Уроборос

Национальная библиотека Дар Эль Котоб, Каир, Египет

28 марта 1951 года

От лица Софи Сентвен

Я стояла в просторном холле национальной египетской библиотеки — здесь, в Дар Эль Котоб, всё казалось чужим настолько, что даже воздух, пропитанный пылью тысяч книг, казался другой плотности. Впереди меня ждали десятки часов поисков, бессмысленных попыток понять, как египтяне вообще мыслили о времени и перемещениях во времени, и почему в этой части света всё всегда начинается с чиновничьих процедур, а не с магии. Это была обычная, немагическая библиотека, куда Том Реддл меня, можно сказать, выдворил, после утра муштры, где я училась шить брюки и в результате едва не исколола себе все пальцы — только для того, чтобы он, конечно же, подогнал их по фигуре обычным заклинанием. Вечный Реддл: если можно сделать что-то проще магией, зачем же позволять мне мучиться без палочки? Он проводил меня до дверей, небрежно, без особых наставлений, как будто ведёт не спутницу, а подчинённую на очередной этап наказания. Коротко напомнил, что библиотека сегодня свободна для посещения, и исчез, даже не обернувшись. Всё, что мне было дано, — потрёпанный арабско-английский словарь, немагический, конечно. Вырвал из своих запасов, как особую роскошь. — Работай с тем, что есть, — сказал он перед тем, как скрыться за дверьми. Вот такой урок. Том Реддл, тот самый человек, что летом в Лондоне муштровал меня с Люмос и защитными заклинаниями, теперь решил превратить меня в ремесленника, мстя за мою неуклюжесть и за то, что я, по его мнению, до сих пор слишком многое пытаюсь делать через кого-то другого, а не своими руками. Его голос всё ещё звучал у меня в голове — холодный, бескомпромиссный: — София, ни твои песни, ни твой голос, ни что-либо ещё не сделали тебя настоящей. Без рук — ты никто, — заявил он на мой робкий протест о том, что на поиск нужных книг уйдёт полжизни, особенно в стране, где даже поиск нужного отдела может превратиться в отдельную комедию. По его мнению, теряться в отделах с философией было моим личным ритуалом. Я осмотрелась, всё вокруг дышало не столько знаниями, сколько порядком, в котором каждое движение — вызов, каждая ошибка — повод для насмешки. Не зная ни слова по-арабски, но решив, что в Египте все всё равно должны знать английский, как минимум из-за колониального прошлого, я направилась к высокому мужчине, который пытался что-то объяснить своему коллеге. Ужасно хотелось верить, что если хотя бы попрошу по-английски, меня поймут, а если не поймут — будет отличный повод обвинить Тома в очередной недальновидности. — Простите, здравствуйте, не могли бы вы подсказать… — только начала я, как оба мужчины обернулись, метнули быстрые взгляды — сначала на мои брюки, потом на лицо, и почти синхронно отвернулись, бросив мне взгляды, полные не то раздражения, не то усталой безнадёжности, словно встретили не женщину, а очередную причуду Запада, с которой не хочется иметь ничего общего. Прекрасно. Вот тебе и Египет, где, кажется, предпочитают смотреть на женщин только когда те идут в юбках до пола. Я проводила их взглядом, мысленно выругавшись так, как Том бы точно не одобрил. И всё-таки… я не ушла. Не расплакалась. Не пошла обратно за угол звать его, не заорала в стену. Я осталась. Потому что он дал мне задачу, и потому что — и это злило меня больше всего — я хотела её выполнить. Хотела показать, что могу. Хотела, чтобы он хотя бы на секунду подумал: «Сентвен не сломалась». Значит, вперёд. Через пыль, пот и чужой язык. Через взгляды, отвращение и унижение. Через всё, что было мне знакомо. А потом, когда вернусь — первым делом брошу эти брюки в лицо тому, кто заставил меня их шить.

