«Символ Кхаматан. The symbol of Khamathan»

Когда Корн вышел из отделения, в груди по-прежнему щемило от напряжения, а в горле стоял ком. Эмоции, накопившиеся за последние часы, не отпускали — то одступали волной, то возвращались нотками беспокойства. Он шёл по коридору больницы, машинально глядя на экран телефона, и вдруг заметил: Пропущенный вызов. Имя — Сирипа Кхансават, старшая дочь доктора Чависы. Она звонила ему буквально полчаса назад, пока он ещё сидел с Тоном в ожидании врача. Ранее, днём, он занёс её номер в “Контакты”. Корн на секунду замер. Зачем она снова звонила? Наверное узнать когда я приеду и заеду ли я сегодня вообще? Он открыл мессенджер. Сообщений от Пона — всё ещё не было. Ни короткого "как Майя?", ни "я занят, но скоро напишу тебе, любимый". Тишина. Полная и непонятная. Раздражение поднялось мгновенно. Оно было не яростью, а чем-то смешанным — смесью разочарования, непонимания, и ощущения, что он снова стал невидимым для того, кто должен был быть рядом. Корн позвонил Пону. Гудки шли долго. Ответа не последовало. — Супер, — выдохнул он, бросив телефон на пассажирское сиденье своей машины. Он сел за руль, стянул маску с лица, провёл рукой по лбу и закрыл глаза на секунду. Зачем я вообще должен всех предупреждать? Звонить? Спрашивать разрешения? Пон сам сказал, что всё уладит, что предупредил семью Чависы на счёт моего визита в течении сегодняшнего дня. Так чего я жду? С раздражённой решимостью он включил навигатор, вбил адрес дома на Сои Тха Кхай 8, и, не откладывая больше ни минуты, выехал с парковки больницы. Никаких предупреждений. Никаких согласований. Просто поеду и быстро всё решу. Когда Корн уже почти свернул с шоссе, на его запястье завибрировали Apple Watch. Он мельком взглянул, не отпуская руль — экран мигнул короткой фразой: "Я не могу пока разговаривать, на совещании. Буду дома, всё мне расскажешь. Целую." Пон. Наконец-то. Корн фыркнул, коротко и раздражённо рассмеялся, но в смехе этом не было ни капли лёгкости. Он покачал головой и пробормотал себе под нос: — Да конечно. Совещание длиною в день и не минутки чтобы мне ответить… Он не стал отвечать. Просто сильнее надавил на газ, чувствуя, как всё внутри стремится к одному: добраться до того дома, быстро всё разрешить и вернуться в свою квартиру. Внутри ещё не остыла тревога за Майю и ребёнка, но теперь к ней примешивалось всё: обида на молчание Пона, усталость от недомолвок, и ощущение, будто между ними начала появляться трещина, слишком тонкая, чтобы сразу признать, но кажется уже слишком глубокая, чтобы игнорировать. Ещё в больнице, как только стало ясно, что с Майей и малышкой всё хорошо, Корн позвонил Хану. Он знал, что сын закончил занятия и ждал его. — Пап, ты не успеешь? — голос был спокойный, но с лёгкой грустью. — Нет, солнышко. Я в больнице с Майей. У неё всё в порядке, но мне нужно поехать ещё в одно место. Ты не против побыть у Нона, с его семьёй? — Я не против. Только скажи, если что — я могу сам погреть себе рис в микроволновке. Корн улыбнулся сквозь напряжение: — Знаю, ты у нас самостоятельный. Я всё равно напишу маме Нона, она сказала, что вы можете поужинать у них. — Окей. Люблю тебя, пап. — Я тебя тоже, малыш. Когда Корн наконец свернул на Сои Тха Кхай 8, уже темнело. Все дома вдоль улицы — ухоженные, с небольшими садами — были освещены: где-то горели лампы на веранде, где-то светилось окно кухни, а кое-где мерцали гирлянды на изгороди. И только один дом — тот самый, где когда-то жили он, Пон, и Малика, — стоял во тьме. Корн замедлил ход, хмурясь. Все окна — тёмные. В саду — не горит ни один фонарь. Даже над калиткой, где обычно загорается автоматический свет, когда кто-то