Силуэт

      С Антоном творилось что-то странное.       Абсолютно не поддающееся объяснениям состояние, давящее как на мозг, так и на нервы, что в последнее время и без того напоминали оголённые провода. Теперь же хотелось то ли лезть на стену от вдруг нахлынувших чувств, то ли свернуть себе шею, лишь бы не находиться в плену у своих мыслей ещё хоть минуту.       Раньше, когда он наблюдал за ней, он не чувствовал ничего, кроме лёгкой насмешки над братом и совсем немного интереса к её жизни. А сейчас при виде неё Антона бросает в такую дрожь, что со стороны может показаться, что он в припадке.       Это раздражало его — никто прежде не вызывал у него такую реакцию. А теперь ему нужно как-то решать эту проблему, ещё и желательно без стороннего вмешательства в лице брата, который точно заметит, что с ним что-то не так. Всегда замечал — старший был слишком внимательным, чтобы оставить подобные вещи без внимания.       Антон вот уже неделю не выходил из дома. Сначала он подумал, что у него лихорадка, не иначе, ведь как объяснить то, что с ним происходит? Брат не единожды писал и звонил, но Антон без зазрения совести оставлял всё без ответа. Ведь стоит им встретиться или поговорить, Ваня всё увидит. Поймёт, и даст по роже. Поэтому Антону сначала нужно самому разобраться в том, что с ним происходит из-за неё, а только потом уже показываться брату без страха быть отпизженным за то, что он даже контролировать не в состоянии.       Это было самое настоящее наваждение, словно его окатили ледяной водой, заставая врасплох. А потом вылили ушат говна на голову, чтобы неповадно было. А ему теперь сидеть и разбираться с этим, словно другого вагона и маленькой тележки проблем, которые, по-хорошему, тоже нужно бы решить, не было.       За прошедшую неделю Антон успел тысячу и один раз пожалеть о том, что в тот злосчастный день остался в квартире брата. Остался с ней наедине. Пьяный в усмерть и совершенно себя не контролирующий. Это была смертельная ошибка, которая теперь вылилась в то, что он был похож на психически больного человека, который заперся в четырёх стенах собственного дома, лишь бы снова не увидеть её.       Он ненавидел то, что она, как бы он этого не хотел, сама шла на контакт. Хотя он видел отвращение, и даже ненависть в её глазах. То были чистые, без грамма возможности на искупление, эмоции, крепко закрепившиеся в её собственной душе. И она должна была так на него смотреть — ведь он целиком и полностью заслужил это.       Антон не ждал прощения — он даже не собирался просить его — он не жалел о содеянном, не думал о том, что будь у него возможность, он бы повернул всё вспять. Но он понимал. Понимал, что сделал.       И всё же Антону было совсем немного завидно. Ведь на Ваню, который также, как и он, был убийцей, она смотрела иначе. Так, словно ему она всё прощает, несмотря на то, что он даже не заикнулся о прощении. Это раздражало Антона — снова, как в детстве, брату всё прощается просто за то, кто он есть.       Хотя по факту — никто. Убийца, который тщательно скрывает собственную темноту за маской слишком светлых глаз и добрым взглядом.       Так почему же жизнь снова так несправедлива? Почему ему, Антону, не достаётся ни гроша, когда Ваня купается в любви и счастье? Разве младший не заслужил хотя бы части от того, что Ваня имел с детства?       Антон не мог ответить на этот вопрос, сколько бы не думал над ним. Просто не мог понять — почему. Почему одному — всё, а другому объедки с его стола.       И ладно, если бы Ваня действительно чем-то отличался от него. Одинаковая внешность сильно мешала — так Антон мог бы хотя бы оправдать это тем, что брат банально симпатичнее, оттого его все и любят. Но они выглядели одинаково. Всегда. От причёски до одежды — разве что глаза отличали их. Но вряд ли кто-то пристально всматривался в цвета их радужки, прежде чем делать вывод, что с одним он будет дружить, а второго тихо ненавидеть. Правда ведь?       Антон давно смирился с несправедливостью в их маленьком тандеме, даже почти перестал обращать на неё внимание, когда вдруг появилась Ира. Теперь Антону хотелось, нет, было просто напросто необходимо, чтобы он в её глазах был если не выше, то хотя бы на равных с братом. Просто, чтобы ему было… легче. Хотя бы немного.       Антона действительно удивило, что в ту самую ночь, когда он, ведомый каким-то импульсом вдруг выдал всё ей, как на ладони, она не испугалась. Почти. Но всё же продолжила крепко стоять на ногах, вслушивалась в каждое его слово, и даже не отшатнулась от наглого прикосновения, которое, по сути, не должно было ему принадлежать.       Это и зацепило в первую очередь — она не боялась. Ей было противно, — от поступков, не от него — но она не боялась. Ей даже стало интересно. Антон видел, понял, что она пыталась залезть к нему в голову, понять мотивы. Он даже не винил её, понимал — рабочая привычка. Она должна была понять, чем он руководствовался всё это время, но она делала это не сколько ради нужды, сколько ради… собственного интереса. Это Антон тоже понял, почти сразу.       Не понял только, почему он сам абсолютно не был против, чтобы она узнала его… немного больше, чем он позволял кому-то. Хотел подпустить её немного ближе, чем кого-то до этого. Нутро разрывало он желания самому прийти к ней домой, просто чтобы сказать… да хотя бы привет. Что угодно, даже если это означало выставить себя полным придурком.       Но он упорно молчал. Сидел дома, постепенно сходя с ума от собственных чувств и мыслей. Со стороны он стал действительно походить на человека, который медленно лишился рассудка, и Антон не знал, виной тому то, что он безвылазно сидит дома, или то, что с ним творится.       И всё же, когда каждую ночь он лежал в своей кровати, битый час пытаясь заснуть, он с трудом боролся с желанием протянуть руку, чтобы схватить пластмассовую трубку телефона и набрать нужный номер, чтобы…       Впрочем, он и сам не знал, зачем.