***

Он появился ровно там, где и оставил меня утром, когда стрелки часов скользнули к девяти, а тени на каменной колонне вытянулись, разделяя зал на до и после. Я стояла у того же столба, цепляясь за крохотную уверенность в том, что хоть кто-то из нас двоих знает, что делать дальше. За спиной — день, полный поражений, раздражения, борьбы с чужим языком и жарой, которая выжигала мозги не хуже проклятия. У меня в руках была простая, немагическая тетрадь, вся расписанная, перепачканная чернилами, будто я не слова писала, а выгрызала свою правду сквозь бумагу. Пальцы все в пятнах, лицо в разводах пота, волосы спутаны и внутри усталость, такая плотная и вязкая, что казалось, вот-вот выльется из меня вместе со всеми этими неудавшимися арабскими буквами. Я не сразу заметила, что он уже рядом, просто вдруг почувствовала этот сдержанный, хищный взгляд — Том всегда смотрел так, как будто оценивает не только тебя, но и весь твой генетический код. Он смотрел не на лицо, а на руки, грязные, с дрожащими пальцами, где остались следы целого дня — чернила, пыль, злость. — Я сейчас бы слона съела, — выдохнула я, стараясь не смотреть ему в глаза, чтобы не сорваться и не разрыдаться прямо здесь, среди всех этих книжных полок и прохожих, которые смотрели на меня как на какое-то городское чучело — европейку в брюках, с красной рожей, испачканными руками и тетрадью под мышкой. Он ничего не сказал. Только качнул головой чуть в сторону, отмеряя паузу, как будто давал мне возможность самой признать, что силы на исходе. В голосе его, когда он всё-таки задал вопрос, не было ни издёвки, ни презрения. Только деловой, отстранённый интерес: — Как прошло? Я почувствовала, как внутри поднимается раздражение: после всего этого дня, после проклятой жаркой библиотеки, после попыток договориться хоть с кем-то на английском, и мне вдруг стало всё равно, что он скажет. Я просто хотела воды и чтобы меня оставили в покое. — Поговорим в пабе? — спросила я, слыша, как голос дрожит, а тело само отклоняется ближе к стене, будто надеясь слиться с мраморной поверхностью и исчезнуть. Он не спросил, что случилось, не утешал, не кивал и не спорил. Просто двинулся вперёд — и мне оставалось только пойти за ним, потому что так было всегда. В Каире, в Лондоне, даже в той проклятой пирамиде: он идёт первым, а я следую, потому что, честно говоря, не знаю, куда ещё можно деться. Мы шли бок о бок по улице, мимо кричащих торговцев, ржавых тележек, ослиных упряжек и мальчишек, которые носились по закоулкам. Восток не знал прямых линий — здесь даже люди двигались по собственным, хаотичным траекториям, и я едва не врезалась в какого-то старика, который швырнул мне вслед проклятие на арабском. Я выругалась в ответ, по-английски, и только тогда заметила, что Том смотрит на меня почти с интересом, как будто ждал, когда я заговорю. — Ты знаешь, Том… без палочки — это… невозможно, — выдохнула я, чувствуя, как каждый мускул болит от напряжения, а в голове всё еще вертятся арабские буквы, как ожившие змеи. — Эта вязь, эти тексты, они же не просто пишутся справа налево, они как будто живут по каким-то своим законам, непроходимым для нормального человека. Я чуть не сломала глаза. Разве смысл не в том, чтобы я нашла информацию? Магия ведь у меня есть! Его голос прозвучал не сразу, но был предельно чётким, с той жёсткой ясностью, с которой он всегда излагал законы собственной вселенной: — Магия — это не смысл. Это инструмент. Он остановился на перекрёстке, где улица гудела, как водоворот — машины, крики, ярмарка, голоса, животные. И вдруг взял меня за локоть так уверенно, как будто я уже не могла идти сама, и повёл через поток, не сбавляя шага. Его пальцы были холодные, хватка — железная. Мы свернули в переулок, в котором кончалась немагическая часть города: воздух стал плотнее, стены уже пропитались не только пылью, но и магией, и тенью какой-то древней плесени. Том коротко постучал по двери и замок щёлкнул. Он сделал шаг первым к двери, не оборачиваясь, а я — следом, потому что иначе быть не могло. — Без этого инструмента, — сказал он, не глядя на меня, — ты должна научиться работать руками. Мы это уже обсуждали. Я вдруг почувствовала, что больше не могу держать злость внутри — она сама вырвалась наружу, будто сорвалась с цепи: — Я двадцать пять лет жила сквибом, Том! Кто, как не я, знает, что такое работать руками? — выкрикнула я, голос стал сиплым, резким, словно я снова пытаюсь доказать ему, себе, всем, что я не беспомощна. Он повернулся у самой двери, дотрагиваясь до ручки, и его взгляд был всё тем же ледяным. — Как выяснилось, ты не умеешь. Базовые навыки у тебя отсутствуют, — произнёс он без пафоса, без гнева. — Всё по причине твоей лени и избалованности. Я вздохнула, хлопнула ладонью по створке, захлопнув дверь прямо перед его носом, и вскинула подбородок: — Я в кружок шитья не записывалась! Это архаика, Том! В 1951-м люди покупают одежду, фабрики шьют за всех. И даже в 2051-м, уверена, ничего не изменится! — рявкнула я, голос сорвался, но я не сдалась. Он посмотрел на мою руку долго, не моргая, будто решая, стоит ли тратить время на очередной спор. В этом взгляде было что-то изматывающее, как будто каждый мой аргумент для него заранее был проигрышным. — Ты должна уметь всё сама. Шитьё — это контроль. Если ты действительно умеешь всё необходимое для жизни — сейчас мы поднимемся наверх, и ты покажешь, что ты, помимо своих песен, способна на стирку, починку, готовку и уборку. Всё своими руками. А завтра утром ты снова вернёшься в библиотеку и найдёшь всё, что сможешь, о нехех и джет, используя только словарь. Потому что сегодня — ты не нашла ничего. Так ведь? — сказал он, спокойно отодвигая мою руку.