проходит мимо, — пустота. Дома будто никого не было, как и электричества похоже тоже. Корн припарковался у тротуара, заглушил мотор, и на секунду просто вглядывался, не выходя. Пальцы сжали руль. Он прислушался к собственному дыханию. Тихо. Слишком тихо. Только в далеке у соседей, слышится музыка и какие-то голоса. Почему нет света?. Они знали, что я приеду. Пон обещал позвонить. Или… не позвонил? Он вышел из машины, хлопнув дверью чуть громче, чем нужно, чтобы привлечь внимание и направился к воротам. Он почувствовал, как по коже пробежали мурашки, но сделал шаг вперёд. Корн подошёл к калитке. Тяжёлая металлическая рама, увитая остатками вьюнка, казалась мрачной в темноте. Он уже поднял руку, чтобы постучать, но тут заметил на косяке кнопку звонка. Нажал. Ничего. Ни пиликанья, ни вибрации, ни света. Молчит. Он нахмурился, уже собирался позвонить Сирипе, как вдруг — с другой стороны двора, ближе к соседскому забору, послышался голос: — Эй! Кто это там топает, будто буйвол? Корн обернулся. В темноте, с фонариком в руке и в… ярком малиновом халате с принтом арбузов, на котором поверх была накинута толстовка с логотипом “Blackpink”, стояла бабушка Им. На голове у неё была повязана полотенцем косынка, на ногах — разноцветные носки в сандалиях, а на шее висел старый, потрёпанный свисток, как у футбольного тренера. — Это я, бабушка Им, — улыбнулся Корн, подходя ближе к забору. — Корн. — А, это ты! — обрадовалась она, но тут же понизила голос до таинственного шёпота. — Я знала, что кто-то приедет. Видела машину, слышала, как ты хлопнул дверью — аж собака под стол убежала. Решила проверить. А тут ты… хм. Не вовремя, но и очень вовремя. — Почему не вовремя? — Корн нахмурился. Бабушка Им закатила глаза, по-театральному вздохнула: — Потому что эти новые соседи — они… странные. Особенно та, пожилая. Сначала всё мило — здороваются, вежливы. Потом перестали. А теперь вот и ночью — света нет, ворота закрыты, на чердаке у них постоянно так сильно что-то хлопает, а и собака у них исчезла. Да и дочки ведут себя как-то… слишком тихо. Много шепчутся, ходят туда-сюда, а в окнах, комнатах — ни одной лампочки. Все окна они кстати занавесили шторами или ещё чем-то. Я всё вижу, у меня глаз — как у совы, только дневной. Корн нахмурился, снова взглянул на дом. Тишина, темнота. Не было видно ни одного силуэта, ни тени за занавесками. Даже сад, обычно такой аккуратный, выглядел слегка запущенным. — Может, их просто нет дома или некогда ухаживать за садом, а шторы для большего уюта повесили в доме? — предположил он, хотя у самого были какие-то странные мысли на счёт всего этого. — Вот и я думаю. Но почему меня никто не попросил хотя бы? Я бы и цветы полила! А ещё… — она сделала паузу и шагнула ближе, понизив голос, — …вчера ночью я слышала странные звуки. Будто что-то тащили. Тяжёлое. Как будто шкаф или большой ящик. Скрежет такой был думаю на всю округу. Потом всё — тишина. Корн почувствовал, как по спине пробежал холодок. — Ты зайди ко мне, Корн. Я тебе чаю налью. И всё расскажу подробно. А ещё у меня есть запись. Да и не стой здесь один, как привидение возле погасшей лампы. Дом ваш — он будто не хочет, чтобы туда кто-то входил ночью. Ты это почувствовал? Корн на секунду задумался. Он действительно чувствовал. Слишком пусто, уныло и темно, как-то… напряжённо. — Ладно, пойду к вам. Спасибо, бабушка Им. — А как же. У меня всё под контролем. Смотри, не испугайся мою собаку. Он теперь хрипит, как дед после чая с перцем. Но добрый. Корн усмехнулся, но внутри у него нарастало чувство тревоги. Что-то было не так. Корн прошёл за бабушкой Им через скрипучую калитку, ведущую на её участок, и оглянулся на мгновение. Дом, куда