как-то окончательно проснуться. Света не включал, только холодный свет от экрана телефона мягко освещал ему лицо. В трубке раздался знакомый голос бабушки Им — прерывистый, возбуждённый, с нотками страха и спешки. Сначала он ничего не мог разобрать. Она говорила быстро, будто шептала и одновременно торопилась выговориться: — Корн… мальчик мой, тут такое… я смотрю… они… та-ак странно, слушай… ты слушаешь?.. не бросай трубку, а то у меня руки уже трясутся, а эта чёртова камера весит как мешок с рисом! — Бабушка Им? Что? Я вас не понимаю. Скажите медленнее. Что случилось? — Да погоди, сейчас-сейчас… О, вот! Всё, фокус поймала! Значит, они, вот эти — новые женщины… ну ты понял… Женщины из вашего бывшего дома. В этих… хм… в этих своих тряпках ритуальных. Одна в таком, знаешь, как у шаманки, что с бахромой и стекляшками. Чёрная, с золотым, на груди змея кажется вышита. А вторая — вся в красном, как на праздник духов в Убонратчхатхани. С лицом вымазанным, серо-белое, будто глиной. Ужас. Не поймёшь — то ли маска, то ли на самом деле. Корн замер, держа стакан так, что вода колыхалась на уровне края. — Я… Я стою тут, около того забора, знаешь, где мы с тобой впервые встретились. И снимаю их на видео. Камера у меня с зумом, я, хоть и старая, но глаз у меня ещё меткий, как у воробья на ветке дерева. Всё разгляжу. Она на секунду сделала паузу, а потом заговорила быстрее, тревожнее: — Они что-то делают… Одна мажет стену. Стену вашего дома, представляешь?! Голос бабушки Им в трубке дрожал, она говорила взахлёб, будто боялась забыть важные детали: — Слушай, Корн, вот этот знак… я его вижу ясно, хоть и дрожит камера. Он... он круглый, в центре что-то вроде глаза, а вокруг — как волны или змеи, не пойму. Она пальцами проводит, будто кистью, мажет прямо рукой. Как будто знает, что делает, не впервые, понимаешь да? Корн замер, ощущая, как по позвоночнику ползут мурашки. Он сжал телефон крепче, взгляд его невольно посмотрел на дверь комнаты и он подумал о Поне и его татуировке. — Он похож… похож на… на... Бабушка не успела договорить. Связь начала искажаться, в трубке раздался хрип и странные щелчки. Но Корн уже понял. Он не был уверен. Не мог быть уверен до конца. Но внутри что-то ёкнуло. То, что она пыталась описать… это было очень похожее на ту самую татуировку, которую Пон сделал недавно. И которую он до сих пор не может до конца принять и она вызывает у Корна неприятное ощущение. И вдруг — щелчок. Корн отодвинул телефон от своего уха, и посмотрел на него, а потом прислушался. Вместо голоса — резкий шум, будто электронный писк, искажённые звуки, словно кто-то водит по микрофону железом. Потом — тишина. Несколько секунд тишины, и звонок оборвался. — Алло? Бабушка Им? Вы тут? Бабушка? Слышите меня? Ответа не было. Соединение завершено. Он попробовал перезвонить — гудков не было. Связь просто пропала. Хотя у его телефона с сигналом всё было впорядке. Он остался стоять в темноте кухни, всё ещё с водой в руке, но уже не пил. В груди холодным комом нарастало беспокойство. Он почувствовал, как напряглась спина, как что-то невидимое давит на него — не извне, а изнутри. — Чёрт... — тихо выдохнул он, глядя в чёрный экран. — Что блядь вообще происходит? Корн не смог уснуть. Он пролежал с закрытыми глазами до четырёх утра, чувствуя, как мысли роятся в голове, тяжёлые и липкие, как лизун, детская игрушка прилипающая к рукам. Каждый раз, когда он почти засыпал, перед глазами всплывало лицо бабушки Им, дрожащий голос в трубке, слова про знак, тень за Сирапой… и снова — татуировка мужа. Около пяти утра он осторожно встал с постели, стараясь не разбудить Пона и Хана. Только Тофу тут же поднял голову с дивана, зевнул и со стоном потянулся, словно тоже понимал, что утро наступило раньше, чем обычно. Корн первым делом насыпал Тофу корм, налил воды и погладил его по спине, чувствуя, как собачий хвост вяло, но благодарно зашевелился. Он прошёл в ванную и долго стоял под душем. Холодная вода не освежала — она скорее пыталась смыть всё, что налипло за последние сутки. Но мысли оставались. Слишком плотно засели. На кухне он включил свет, сварил рис, поджарил яйцо, разогрел куриный бульон, порезал фрукты. Всё делал медленно, тщательно, будто это было единственное, что он