Английский паб, Каир, Египет

28 марта 1951 года

От лица Софи Сентвен

Я выдохнула, поняв, что он не злится, не раздражён — просто констатирует факт, не давая мне ни малейшей возможности скрыться за жалостью к себе. Он снова открыл дверь и пошёл вперёд — вверх по лестнице, не оборачиваясь, не дожидаясь. Его походка была спокойной, цельной, в ней не было места сомнениям. Я посмотрела ему вслед, почувствовала, как злость смешивается с отчаянием и осталась внизу, приклеенная к этому самому полу, к липким доскам, к запаху еды. В животе урчало с такой интенсивностью, что пару ближайших посетителей повернули головы и, не стесняясь, уставились на меня — на чужачку, неуместно злую, которая вполне могла бы сейчас броситься на их тарелку, если только чуть-чуть потерять контроль. Один мужчина, коренастый и с бакенбардами, так и застыл с вилкой в руке, держа кусок кровяной колбасы на весу, будто ожидал нападения. Я сделала вид, что ничего не слышала, хотя щёки горели так, что впору было бы выйти на улицу — остыть. Но стоило мне чуть повернуть голову, как я увидела, что на лестнице уже исчезал силуэт Тома. И, что самое пугающее, он действительно верил, что готовка и стирка руками — это не наказание, а педагогика высшего уровня. Я могла бы возмутиться, могла бы заорать в пустоту, что всё это бессмысленно, что на дворе середина двадцатого века, что даже в Египте уже придумали лавки, фабрики, рестораны, зачем же таскать весь этот старый бытовой хлам, учить чинить краны? Но… блядь. Он ведь и правда так думал. Честно, без капли издевки. В его мире труд, дисциплина и ручная работа были не наказанием, а способом не стать никем. Я чуть не рассмеялась в голос, просто чтобы не заорать, чтобы не выругаться на весь зал. Вздохнула, сбросила с плеча невидимый груз и метнулась к стойке, будто партизан, вышедший в ночную вылазку — быстро, целеустремлённо, не оглядываясь. Рыжий бармен, с замятыми рукавами, стоял, опершись на стойку, что-то лопатил на непонятном английском с примесью, наверное, какого-нибудь ирландского или даже шотландского акцента. — Добрый вечер, сэр! — выдала я, мигом собирая на лице ту самую маску, что носила ещё в Нью-Йорке, в барах, где надо было быть одновременно милой, беспомощной и опасной. Голова чуть наклонена, плечи расслаблены, голос на полтона ниже, взгляд сиротский, с легким намёком на отчаяние. Если Том Реддл считает, что тело не инструмент, пусть. Я умею делать из тела инструмент куда лучше, чем из палочки. Бармен засмущался, явно польщённый моим тоном и образом. Уже хорошо. — Я… знаете, я ужасно проголодалась, — сказала я, делая шаг ближе, понижая голос, добавляя в интонацию драматизма. — Не могли бы вы… — драматический вздох, взгляд из репертуара «меня оставили на вокзале» — …записать ужин на мой номер? Пожалуйста. Он наклонился ко мне, в зале было шумно, кто-то спорил, кто-то ругался, где-то посуда звякнула так, что я чуть не подпрыгнула. — Ужин! — повторила я, уже чётко и громко, так что все вокруг могли услышать, что я не просто пришла сюда бродяжничать, а имею некий статус. Улыбка на лице, на всю ширину, аж щеки свело. — Есть жаркое. Картофель, капуста, баранина. Очень горячее, — проговорил он так, будто сам только что достал это из печи, акцент всё же не был ни шотландским, ни ирландским. — Прекрасно! — чуть не крикнула я, глянув на лестницу: Реддл не появлялся, не возвращался. Значит, мой план по тайному ужину вполне жизнеспособен. — Принесу вам в комнату минут через десять, мисс, — сказал бармен, записывая что-то в блокнот. — А можно здесь? — выпалила я, прежде чем сообразить, что этим выдам своё нетерпение. Инстинкт остаться тут, среди людей, где пахнет едой и где ты всё ещё вроде бы часть мира, а не гостья из чужого времени, которую учат «держать ложку» и «выживать без магии». Да и Реддл, вероятно, это жаркое мне бы на голову вылил. Бармен рассмеялся так, будто услышал самую старую шутку на свете, легко и по-человечески. — Поссорились с парнем? — спросил он, подмигнув, словно предлагал вступить в общий фронт против мужчин всего мира. Я чуть не рассмеялась, если бы только он знал, с кем я здесь живу, какие «ссоры» у нас бывают, какие «парни» у меня в этой жизни и каким боком мне достался этот брюнет. На мгновение захотелось рассказать ему всю правду — про временные ловушки, про оборотня в подворотне, про фальшивый брак, про пирамиды, про кровь, магию, про то, что значит проснуться не просто не на той стороне кровати, а не в том времени. Но я только глубоко вдохнула, сделала паузу и, в лучших традициях бродвейской сцены, изобразила самую искреннюю, самую несчастную боль: — Парнем? Нет, нет… Это мой… ээ… кузен. Да! Мы родственники, — кивнула я с натянутой улыбкой, чуть не выронив сумку. — Просто нам иногда… ээ… сложно ладить. Бармен поднял бровь, явно не поверив, но не стал настаивать. — А уборщица сегодня утром говорила, что вы устроили сцену из семейной драмы. Я было подумал, что вы женаты или вроде того... — сказал он, прищурившись, будто пытался сопоставить меня с тем странным мужчиной, что появился с утра и исчез, оставив за собой запах холодного кофе и отчётливый след чужой дисциплины. Я чуть не поперхнулась воздухом. Кричала? Я? Кричала ли я? Я вспомнила утро и как он распустил мой кривой шов в третий раз, как кровь с пальцев капала на ткань, как у меня дрожали руки, а он, совершенно спокойно, сказал, что палочку не даст, пока я не справлюсь сама. Я, в ответ, взвыла от бессилия, когда уже почти дошла до конца, когда думала, что вот оно — победа, а он одним движением всё перечеркнул. Да, наверное, я кричала. Да, возможно, слишком громко. И, возможно, слишком честно. — Он… слегка глуховат, — выдавила я, улыбаясь как можно виноватее, чтобы сгладить неловкость. — И скажем так, бывают дни, когда хочется кого-то задушить. Но… родня, что с нас взять, да? Бармен рассмеялся, по-доброму, сочувственно. — О, понимаю. У меня тоже младший брат, а ещё двоюродные из Оттери-Сент-Кэчпоу — думаете, там спокойнее? Нет, такие же драки за последние ложки и чашки. Знаю, что значит делить комнату, уж поверьте. Главное — не прибить друг друга к концу путешествия! Я усмехнулась, поклонилась с нарочитой театральностью и направилась к самому дальнему столу, под стену, где можно было сесть так, чтобы никто не заметил мою поспешность, чтобы отгородиться от лестницы и не встречать глазами тех, кто мог подняться раньше, чем я успею съесть хоть что-нибудь. За плечом шумел зал, люди продолжали есть, пить, спорить о чём-то своём и на этом фоне я выглядела так, как будто действительно просто усталая туристка, а не женщина, которую учат в чужой стране и чужом времени. Будто бы я снова была Софи Сентвен. В голове пульсировала одна-единственная мысль: только бы успеть, только бы не попасться. Если он решил, что я должна была готовить сама — я совру. Скажу, что не голодна. Маленькая победа. Маленький ритуал выживания.

