Стеклянный мальчик

Выписка из больницы прошла с казённой быстротой. Медсестра вручила ему пачку обезболивающих и листок с рекомендациями, не глядя в глаза. Баттерс вышел на улицу, где его уже ждал Кенни на своём пикапе. Не сказав ни слова, он помог ему забраться в кабину — движение всё ещё отзывалось тупой болью в рёбрах. Дорога до дома Стотчей была молчаливой. Кенни крепко сжимал руль, его взгляд был прикован к дороге, но Баттерс чувствовал его напряжение. Он знал, куда они едут. — Я могу пойти с тобой, — тихо, сквозь шум мотора, сказал Кенни, когда они уже сворачивали на их улицу. — Просто зайти, помочь донести вещи. — Нет, — так же тихо ответил Баттерс. — Это мне нужно сделать самому. Пикап остановился у тротуара. Баттерс медленно выбрался из машины, чувствуя, как каждый мускул протестует против возвращения. Он обернулся и кивнул Кенни: «Всё в порядке». Тот не уезжал, пока Баттерс не скрылся за дверью. Внутри пахло привычной стерильностью и страхом. В гостиной, спиной к входу, сидел Стивен. Он не обернулся, не поздоровался. Его молчание было густым, тяжёлым, как смог. Это было не игнорирование — это было затишье. Признание нового, шаткого перемирия, заключённого в больничной палате. Баттерс прошёл в свою комнату, чувствуя на спине тяжесть отцовского взгляда. Он был не жертвой, вернувшейся в клетку. Он был партизаном, возвращающимся на вражескую территорию после удачной диверсии. Он выиграл битву, но война была далека от завершения. На следующее утро у подъезда его уже ждал Кенни. — Моя машина заглохла, — без тени смущения заявил он, забирая у Баттерса рюкзак. — Придётся идти пешком. Ты же не против? Баттерс видел, как из выхлопной трубы пикапа идёт лёгкий пар. Он видел, что машина не глохла. Но он только кивнул. Так началась их новая рутина. Кенни стал его тенью, его личным охранником, который отпрашивался со смен, придумывая нелепые предлоги, лишь бы провожать его в школу и обратно. Он носил его рюкзак, хотя боль уже утихла, и подставлял плечо, когда Баттерс по старой памяти вздрагивал от громкого хлопка или резкого крика на школьном дворе. Их общение перешло на новый, безмолвный уровень. Баттерс научился читать напряжение в спине Кенни, когда тот смотрел на экран телефона с неизвестного номера — всё ещё надеясь, что это звонок из тюрьмы, от матери. А Кенни видел, как темнеют глаза Баттерса, когда они проходили мимо его дома, и просто брал его за руку, не произнося ни слова. Их друзья отреагировали без громких слов, но с потрясающей слаженностью. На следующий день после возвращения Баттерса в школу, Твик, нервно похлопывая по карману своей куртки, пробормотал: — У меня тут... э-э-э... новая аптечка. На всякий случай. С пластырями с супергероями. Крэйг, не задавая вопросов, несколько раз «случайно» оказывался рядом после уроков и на своём чёрном седане подвозил Баттерса до самого дома, экономя ему силы. Кайл иногда засиживал с Баттерсом в библиотеке разбирая очередные задания по биологи, чтоб просто лишний раз провести с ним время. Даже Эрик, проходя мимо, швырнул ему в сторону пачку дорогих витаминов, буркнув: «Не помирай, а то Кайл скучать будет. А когда он скучает, он ноет». Это был их способ сказать: «Мы видим. Мы с тобой. Ты не один». Наступил день, когда у них была физкультура. Баттерс, со справкой об освобождении, сидел на холодной деревянной скамейке в спортзале и смотрел, как другие носятся с мячом. Шум, крики, стук — всё это было частью другой, нормальной жизни, к которой он только учился заново подключаться. К нему на скамейку подсел Кенни. Он был вспотевшим и запыхавшимся после игры. — Соскучился? — хрипло спросил Баттерс. Кенни не ответил сразу. Он смотрел на площадку, где Кайл и Эрик яростно спорили с судьёй. — Ты знаешь, — начал он тихо, всё так же глядя вперёд, — что тебе не обязательно туда возвращаться? Баттерс замер. — Мой дом... — Кенни обернулся и посмотрел на него прямо. В его глазах не было жалости, только серьёзность. — Он всегда открыт. Для тебя. По-настоящему. Навсегда, если нужно. Это было не просто предложение пожить вместе недельку. Это было предложение убежища. Постоянного. Билет в другую жизнь. Баттерс опустил взгляд на свои руки. Синяки уже поблёкли, превратившись в жёлто-зелёные разводы, похожие на акварельные пятна на карте неизвестной страны. — Я знаю, — он медленно поднял руку и положил свою ладонь поверх руки Кенни. — Но я не готов сбежать. Кенни смотрел на него, не понимая. — Я... я только научился стоять и смотреть ему в глаза, — продолжил Баттерс, и его голос притих, но не дрогнул. — Честно говоря, просыпаясь утром во мне всё равно теплится надежда что они изменяться — он глубоко вдохнул, чувствуя, как ноют едва зажившие рёбра. — Я хочу победить сам. Кенни ничего не сказал. Он просто переплел свои пальцы с его пальцами и крепко сжал. --- Вечером они лежали в комнате Кенни. Синяки на теле Баттерса желтели, боль стала притуплённым фоном, а не постоянным спутником. Он лежал на спине, глядя в потолок, где приклеенные много лет назад светящиеся звёзды уже почти потускнели. Кенни лежал рядом, водил пальцами по его ладони, по неповреждённой коже, вырисовывая невидимые узоры. — Спасибо, — тихо сказал Баттерс, нарушая тишину. Кенни остановил движение пальцев. — За что? — За то, что не сбежал, — Баттерс повернул голову к нему. — Когда увидел... это. В больнице. Большинство сбежали бы. Кенни повернулся на бок, чтобы смотреть ему в глаза,возле одного из них был размещён аккуратный, будто специально нарисованный шрам от сюрикена. В его взгляде не было ни капли сомнения или страха, только твёрдая, как сталь, уверенность, которую Баттерс всё ещё учился принимать как должное. — Я же обещал, — просто сказал он. — Никогда. Он снова устроился поудобнее, притянув Баттерса к себе так, чтобы тот лежал спиной к его груди. Баттерс закрыл глаза, чувствуя сквозь тонкую ткань футболки ровный, успокаивающий стук его сердца. За окном начинался ноябрь, неся с собой предчувствие суровой, долгой зимы. Но здесь, в этой комнате, прижавшись спиной к тёплому, дышащему телу Кенни, Баттерс впервые чувствовал, что у него есть всё, чтобы её пережить.