может сейчас контролировать. Потом попытался помедитировать. Закрыл глаза, сел на коврик, выровнял дыхание. Вдох, выдох. Но в голове — только знак, окна, голос бабушки, обрыв связи. Медитация не принесла ни покоя, ни тишины. Только ощущение, что он один среди чего-то, что не понимает. К семи утра проснулись Хан и Пон. Пон потянулся, подошёл к Корну сзади, обнял его за плечи и поцеловал в висок. Хан, как всегда, бодрый, болтал о новой настольной игре, которую хочет взять в школу. Завтрак прошёл спокойно. Корн старался быть включённым, шутил, ел, даже улыбался. Почти получилось отвлечься. Они все вместе вышли проводить Хана до остановки. Хан болтал без умолку, Тофу бежал следом и норовил поймать свой хвост, заставляя их троих смеяться. Когда школьный автобус уехал, и они с Поном медленно пошли обратно домой, Корн почувствовал, как всё возвращается. Тяжесть на плечах, напряжение в шее, пульсация у виска. Вернувшись домой, Пон прошёл в спальню, чтобы собрать вещи на работу. Корн сел на край дивана, будто готовился прыгнуть. — Пон, — сказал он наконец, — мне нужно с тобой поговорить. Пон остановился, обернулся. — Что-то случилось? Корн медленно выдохнул. — Я не всё тебе рассказал… про поездку в твой дом. Да и про сегодняшний, ночной звонок от соседки твоего дома. Он начал говорить. Спокойно, но без пропусков. О бабушке Им, о том, что она показала видео. О странной тени в окне. О женщинах в ритуальных одеждах. О символе, который та нарисовала на стене — и как он напоминал татуировку Пона. О звонке ночью, о пропавшей связи. О том, как он уезжал и увидел тень за Сирапой, и как всё исчезло, когда он обернулся. — И ещё... — Корн замолчал на секунду, — письма и посылка, которые я забрал... Они были вскрыты. Сирапа сказала, что это её племянница случайно. Это неприятно и если честно, слабо верится в это. Кстати ты ведь уже посмотрел, что в том конверте? Он смотрел на Пона, пока тот собирался на работу. Никого не обвиняя. Но и не отступая от своих эмоций и ощущений. Просто — ожидая ответа. Пон стоял у окна, застёгивая верхнюю пуговицу рубашки, когда Корн закончил. Снаружи утро уже вступило в свои права — мягкий свет просачивался сквозь занавески, придавая его фигуре чёткий силуэт, будто вырезанный из бумаги. Он не выглядел потрясённым. Не задавал уточняющих вопросов. Не показывал ни капли беспокойства. На его лице была та самая, почти неразличимая, но устойчивая маска спокойствия, которую Корн знал давно — лицо человека, привыкшего держать свои эмоции в глубине, там, где их никто не может тронуть. — Я понимаю, что ты взволнован, — спокойно начал Пон, укладывая планшет и документы в сумку. — То, что рассказала бабушка… это тревожно. Но, Корн, мы с тобой живём в Таиланде. Здесь у людей странные обряды, ритуалы, символы на стенах — не отклонение, а скорее… повседневность. Это может быть что угодно: благословение, защита от злых духов, дань традициям. У нас, в деревне, дед мой вообще на каждый угол дома клеил бумажных тигров — чтобы не было крыс и завистников. И никто это не снимал на камеру и не пугал этим впечатлительных милых парней. Он повернулся, посмотрел на Корна поверх плеча. Голос его был ровным, без паузы. — Что касается женщин — ну, бывают замкнутые соседи. Стараются держаться особняком, особенно если с городом не сдружились. И да, бабушка Им… Она хорошая. Но ты сам говорил, что у неё фантазия богатая, особенно в темноте, особенно с камерой в руках. Пон подошёл ближе, взял со стола свои очки, но не надел — покрутил их в руках, будто собирался что-то ещё добавить. — А тень… Ты был уставшим, на нервах. После всего, что случилось с Майей, этот дом, эта дорога, ночная улица, твоё состояние — всё сложилось в одно. Мы видим то, чего боимся. Или то, чего не хотим видеть. И мозг дорисовывает. Особенно в зеркале заднего вида. Корн смотрел на него, пытаясь понять: это защита? Рационализация? Или он действительно прав и Корн лишь поддался воображению бабули-соседки? — Письма и посылка… — продолжил Пон, уже подходя к двери. — Я верю, что это могла быть глупость. Ребёнок, или невнимательность. Да, неприятно. Но не преступление же. Да и к тому же там ничего стоящего и нужного не было. Он открыл дверь, на пороге задержался, словно собираясь сказать