***

Я открыла дверь осторожно, стараясь не издавать ни звука. Вдруг уснул? Пусть бы так — я бы без разговоров улеглась, закуталась в одеяло и отключилась. Но, конечно, удача не на моей стороне, Реддл не только не спал, но сидел за столом в привычной выправке, склонившись над бумагами. Только в этот раз это были не дневник и не его тетрадь с пометками о моих провалах. Перед ним лежали конверты, плотные, дорогие, стопка свежей бумаги для писем — слишком качественной для этой пыльной комнаты. Бумага была явно не местная, та самая, которую я уже знала из собственного прошлого. Спасибо, Сириус, что всё ещё жив в моей памяти спустя столько времени. Похоже, Реддл рассылал свои директивы в Лондон. Я прошла в комнату неслышно, почти боком, бросила взгляд на его фигуру — аккуратная спина, плечи, рука, держащая перо так, будто это жезл власти. Я не стала спрашивать, кому адресованы письма, не стала напоминать, что я здесь и тоже существую. Просто прошла к своей кровати и молча забралась под одеяло с головой. Было жарко, но мне хотелось спрятаться от его взгляда, от его слова, от его вечной уверенности, что всё делает правильно. Я не хотела говорить. Не хотела слушать. Я хотела исчезнуть в этой чужой постели, раствориться в усталости. Желудок был полным, день вымотал меня до последней жилки, библиотека высосала все силы, и даже мысли о душе или переодевании казались лишними. Я не сняла одежду, пижама, заботливо положенная Реддлом в мою сумку ещё в Лондоне, напоминала старую ночнушку моей бабушки, которую она надевала ради приличия, когда встречала деда с ночной смены. Это было чужое, не моё, и я не собиралась смешивать сегодняшний день со странными представлениями Реддла о женском ночном белье. Тем более, когда всё тело было ещё полно тревожного осадка после сцены с Реддлом в его трусах и вспышек памяти — его тело, метла, навязчивая близость, все эти непрошеные «любовные» аналогии от бармена, которые всплывали в голове, как фильм ужасов. «Нехех и Джет», — всплыли в голове его слова. Линейное ли время или циклично — этот урод снова оказался прав, хотя я и не хотела этого признавать. Следовало с самого начала так рассуждать, не хвататься за иллюзию возможности «поменять будущее», а понять, есть ли оно вообще после всех моих «путешествий» и «следов». Он говорил об этом не раз — что, возможно, я уже изменила что-то настолько, что моего мира не существует, а возможно, и не изменила вовсе. Не хватало базы, надо было начать с фундаментального — доказательств, схожих случаев, чтобы понять, зачем я здесь, где искать смысл, если он вообще где-то есть. В этот момент за окном что-то резко хлопнуло, я вздрогнула, в груди кольнуло неприятным предчувствием. Повернулась и увидела — на подоконнике сидел филин. Чёрный, как вороново перо, глаза большие, блестящие, полные не то пустоты, не то сверхъестественного ума. Реддл уже поднялся из-за стола, привычно, без лишних жестов, подошёл к окну. Он открыл сумку, достал оттуда что-то — скорее всего, лакомство, — и, не оборачиваясь ко мне, передал филину целую стопку писем. Я осталась на кровати, затаившись, наблюдая из-под одеяла. Всё происходящее казалось дикой смесью реалий и сна: он пишет кому-то там, шлёт приказы, строит планы, строит будущее, а я лежу и не могу решиться даже раздеться, не могу прогнать из головы ощущение собственной никчёмности, не могу выбрать, чего хочу на самом деле. Я чувствовала, как всё то, что происходило сегодня — библиотека, шитьё, борьба с чужим языком, еда, попытки доказать себе и ему хоть что-то — всё это остыло во мне, как пища на плите, к которой никто не притрагивался. Он повернулся ко мне не торопясь, и движение это было одновременно медленным и неотвратимым, как прилив. Я, не дожидаясь продолжения, с головой ушла под одеяло, плотно, намертво, будто хотела стереть само его присутствие, словно в этой комнате не было никого, кроме меня, жара и собственных мыслей. Я не собиралась устраивать сцену, не собиралась видеть его сейчас, не хотела сталкиваться с этим вечным взглядом — слишком уж много в нём было немого упрёка, слишком много того, что я не могла вынести. Но всё оказалось бесполезно, шаги его были слишком тихи, но кровать, проклятая кровать, всё равно отозвалась на его вес. Я почувствовала, как кровать чуть скрипнул где-то в ногах, а одеяло начало медленно, но решительно стягиваться с моей головы. Сукин сын. Ну не может оставить меня в покое, не может даже ночью просто дать исчезнуть. Я попыталась удержать одеяло, вцепилась, как в единственный остаток собственного мира, но его рука одним движением стянула его, будто срывал покрывало со сцены, заставляя меня выйти в свет. Он стоял надо мной, и это было почти нереально — в этих белых свободных трусах, слишком старомодных, чтобы быть вызывающими, но именно поэтому и вызывающих у меня внутреннюю дрожь. Он был похож на персонажа из старого чёрно-белого фильма, как будто только что вылез из хроники войны. Но вот глаза — это уже не кино. Его глаза горели алым, насыщенным и плотным цветом, и в этом свете было нечто неотвратимое, первобытное, почти пугающее. Я вспомнила тот самый апрель, когда он впервые ударил меня, когда я впервые увидела, на что способен человек, решивший сломать тебя магией и волей. Но вместе с этим был и другой, совсем иной свет. На