***

      Под конец первой недели вынужденной изоляции, у Антона закончилось всё — от еды, до сигарет, так что ему пришлось выйти из дома.       Температура заметно упала, так что теперь приходилось кутаться в тёплую куртку, а на руки натягивать перчатки, чтобы просто не сдохнуть от собачьего холода. Оставляя за собой сгустки пара от тёплого дыхания, Злобин, пряча покрасневший нос в ворте куртки, шагал в сторону ближайшего магазина. Сгорбившаяся спина чуть побаливала, а ноги, кажется живущие своей жизнью, вообще норовили развернуться и пойти домой, в тепло.       В небольшом магазинчике, что находился прямо во дворе его дома, никого, кроме тучной женщины на кассе не было. Она провела Антона грозным, слегка недовольным взглядом, пока его фигура не скрылась за одним из полупустых прилавков.       Парень не особо разбирал, что он хватал, ведь в голове набатом гремела одна лишь мысль — быстрее вернуться домой. Словно Ира специально поджидала его за хлипкой дверью небольшого магазинчика, или, того хуже, могла вылезти прямо из-под прилавка, за которым сидела недовольная продавщица.       Антон вдруг задумался над тем, что в ответ на такие мысли сказал бы Ваня. Наверняка что-то в духе «Тебе, Антон, пора бы голову лечить». И, что самое странное, парень был бы полностью с ним согласен.       Выложив скудный набор продуктов на прилавок перед ставшей ещё больше недовольной женщиной, Антон пробормотал название сигарет и потянулся в карман, где несколько смятых купюр будто бы ждали своего часа. Пока женщина считала, сколько же денег нужно с него взять, Злобин старался думать о чём угодно, кроме того, что разъедало изнутри. Что он может приготовить на ужин, куда он мог подевать тёплые зимние ботинки, ведь в этих он начинал замерзать, с какой вероятностью брат может заявиться к нему без причины.       Из мыслей его вывел глухой удар. Запечатанная пачка сигарет небрежно опустилась на прилавок, почти падая на грязный пол. Метнув недовольный взгляд на ещё более недовольную женщину, Антон бросил деньги чуть ли не ей в лицо и, быстро побросав всё, что он схватил с полок с пакет, вышел с магазина, даже не удосужившись попрощаться с противной женщиной.       На ходу сдёргивая упаковку с сигарет, он зажал одну меж зубов, пока руки рассеяно стучали по карманам в поисках зажигалки. Когда огонёк наконец очутился в руках, он медленно, почти что с наслаждением раскурил табак, сразу же закидывая пачку вместе с зажигалкой в карман.       От раздражения морозный холод, что окутал его сразу, как он вышел с магазина, стал казаться ему ничтожной проблемой, на которую парень почти не обращал внимания, даже не смотря на то, что рука, сжимающая сигарету, заметно покраснела от холода. Он шёл вперёд, пусто глядя перед собой, когда в него вдруг кто-то врезался.       Нахмурив густые брови, Злобин опустил взгляд тёмных глаз. От увиденного он почти отшатнулся: перед ним, испуганно хлопая большими глазами, стояла маленькая девочка. Тёплая шапка, явно большая, сползла на глаза, раскрасневшиеся от холода щёки ярко контрастировали с бледной фарфоровой кожей лица. Светлые волосы растрепались под шапкой и несколько прядей лезли в лицо, отчего девочке приходилось постоянно убирать их со лба.       Но больше всего Антона напугало то, как сильно она была похожа на маленькую Машу. Как бы он не пытался держаться подальше от тревожных мыслей, воспоминания оказались сильнее: громкий, почти нечеловеческий детский крик, брызги крови, что попали даже на его лицо, кажется были повсюду. Как она пыталась вырываться, плакала, звала маму — всё это вдруг больно врезалось в память, заставляя Антона издать приглушённый вздох, сопровождаемый густым паром, быстро рассеявшимся в морозном воздухе.       — Извините. — пискнула девочка, тут же убега в противоположную от странного дяди сторону.       Антон действительно выглядел странно. Пухлые губы приоткрылись, пустые, стеклянные глаза устремились куда-то в потрескавшийся асфальт. Рука, сжимающая ручки пакета, чуть подрагивала и, кажется, ещё немного и тот вовсе бы выпал на землю.       Антон никогда не мог так детально вспомнить, как он убивал. Воспоминания всегда были размыты, словно это происходило с ним в другой жизни. Но тут всё вдруг вернулось, да ещё и так детально. Словно кто-то ещё давно вынул кусок из пазла в его голове, а теперь так же резко вернул тот на место, отчего картинка вдруг стала цельной.       Оцепенение прошло не сразу — парень стоял истуканом почти пять минут, когда вдруг мотнул головой, чтобы хотя бы попытаться попытаться прогнать непрошенные воспоминания. Копка тёмных волос дёрнулась, а с губ слетел рваный вздох, когда взгляд синих глаз наконец прояснился. Сигарета в руке давно догорела до самого фильтра и потухла, так что Антон, выбросив её прямо на землю, потянулся в карман за новой.       Зажав сигарету меж зубами, Злобин протёр уставшие от страшного недосыпа глаза и резким, рваным движением двинулся вперёд. Домой, нужно скорее домой. Чтобы никто не увидел, что с ним происходило на самом деле.       Только вот он не знал, что в машине бирюзового цвета, что всё это время стояла возле его подъезда, нахмурившись, сидел Ваня, который видел всё. И, увидев внешность маленькой девочки, что так не вовремя врезалась в Антона, старший сделал свои выводы. Он следил за фигурой брата, пока та не скрылась за дверью подъезда, после чего медленно потянулся к ключу зажигания и уехал, так и не поднявшись к Антону домой.