что-то ещё. Корн почти надеялся, что это будет что-то ободряющее и милое. Но Пон сказал только: — А в этом конверте была обычная книга… просто книга и всё. Он сделал паузу, будто собирался добавить, от кого она, о чём, да и зачем была прислана. Но не добавил. И его голос остался всё таким же спокойным, почти монотонным. — Не важно. Она не имеет значения. Он посмотрел на Корна чуть мягче, и на губах появилась лёгкая, почти шутливая улыбка. — Не волнуйся так. Всё хорошо. Ты просто утомился. Выброси всё это из головы. А ещё советую тебе остаться дома и отдохнуть, не работать, а бездельничать. Милый отвлекись, посмотри сериал. И к вечеру ты будешь в норме. Прими ванну, а там уже и я буду дома, помогу тебе как вчера перед сном попасть в “мир оргазма”. Он взмахнул рукой, не сильно засмеялся, послал воздушный поцелуй, и, не дожидаясь ответа, вышел из квартиры. Дверь за ним закрылась мягко, но как-то громко. Корн остался стоять посреди коридора, в каком-то опустошении и непонимании. Подойдя к окну, Корн будто хотел разглядеть Пона на улице, но не смог. Внутри бурлило какое-то странное желание, что за утренним смогом и сероватым небом есть что-то более определённое, чем это странное ощущение пустоты, поселившееся в нём с ночи. Он в который раз мысленно повторил слова Пона: «Не волнуйся так. Всё хорошо. Отпусти.» Словно молитва. Словно внушение. Но всё равно что-то внутри шептало, что на этот раз просто отпустить не получится. Тем не менее, он решил дать себе шанс. Он не чувствовал в себе сил и желания идти на работу — не физически, не морально. Всё в нём требовало одного: остановиться. Он достал телефон, коротко написал куратору в архитектурной студии: > Привет. Возьму сегодня выходной. Приболел немного — голова тяжёлая, тело вялое. Даже ноут открывать не буду. Надеюсь, ничего срочного. Ответ пришёл почти сразу, короткий и поддерживающий: > Конечно. Отдыхай. Мы справимся. Береги себя. Он отложил телефон, заварил себе зелёный чай с мятой, и пока тот настаивался, открыл окна, впуская в квартиру прохладный, ещё не перегретый дневной воздух. На плите зашипела вода, в комнате запахло аромасвечой с запахом ванили и кардомона. Он включил музыку — плейлист с мягким соулом, ритмичным и чуть ленивым. Сначала просто слушал, потом поймал себя на том, что двигается в такт, перебирая вещи в шкафу. Постепенно стиль музыки сменился, на более ритмичный и это переросло в лёгкое пританцовывание. Он рассмеялся сам себе — как давно он не танцевал просто так? И тут из спальни вышел Тофу, зевая и потягиваясь. Его уши топорщились в разные стороны, как у пушистой подушки, только что вывернутой наизнанку. — Ну давай, партнёр, — Корн подхватил его под лапы и закружился по комнате, притворяясь, что участвует в шоу талантов. — Ты — главный номер программы. Тофу пару раз вильнул хвостом, потом вырвался и, как назло, понёсся по кухне, скользя по плитке. Он врезался в ножку стола, и чашка, старая, с синим фарфоровым драконом — любимая Корна, — дрогнула и полетела вниз, по итогу разбившись вдребезги. Гулкий звук резанул по пространству, как гром среди ясного дня. Корн замер. Потом медленно опустился на колени и начал собирать осколки, аккуратно, словно собирал что-то живое, что ещё можно спасти. — Тофу, ты — маленький разрушитель, — пробормотал он с усталой улыбкой. — Эта чашка уже столько всего пережила, а вот тебя не смогла. Собирая осколки в ладонь, он задумался. Мелкие детали, отполированные временем, казались почти драгоценными. И именно в этот момент зазвонил телефон. Резкий звук прорезал музыку и тишину одновременно. Он вздрогнул, обернулся, рука дрогнула — и один из осколков впился прямо в палец. Боль была мгновенная, резкая, как неприятный укол. Он вскрикнул тихо, как от неожиданности, так и от боли, но встал и выбросил все осколки, что смог собрать, в мусорное ведро. Кровь сразу потекла — яркая, красная. Корн схватил первое, что попалось под руку — чистое кухонное полотенце — и прижал к пальцу. Сердце стало биться гораздо быстрее. Телефон продолжал звонить. Он не посмотрел, кто звонит. Просто взял трубку, прижав ткань к ране, и, всё ещё стоя среди мелких осколков, сказал в трубку раздраженным, уставшим голосом: — Слушаю. — Алло… Корн?.. — голос в трубке был