фоне этого ледяного алого в его взгляде выделялись слишком длинные для мужчины ресницы, мягкие волосы, которые уже растрепал сон и ночь, эти локоны цвета воронова крыла, которые он ни разу за всю жизнь не позволил кому-то по-настоящему тронуть. И не было в его лице ничего демонического, кроме этой самой алости, он был невероятно красив без изъянов, как античная статуя, сошедшая с пьедестала, чтобы испытать на себе все несовершенства быта. Его тело, освещённое лунным светом, казалось слишком настоящим для любого человеческого понимания, слишком совершенным, чтобы быть правдой в этой жаркой, пыльной каирской ночи. Он погасил лампу одним движением, оставив в комнате только серебристый отблеск луны, который пробивался сквозь щели ставней и падал на его фигуру, подчеркивая скулы, ключицы, рельеф груди и живота. Я сглотнула, поймав себя на том, что не могу ни пошевелиться, ни даже нормально дышать, то ли от жары, то ли от невозможности принять этот контраст между внешней уязвимостью и скрытой угрозой. — Ты пела для меня. Ту песню, про лунную реку, София, — тихо проговорил он, и голос его прозвучал неожиданно мягко, будто эхом отразился в каждом уголке комнаты, будто не оставлял мне ни единого шанса спрятаться. Этот голос я слышала много раз, но сейчас, в этой тишине, он резал меня куда глубже. Я вспомнила: июнь, свадьба Малфоя, впервые за три месяца мы встретились в толпе людей, под музыку, под белые скатерти и бессмысленные тосты, пока я планировала сбежать домой с Эйлин и ребёнком Мордекая. Он был спокоен, в нём не было ни одного лишнего движения. Он придвинулся ближе, не спеша, не нарушая моего пространства сразу, но с такой уверенностью, как будто не существовало ни моих страхов, ни моих границ. Я осталась лежать, не двигаясь, зная, что в этот момент бесполезно пытаться защититься чем-либо — словами, жестами, даже мыслями. Он мог разрушить любую защиту, стоило ему захотеть. Он склонился ближе, почти навис надо мной, и между нами не осталось воздуха, только этот странный, до боли знакомый запах, в котором причудливо смешивались молоко, мёд, что-то чуть резкое, как воск, как сигнальный огонь, оставшийся после ночей и переездов, как кожа после магических боёв, после крови, которую приходилось смывать с ладоней. Я поймала себя на том, что сглотнула так громко, что, казалось, он это услышал, но Реддл не обратил внимания. Его алые глаза не отпускали, впитывали, изучали, ловили малейшие движения моего лица, губ, дыхания. — Ты спала с двумя из моего круга, но пела только мне, — тихо, почти без эмоций, сказал он, и слова эти прозвучали не как упрёк, не как ревность, а как неоспоримый факт, как будто он лишь фиксировал для себя истину. В этих алых глазах, в отражении которых я видела себя, не было злобы. Он медленно склонился к моим губам, голос его превратился в шёпот и в этом шёпоте не было ничего утешительного, наоборот, только требование, только контроль, только жажда обладать полностью, не на время, а навсегда. — Мне нужен не только твой голос. Мне нужна твоя воля, София, — произнёс он так тихо, что слова почти растворялись в темноте, — я хочу, чтобы ты принадлежала мне целиком. Такая, какая ты есть. Навсегда. На все моё бессмертие. Он едва касался моих губ, и в этот момент во мне что-то оборвалось. Я чувствовала, как он прижимает меня к кровати, как его ладони осторожно проходят по моему телу, почти ритуально, будто каждое движение было заранее просчитано для одной цели: показать, что никакой случайности больше нет, только воля, только план, только власть. Я откинулась головой назад, уперлась в подушку, но он не отступил. Его поцелуй был не похож ни на что из того, что было раньше: ни на жёсткие демонстрации в апреле, когда он холодно доказывал Мордекаю своё право на контроль, ни на те минуты, когда он позволял мне целовать его в самом начале нашего пути. Сейчас это был не поцелуй мужчины, который добивается расположения или пытается завоевать — это был жест того, кто требует, кто присваивает. Я не отвечала, но почувствовала, как его рука медленно скользнула по моей груди, легко, но без всякой нерешительности, и я сама, не успев сдержаться, резко выдохнула, выпуская воздух ему в рот и он сразу же этим воспользовался, легко и неотвратимо погружая свой язык в мой рот, исследуя, утверждая своё право на каждое движение. Он всё ближе прижимался ко мне, его тело становилось тяжёлым, плотным, вся магия в нём была сосредоточена и целенаправленна, как в ту ночь, когда мы летели на метле, и я знала: если захочу выбраться, если захочу вырваться, мне придётся приложить всю силу, всю волю. Он прервал поцелуй, задержался, взгляд его был настойчивым, пронзительным. Голос стал ещё тише, почти слился с моим дыханием: — Ты ведь хочешь быть рядом? — прошептал он, и в голосе был вопрос, на который нельзя было не ответить. — Рядом с властью, с силой, с правдой. Не быть больше инструментом — стать смыслом. Моим смыслом, София. Я попыталась заговорить, проглотила первую нелепую, защитную фразу, но он не дал мне закончить, он вновь накрыл губы поцелуем, в котором была сила, требование и воля. Мысли рассыпались, как бисер по полу, а я бессильная сопротивляться, но уже и не пытающаяся — отозвалась на этот поцелуй, как отзываются только тогда, когда сдаются, когда признают