***

      Спустя ещё несколько дней стало только хуже. Образы всех убитых им детей вдруг стали появляться во снах — Антон будто наяву видел, как лишал их жизни. В точности, вплоть до мельчайших деталей, будто он проживал это во второй, третий раз. Словно та девочка запустила процесс, восстанавливающий память и теперь парень мучился каждую ночь.       Он и так плохо спал, но теперь ему было просто напросто страшно закрывать глаза хотя бы на секунду, лишь бы не видеть образы из такого недалёкого прошлого. Парень всё это время думал, насколько же он везучий, раз до сих пор оставался безнаказанным за свои деяния.       Что ж, он глубоко ошибался.       Антон бы скорее предпочёл тюрьму, а может даже смерть, лишь бы больше не видеть образы изуродованных им же детей, не слышать их крики, не чувствовать металлический запах их крови, который, кажется, уже въелся в его кожу.       Даже внешне Антон стал больше походить на труп, чем на здорового человека — и без того бледная кожа, кажется, лишилась всех крупуц красок, тёмные тени залегли под глазами, щёки стали настолько впалыми, что создавалось впечатление, что он либо очень давно не ел, либо серьёзно болен. Синие глаза заметно потускнели, а конечности стали беспорядочно подрагивать, что изрядно выводило его из себя.       Сигарет стало слишком много — запах табака въелся в одежду, в волосы, в руки. Он уже привык к тому, что закашливался, стоило ему затянуться.       Он снова перестал выходить на улицу. Боялся, что если увидит ещё кого-то, кто будет похож на одного из множества убитых детей, он окончательно сойдёт с ума.       Ване принципиально не звонил. Не хотел, чтобы брат посчитал его слабым. Старший и без того постоянно напоминал брату об этом, а усугублять ситуацию Антон совершенно не хотел. Ему и без того было слишком хуёво, а добивать себя такими ненужными наставлениями брата он не хотел.       Только вот Антон не знал, что Ваня всё это время знал. Знал, и молчал, просто потому, что сам не знал, что делать.