он собирался попасть — тёмный, словно вымерший — стоял по другую сторону забора. Через щель в досках, ту самую, через которую когда-то выглянула эта же бабушка, начавшая их с ним знакомство, было видно только густую тьму и верхушки кустов, шевелящихся от лёгкого ветра. Но тут, на её территории, всё было иначе. Света было много. Очень много. И не просто фонари, а гирлянды в виде золотых рыбок, которые мерцали, как будто плыли по воздуху, медузы из прозрачного стекла, развешанные на деревьях, и даже светильник в виде гигантского цветка, у которого лепестки медленно раскрывались и закрывались, как будто дышали. Из одной бамбуковой трубы играла музыка ветра — стеклянные и металлические трубочки мелодично звенели, а рядом на ветке висел её "спутник" — конструкция, сделанная из старых чайных ложек и цветных бутылочных донышек. Они звенели по-своему — так мило и забавно. Дом бабушки Им был деревянный, с выкрашенными в синий цвет ставнями и крыльцом, на котором стояло кресло-качалка, накрытое старым пледом с изображением лотосов. У двери висела табличка с надписью: "Где светло — там и сердце." Пока Корн шёл следом, откуда-то сбоку неуклюже медленно вышла старая собака. Бело-рыжая, с висящими ушами, короткими лапами и абсолютно беззлобной мордой. Бабушка окликнула её: — Дао-Дин, не пугай человека! Ты чего, притворяешься тигром? Пёс, лениво потянувшись, попытался залаять, но вместо этого… чихнул, споткнулся о свою же лапу и аккуратно присел прямо на ботинок Корна. Корн не удержался от смеха: — Он всегда так встречает гостей? — Только особенных. Если он не наступил тебе на обувь — значит, ты ещё не удостоен. А так — поздравляю, теперь ты у него в почёте. Пёс фыркнул, как будто подтвердил, и улёгся прямо посреди дорожки, загораживая проход. — Ну что, иди на кухню, Корн. У меня там чай с имбирём и мне нужно кое-что тебе показать, что я случайно вчера сняла на камеру. А потом… потом ты решишь, стоит ли тебе сегодня заходить в тот дом. Слова прозвучали просто. Но за ними чувствовалось тревога. Дом бабушки Им был таким же необычным, как и она сама — местом, где граница между эксцентричностью и волшебством стёрта полностью. Корн вошёл в прихожую и сразу ощутил запах лаврового масла, корицы и дерева, пропитанного временем. На стене висели портреты, сделанные из старых пуговиц и ниток, в углу стоял велосипед, разрисованный мандалами, а рядом с ним — табурет с горшком, в котором рос... пластиковый цветок, обмотанный гирляндой и кажется политый. — Это чтобы не забыть, что даже ненастоящим растениям нужна забота, — сказала бабушка Им, заметив, как Корн смотрит на горшок. Прежде чем пойти дальше, он достал телефон и набрал короткое сообщение Хану: "Всё нормально. Я у бабушки Им, это соседка у дома твоего отца. Помнишь, она приходила на твой день рождения…Как ты? Всё в порядке, ты у Нона? Целую тебя." Потом он прошёл на кухню — тёплую, уютную и полную света. На потолке висели стеклянные банки, превращённые в лампы, внутри которых были высушенные лепестки жасмина. Стол — широкий, деревянный, потрескавшийся от времени, но крепкий, был покрыт расписной скатертью с кошками в разных, смешных позах. На нём стояли фарфоровые чашки с золотыми трещинами, склеенные по принципу японского кинцуги, и медный чайник, в форме рыбы с хвостом, загнутым вверх, — из носика у него шёл ароматный пар. Чай с имбирём и лемонграссом. Корн сел, вдохнул аромат и уже начал немного успокаиваться, когда бабушка Им вернулась, держа в руках старую зеркальную камеру, тяжёлую и поношенную, с ремнём из старого школьного галстука. — Вот, — сказала она, — нашла. Эту камеру я купила на барахолке. И вот теперь ею балуюсь. Особенно