превосходство, когда вся борьба превращается в чистое согласие. Его ладонь прошла под сорочкой, пальцы уверенно нашли грудь, сжали жёстко, ощутимо, чтобы напомнить, кто здесь управляет, кто ведёт. Я не сдержала стон, огонь пробежал по позвоночнику, вырвав дыхание. Я не боролась, не отвела руки, наоборот тянулась навстречу, словно давно ждала этой минуты, когда больше не придётся делать вид, что могу что-то изменить сама. Не о страсти шла речь, не о банальном возбуждении, а о подчинении, о принятии чужой воли. С такими мужчинами всегда было проще, они не спрашивали, не убеждали — они брали. И с ними не надо было притворяться сильной, нести ответственность, ломаться, а просто отдаться, раствориться, стать частью чьего-то намерения. Я бежала от этого, искала себя, строила иллюзию свободы, а теперь лежала под ним, с его рукой под одеждой, с его губами, забирающими каждое моё дыхание, и впервые за долгое время не могла разобрать, где кончается его власть и начинается моё собственное подчинение. Власть перестала быть тюрьмой, стала чем-то естественным, почти необходимым. Он отстранился, лёг между моими ногами, и взгляд его был тёмным, насыщенным, почти затаённо-ласковым. Лунный свет падал на его лицо, делая скулы ещё резче, а в глазах застыли тени — не алые, как прежде, а глубокие, почти чернильные. Он смотрел внимательно, медленно, как человек, который берёт на себя ответственность за каждое действие. — Скажи, чего ты хочешь, София, — тихо проговорил он. В его голосе не было приказа, не было насмешки, только вызов. Я облизала губы, чувствуя, как они горят, как щеки вспыхнули жаром, как дыхание стало прерывистым и горячим. Я не была с мужчиной почти два года, последний раз это был Нотт, и даже тогда я держалась на грани, боясь стать слабой, боясь исчезнуть. Я знала, на что способен Том, знала, какой урон может нанести его гнев и какая бездна открывается там, где он теряет контроль. Я кивнула, не отрывая взгляд, слова вырвались почти шёпотом: — Будь человечнее, Том. Пожалуйста. Он замер, рука его дрогнула, в глазах мелькнуло нечто — не угроза, не холод, а живая, почти болезненная открытость, которая показалась мне новой, пугающе настоящей. Он посмотрел на меня долго и медленно, будто ждал подтверждения, будто проверял, действительно ли он может быть другим. — Ты просишь? — спросил он спокойно, без иронии, без привычного превосходства. Тяжесть его тела, его взгляд, его рука — всё это больше не давило, а будто бы удерживало, позволяло мне почувствовать опору, которую я знала. Я снова кивнула, на этот раз уверенно, ощущая, как ломается что-то старое, как рушатся барьеры. — Прошу, — выдохнула я ровно, без истерики, без надлома. Это была просьба, чистая и честная, та, на которую никогда раньше не хватало решимости. Он задержался с ответом, взгляд стал внимательным, сосредоточенным. Он не торопился, будто проверял каждую эмоцию, каждое движение. Его рука медленно скользнула по моему боку удивительно мягко, почти ласково. Он не спешил, не терял ни секунды на резкие или небрежные движения, каждое его касание было медленным, выверенным, будто он собирался не только завладеть, но и запомнить меня до последнего миллиметра. Его рука, только что властвовавшая над моим дыханием и волей, теперь двигалась ниже, по животу, вдоль бедра, будто прорисовывая невидимую границу, которую мы оба не осмеливались переступить, но теперь, в этот момент, я сама тянулась к нему, боясь не того, что будет дальше, а того, что могу не получить этого снова. Он не сводил с меня глаз, и в этом взгляде было только абсолютное, совершенное внимание. Сорочка легко поднималась под его пальцами, скользя по телу. Я не пыталась спрятаться, не отодвигала его руку, наоборот — приподнялась, чтобы не мешать, чтобы дать ему возможность идти дальше. Это было моё первое, честное согласие — не уступка, не слабость, а вызов самой себе: не убегать, не отступать, не искать защиты. Он опустил голову, не отрываясь взглядом от моего лица, и только после этого позволил себе коснуться меня уверенно. Его пальцы были длинными, мягкими, точными, и я не смогла сдержать рваное, острое дыхание, когда он задержался у клитора, когда медленно, будто бы нарочно мучительно, раздвигал мои ноги шире, заставляя меня чувствовать каждое прикосновение острее. — Ты так промокла, Софи, — тихо, с хрипотцой произнёс он, не отрывая взгляда, будто проверяя не только моё тело, но и готовность отдать себя ему полностью. Я не сдержалась и застонала громче, потому что он сделал меня центром своего внимания, не объектом, а главной темой этой ночи. Вся моя спина выгнулась дугой, я сжала простыню пальцами до побелевших костяшек. Мне было даже в каком-то смысле радостно, что я могу, что он разрешает мне быть настоящей. Его пальцы не ушли, наоборот он медленно, глубоко ввёл один в меня, не торопясь, будто изучая мои внутренние стенки. Он не стал двигаться сразу, задержался, давая мне возможность привыкнуть. Я сжала бёдра, выгнулась, зашипела, вжимаясь затылком в подушку, чтобы не сорваться в крик, потому что эта боль, эта наглая, методичная, почти исследовательская сила его пальцев внутри меня, была не только болью, но и чем-то гораздо большим, это было признание, что он может, он владеет, он ведёт меня туда, куда я всегда боялась идти с ним. Где нет