хриплым, словно сломанный, и почти сразу сорвался в рыдание. — Это я… Им… я… я не хотела тебе… но я не знаю, с кем ещё говорить… Корн застыл на секунду. Внутри всё сжалось. Он крепче прижал полотенце к пальцу, смахнул рукой волосы с лица и, тихо, спокойно сказал: — Бабушка Им, я здесь. Всё хорошо. Дышите. Расскажите, что случилось. Я вас слушаю, правда. Только не плачьте, ладно? Но бабушка плакала. Плакала как ребёнок, всхлипывая, повторяя: "Он не пропал, он не пропал, я ж думала, он просто спрятался и играет в прятки со мной…" Корн перевёл звонок на наушники, чтобы освободить руки, а телефон оставил на столе. На кухне пахло зелёным чаем и ароматом от свечи. Пока бабушка сквозь рыдания продолжала говорить, он на автомате взял веник и совок, стал подметать пол, стараясь не смотреть на кровь, впитавшуюся в полотенце. — Я утром проснулась, как всегда, в пять, как по будильнику, — начала она уже чуть ровнее, голос всё ещё с хрипотцой, — пошла Дао-Дина кормить. Пошептала ему, как всегда: "Старичок, вставай, завтрак уже остыл". Кашу тёплую поставила. А он… не идёт. Я думала — может, в кусты, может, за забор выполз. Обошла дом, покликала. Знаешь, как я его зову: "Дао-Дин, Дао-Дин, сюда, котлетка уже на столе!" А он... тишина. Ни скрипа, ни воя. Корн присел на корточки, подбирая оставшиеся крупные осколки, сжимая зубы от тупой боли в пальце. Он не перебивал. Только слушал. — Я всё обошла. Даже соседей, через улицу, напротив, не стала будить, но к ним зашла… к тем странным. Ты знаешь. Я не знаю, как её зовут, ту… помоложе. Высокая такая, с косой. Умная, видно. Смотрит всегда, будто знает всё на свете, только эмоций словно в ней нет. Корн напрягся. Он понимал, кого она имеет в виду. Сирапа. — И она выходит… молча… без приветствия, как всегда, — продолжала бабушка. — И я только начала спрашивать, а она просто… показала рукой. Без слов. В сторону качелей. Тех самых. У дерева. На кухне стало как-то особенно тихо. Только музыка всё ещё тихо звучала в комнате за стеной, почти не слышно. — Я туда подхожу… а там он. Мой мальчик. Дао-Дин. Лежит. Свернулся. Глаза закрыты. Всё как всегда, да только… не дышит. Бабушка снова замолкла на секунду, и Корн услышал её сдавленное всхлипывание. — Я не смогла его даже поднять… у меня руки дрожат, ты ж знаешь. Спина. Позвонки. Я вызвала ветеринара, нашего, с района. Он приехал быстро. Посмотрел. Сказал — сердце. Старость. Ушёл спокойно и не мучался. Она замолчала. В трубке повисло молчание. А потом голос стал совсем тихим, чуть дрожащим: — Я думала… я думала, он у меня ещё недельку-другую поживёт. Я ему одеяло вчера выстирала. С шишками нарисованными. Он любил в нём лежать ещё с тех пор как был щенком.. Корн остановился, сел прямо на пол, прислонившись к стене, и закрыл глаза. В груди защемило. Он чувствовал её боль, как свою собственную. — Мне так… пусто теперь, Корн. Он ведь, как внук мне был. Я же с ним жила, как с человеком. Он был добрый. Он меня чувствовал. Даже когда дождь — подползал, мордой в ногу. А теперь… как будто половины меня не стало. Тишина такая. Аж звенит. Корн прижал руку к груди и тихо прошептал: — Я рядом, бабушка. Я здесь. Вы не одна. Я могу приехать когда вы скажете? В тот момент, когда Корн сидел на полу, прислонившись к стене, и слушал дрожащий голос бабушки Им, тишину нарушала лишь тихая музыка, доносившаяся из соседней комнаты. Она звучала почти фоном — едва уловимо, как дыхание. И вдруг — резкий щелчок, будто оборвался провод, и музыка внезапно смолкла. Так резко, что Корн вздрогнул, не сразу поняв, что произошло. В ту же секунду в трубке он услышал голос бабушки: — Ой… Корн, подожди… кто-то… кто-то стучит в мою дверь… Сейчас, погоди, пойду посмотрю… — Бабушка Им? Подождите, не открывайте сразу, посмотрите через глазок! Но в ответ он услышал только её отдалённый голос, уже не в трубку, а словно в сторону: — Кто это… А это ты деточка. Чего вы… И всё. Связь оборвалась. — Бабушка? — Корн вскочил, сердце застучало. — Алло? Вы здесь? Тишина. Он быстро перезвонил. Сразу. Один гудок. Второй. А потом автоматический голос: «Абонент временно недоступен. Попробуйте позвонить позже.» Корн смотрел на экран, будто тот мог дать объяснение. Но всё, что он видел, — обои и эконки на экране своего мобильника.