люблю ночью — звёзды снимать. Луну. А вчера была полнолуние, ты знал? — Да, заметил. Я кажется видел. — Вот-вот! Я вышла, как всегда, с камерой. Поставила штатив, начала снимать небо. А потом случайно повела камерой по сторонам… и она на соседский дом навелась. На ваш. Ну, тот, где теперь живут эти женщины. Корн слегка напрягся. — И что вы увидели? Бабушка уже включала экран камеры, прокручивала снимки и видео, а потом прищурилась: — Смотри. Тут почти ничего. Видишь — окно, приоткрыто. Вроде бы там никого, но там мерцание, как будто от огня, не лампы. И вот тут… Она показала видео. Корн наклонился ближе. Кадры в видео сменялись медленно и всё было тёмным, но четким и качественным. Окно действительно приоткрыто, внутри тускло светится жёлто-красный свет — похожий на свет от настоящего пламени. А рядом… тень. Огромная. Слишком большая и черная, чтобы принадлежать человеку. Слишком вытянутая. И изогнутая — будто чьё-то тело двигалось в несколько направлений одновременно. И тень шевелилась. Он видел, как от неё ускользает контур, словно она двигалась неестественно — то размытой, то острой, как четко нарисованные углы. Корн сжал губы, отодвинулся чуть назад, делая вид, что смотрит равнодушно. — Это, наверное… тень от вьющегося растения. Там же вроде плющ по стене. А мерцание — это просто свечи. Ну или фонарь декоративный, может, с резной поверхностью. У нас такой был, кажется. Да и кто знает, может они просто зажгли большую аромалампу. — Думаешь? — с сомнением спросила бабушка Им. — Но оно будто двигалось... — Бабушка Им, — Корн мягко улыбнулся. — Вы ведь любите мистику, да? Вот и камера решила вам приукрасить кадр. Луна, дымка, стекло, тень от дерева — всё это может сыграть на видео. Тем более ночью. — Хм… может, и правда. А то мне что-то не по себе стало, как увидела. — Просто удивительное совпадение, не больше. Он снова взглянул на камеру. Но внутри его стало потряхивать от волнения — это что-то такое, что он объяснить не может. Но это уж точно не аромалампа. Бабушка Им аккуратно налила чай из медного чайника в две чашки — ароматный, горячий, насыщенный имбирём, с лёгким привкусом пальмового сахара и лемонграсса. Пар медленно поднимался вверх, смешиваясь с мягким светом лампочек в форме лимонов, развешанных под потолком. Она села напротив Корна, устроившись на подушке у окна, поправила толстовку с изображением известной к-поп группы, и только было собралась что-то сказать, как вдруг резко подняла руку, словно вспоминая важное: — Ай! Вспомнила! Совсем забыла сказать… Было же ещё кое-что странное. Корн поставил чашку, слегка наклонившись: — Что именно? — Дня три назад, днём, я шла к заднему участку — хотела проверить, как там орхидеи. И вдруг слышу — бормотание, какие-то звуки, будто кто-то разговаривает, но тихо и... сбивчиво. У забора, у самой границы между моим двором и тем самым вашим домом. — А вы видели кого-то? — Вот в том и дело! — бабушка Им подалась вперёд, понизив голос. — Подошла поближе — никого. Тишина. Только собака моя зарычала, но потом села, как прибитая. А я оглянулась — да даже птиц не было. Всё как вымерло. А самое неприятное, знаешь что? — Что? — Они со мной даже не здороваются. Вот эти женщины… ни разу! Только один раз, как только въехали в ваш дом. Я, как дура, машу рукой, улыбаюсь. А они — будто сквозь меня смотрят. Идут мимо, глаза не поднимают. Будто я — призрак. Это обижает. Корн сжал губы и кивнул: — Может, просто закрытые люди? Или стеснительные. — Стеснительные… Стеснительные в 50 лет? — бабушка фыркнула. — Да у нас на рынке и кошки здороваются, когда проходишь мимо. Корн хотел что-то сказать, но бабушка вдруг взглянула на часы на стене — сделанные