необходимости защищаться и лгать самой себе о своих желаниях, где всё настоящее и обнажённое. Его движения становились увереннее, чуть быстрее, но при этом по-прежнему выверенные — он добавил второй палец, и, растягивая меня, будто проверял границы, давал мне прочувствовать, что я полностью в его власти. Мне хотелось сопротивляться, но волна удовольствия накрывала меня. Я застонала, положила ладонь на грудь, чувствуя, как сердце колотится с такой силой, что, казалось, сейчас выскочит наружу, и на мгновение ощутила всю глубину своего одиночества и своей зависимости от этого мужчины, от этого момента, от этого ощущения быть увиденной и использованной, но не уничтоженной. Том склонился ко мне ближе, его дыхание стало горячим, он почти касался моих губ, а в воздухе витал его запах, присущий только ему одному. — Может быть, ты поэтому здесь? Чтобы быть моей? — прошептал он прямо мне в ухо, и в его голосе слышалась непоколебимая уверенность. В этот момент мне показалось — он всегда знал больше, чем я могла бы признаться себе. Больше, чем я сама когда-либо осмелилась бы сказать о себе вслух. Я не успела ни ответить, ни даже вдохнуть по-настоящему — он ввёл третий палец, резко, глубоко, с такой безусловной уверенностью, что у меня вырвался крик. Не сдержанный, не смягчённый, а открытый, хриплый, почти отчаянный. Тело выгнулось дугой, каждая мышца взорвалась огнём, и всё во мне рванулось к нему, к этому ощущению полного слияния и потери контроля. Молния удовольствия резанула по животу, а следом пришла волна чего-то другого — резкой тревоги, паники, будто старый испуг пробудился внутри и пытался вырваться наружу. Всё произошло мгновенно, как удар, как провал в пустоту, как будто невидимая рука, тяжёлая и властная, врезалась мне в затылок, отозвалась в спине, в груди. Я прохрипела, изогнулась, и с неожиданной силой распахнула глаза — вынырнула из горячей, сумеречной тьмы к свету. Передо мной был потолок — не его плечи, не его глаза. Белёсо-жёлтый, старый, с трещинами, освещённый тусклым рассветом. Стена напротив была залита мягким светом, тонкие тени тянулись по полу. Мир был тёплым, спокойным, будто говорил шёпотом после бури. Ни алых глаз, ни его тела, ни пальцев. Только комната. Только утро. Я резко выдохнула, сердце сбивалось, всё тело дрожало. Щека была прижата к полу — я скатилась с кровати. Упала, судя по всему, во сне, с головой погружённая в тот адреналиновый кошмар, что так ярко чувствовался, будто был явью. Колени болели, локти отозвались тупой болью, но я только сжала губы, попыталась отдышаться. Пульс бился где-то в горле, в висках, внизу живота всё ещё чувствовалась призрачная боль, будто сон был не просто сном, а чем-то гораздо большим. Я попробовала встать, перевернулась на спину, уставилась в потолок. Дыхание постепенно выровнялось, и я наконец смогла сообразить, где нахожусь. Вокруг была простая, ничем не примечательная комната. На мне та же рубашка с широкими рукавами, брюки, которые я вчера собственноручно шила, мучаясь с иглой и ниткой. Я медленно провела ладонью по лицу, попыталась унять дрожь, но тело слушалось неохотно. Постель напротив была безупречно заправлена до миллиметра, ни единой складки, ни намёка на то, что здесь кто-то спал. Я даже не сразу поверила, что Том вообще ночевал тут. Всё было чисто, стерильно, словно армейское привидение застилало её для очередной проверки. Ни запаха, ни следа присутствия. Из ванной доносился шум воды, привычный, как ритуал. Том принимал душ. Я потянулась, мышцы болели, как после долгой тренировки, но не от страсти, не от близости во сне, а от перенапряжения, усталости и бессонной ночи. Я оглядела комнату ещё раз, убедилась, что всё, что только что пережила, — не реальность, а только сон. Но будь он проклят, этот сон был слишком реальным, слишком ярким, слишком похожим на правду. Я помнила каждое ощущение, каждую деталь — его взгляд, вес его тела, собственную беспомощность, крик, боль, желание, страх и, главное, эту странную честность, с которой впервые позволила себе быть настолько слабой. Может, впервые в жизни. Я тяжело поднялась, облокотилась на кровать, досчитала до десяти и только тогда позволила себе немного успокоиться. Я жила, пусть даже после такого сна казалось, что часть меня всё ещё там, под его властью. «И когда я снова проснусь ночью от кошмаров — я вспомню, кто сделал меня живой» — говорил он мне год назад, когда я отказалась ехать с ним куда-либо. И вот она я, та, что должна просто встать, умыться и попытаться снова собрать себя по частям, пока он ещё не вышел из душа и не вернул меня к обычному, жёсткому порядку этого утра. — Что ещё за хуйня?.. — пробормотала я себе под нос, поднимаясь на ноги. Когда, мать его, я стала такой впечатлительной? Я подошла к тумбе у стены, где стоял графин с водой, и налила себе стакан. Стекло дрожало в руке. Глоток был холодным, как удар правды. Я смотрела в зеркало над тумбой — растрёпанные волосы, тени под глазами, след простыни на щеке. Девочка из Америки, сбежавшая от семьи, от наркотиков, от будущего, влетела прямиком в руки величайшего манипулятора магического века, и теперь страдала от эротических кошмаров с его участием. Ну что, Софи, поздравляю. Вот тебе и полетала с Реддлом на метле, вот тебе и совместные странствия. Добро пожаловать в Каир.