в виде апельсина, из которого торчали лопасти от вентилятора — и вскрикнула: — Ай! “Бангкокские Бабули против Шефа”. Через пять минут начинается! Там сегодня рыба по-королевски будет. Моя любимая серия! Там ещё бабушка Пим с соусом переборщила, а шеф чуть в обморок не упал — ох, не пропустить бы! Корн едва сдержал улыбку. — Тогда не смею задерживать. Я пойду. Он быстро допил чай, встал, поправил сумку через плечо и направился к выходу. Бабушка Им проводила его до крыльца, напоследок почесав ухо своей собаке Дао-Дин, которая уже снова валялась поперёк дорожки, теперь с перевёрнутым ухом и сильным храпом. — Спасибо за чай и разговор, — сказал Корн, открывая калитку. — И тебе спасибо. Но будь осторожен, Корн, — добавила она уже полушёпотом. — Дом не твой… но он будто не отпускает твоего мужа. Он ждал кого-то. Может, не тебя. А может — именно тебя. Он остановился на секунду, потом выдавил улыбку: — Я просто посмотрю. И всё. И вышел. Направился к своей машине. Корн сделал несколько шагов от дома бабушки Им, и вдруг заметил, что вокруг стало светлее. Он поднял голову и удивился: дом, который всего несколько минут назад стоял в полной темноте, теперь был весь залит светом. Окна горели ровным жёлтым светом, по саду рассыпались мягкие отблески уличных фонарей, на веранде светился фонарь, а даже лампа у калитки, раньше не работающая, теперь сияла довольно ярко. Он на секунду замер, нахмурившись. Он точно видел, как всё было тёмным. Ни одного огонька. Пустота, напряжение, будто дом был мёртв. А теперь — аккуратные клумбы, ухоженные кусты, полная идилия уюта. Когда он подошёл ближе к воротам, продолжая оглядываться, неожиданно почувствовал взгляд. Он резко повернул голову — и заметил фигуру, стоящую в тени деревьев у края участка. Это была Сирапа Кхансават. Он чуть не вздрогнул от неожиданности. Она стояла прямо, без движения, с нейтральным, ничего не выражающим лицом. На ней был белый сарафан, простые тёмные шлёпанцы. Вся её поза говорила о том, что она не просто сюда вышла случайно — она ждала. — Ох, ты меня напугала, — сказал Корн, подходя ближе. — Привет. — Я ожидала вас раньше, — спокойно ответила она, не улыбнувшись. — Намного раньше. — Прости, — Корн провёл рукой по волосам, чувствуя лёгкое раздражение, которое он не хотел показывать. — Я был в больнице. У нашей подруги случилось экстренное кесарево. Я её старался приободрить, вот и по итогу всё затянулось... Он говорил, сам ощущая, как слова будто повисают в воздухе впустую. Сирапа не проявила ни удивления, ни сочувствия. Только слегка кивнула и развернулась к дому. — Пойдёмте, — сказала она. Корн пошёл следом. Он снова посмотрел по сторонам. Сад выглядел ухоженно, будто вылизан: влажные листья, аккуратно подстриженные кусты, ровная дорожка. Всё было не просто в порядке — оно выглядело идеально, почти театрально. Но он ведь видел другое. Совсем другое. Когда они подошли к двери, Сирапа вытащила ключ, медленно открыла замок калитки и впустила Корна внутрь. — Подождите здесь. Сейчас принесу документы, письма и посылку. Он кивнул. Но не успел сказать ни слова, как она вошла в дом и сильно захлопнула за собой дверь. За ней послышался чёткий звук поворота ключа. Запирание. Корн остался стоять на пороге. Один. На участке, который вдруг стал слишком тихим. Слишком правильным. И всё происходящее начинало казаться ему всё больше подозрительным и странным. Корн остался стоять на веранде, чувствуя, как в груди нарастает странное напряжение. Он огляделся, медленно поправил ремешок сумки на плече, разгладил рукав рубашки и поднял взгляд на окна. Почти все были плотно задёрнуты тяжёлыми шторами. Дом, несмотря на свет, выглядел закрытым, словно спрятанным от внешнего мира. Лишь в одном окне, ближе к левому углу второго этажа, была оставлена небольшая щель. Оттуда пробивалась полоска мягкого жёлтого света. Он прищурился, всматриваясь. Сердце ускорило ритм — это было именно то окно, которое бабушка Им снимала на свою камеру. То самое место, где была зафиксирована странная тень и колеблющийся, непонятный свет. Он сделал шаг ближе, пытаясь разглядеть, что внутри. На секунду показалось, будто там что-то двигается. И вдруг — он увидел. Две руки. Человеческие. Быстро, почти рывком, тянущие штору, закрывая окно полностью. Но перед тем как ткань сомкнулась, он успел заметить — взгляд. Кто-то внутри смотрел прямо на него. Это был не силуэт, не тень — настоящий человек. Лицо оставалось в тени, но глаза он видел точно. И они смотрели без смущения, без страха. Прямо на него. У Корна внутри всё похолодело. Он отступил на шаг назад, вздохнул глубже. В голову лезли мысли, от которых он хотел отмахнуться. Возможно, кто-то из семьи. Может, слуга. Или просто показалось. Но это был мужской взгляд. И всё это не объясняло ощущения, что за ним будто следили. Измеряли взглядом. В этот момент послышался скрежет поворачивающегося ключа. Дверь открылась, и на крыльцо вышла Сирапа. В руках она держала небольшую стопку: несколько конвертов, пара официальных бумаг и аккуратно обмотанная верёвкой светлая картонная упаковка размером с книгу. — Вот. Всё, что пришло, — сказала она с тем же ровным, лишённым эмоций тоном. Корн взял документы. Он взглянул на посылку, потом — на письма. Листы были расправлены, но… что-то было не так. Бумаги были надорваны по краям. Один из конвертов — разрезан ножом, и приклеен скотчем. У посылки была сдвинута обвязка, а края упаковки — чуть смяты. Он провёл пальцем по скотчу, и понял: его наклеивали второй раз. — Вы их… вскрывали? — спросил он, хмурясь. — Это всё на имя моего мужа. Сирапа медленно кивнула, как будто готовилась к этой реакции. — Это моя племянница. Она играла в "почтальона", пока нас не было в комнате. Мы очень извиняемся. Я была неосторожна. Она открыла часть корреспонденции. Мы потом аккуратно всё сложили обратно и запечатали как смогли. Она произнесла это с извиняющейся вежливостью, но её лицо оставалось холодным. Ни тени смущения, ни беспокойства. Корн прижал бумаги к груди, словно инстинктивно защищая их. Он чувствовал, как в животе тяжелеет беспокойство и вдруг захотелось оглянуться. А ещё поскорее покинуть это место. И как можно скорее. Корн сел в машину, аккуратно положил полученные бумаги и посылку на пассажирское сиденье. Он не стал их открывать — не сейчас. Внутри всё сжималось от усталости и беспокойства, и он чувствовал, что лучше отложить это до дома и просто поскорее заехать за ребенком и вернуться в свою квартиру. Он завёл двигатель, машина мягко загудела. Прежде чем тронуться, он машинально взглянул в зеркало заднего вида. На пороге дома вдалеке стояла Сирапа. Неподвижно. И за её спиной — черная, неестественно высокая тень, без формы, без лица, будто сгусток темноты, сгущённой в одном месте. Она казалась неподвижной, но ощущение от неё было — как от чего-то живого. Когда Корн увидел в зеркале заднего вида тень за спиной Сирапы, его сердце будто перестало биться. Он на секунду застыл, не веря своим глазам, а потом резко выдохнул: — Что за... чёрт?! — прошептал он, чувствуя, как по телу побежали мурашки. Он моргнул, обернулся — пусто. Крыльцо было абсолютно пустым. — Блядь... — выдохнул он уже громче, сдавленно, словно сдерживая желание заорать благим матом. — Что это, нахрен, было?.. Руки дрожали, но он всё равно вдавил педаль газа, чтобы просто оказаться как можно дальше от этого дома.