Английский паб, Каир, Египет

29 марта 1951 года

От лица Тома Реддла

Я вышел из душа и влажный пар мгновенно сменился сухим воздухом комнаты. Руки уже сами скользнули к манжетам, скатывая рукава до локтя, потому что даже утренний апрель в Египте не оставлял иллюзий прохлады. Я знал, что она не проснётся вовремя — у таких, как София, внутренний ритм всегда идёт вразрез с требованием порядка, и если она не нарушила ещё одно правило сегодня, значит, просто не успела. Кровать её выглядела как птичье гнездо после бури, смятое одеяло упало на пол, подушка перекошена, всё пространство вокруг — напоминание о том, как легко она растворяет дисциплину даже там, где её пытаются выстроить. Я не задержал взгляд на ней, не потому что не замечал, а потому что привык не терять времени на лишние детали. Каждый её день — это новая попытка обойти систему, новая маленькая война с собственными границами, и, в конечном счёте, со мной. Я знал эту породу: дети чистой крови, выросшие с убеждённостью, что свобода — это отсутствие ограничений, всегда разочаровываются, когда сталкиваются с реальной ценой самостоятельности. Я подошёл к столу, бросил взгляд в окно. Каир жил своей ритмичной, вязкой жизнью, над крышами уже плыли фрагменты речных песен, доносился гул улицы, хлопанье ставней, крики уличных торговцев. Всё казалось застывшим в своей временной петле: люди, камни, даже утренний свет, пробивающийся сквозь занавески, был какой-то медный, ленивый, чужой. Письма, отправленные Малфою, должны были уже достичь цели. Я написал их без лишней церемонии, мне нужно организовать маршрут в Советский Союз, найти связного, который мог бы сопровождать. Мои распоряжения всегда были просты и если они не исполнялись, виновных не искали: просто исчезали возможности. За полгода моего отсутствия в кругу никто не ушёл в разнос, за исключением привычных слабых звеньев. Я потянулся за плащом и сумкой. Внутри было всё необходимое — документы, кошелёк с египетскими фунтами, комплект зелий. Я не стал произносить ни слова, когда прошёл к двери. Каждый мой жест был частью ритуала: не задерживать себя пустыми объяснениями, не давать лишних инструкций, если человек не способен воспользоваться базой, которую получил. София знала, что должна была показать навыки, необходимые женщине, что мечтает о свободе. Она знала, и, как всегда, попыталась найти короткий путь. Я услышал её голос, когда уже повернул ручку двери. — Том? — позвала она, голос был сиплым, с примесью неуверенности. Я обернулся. Она выглядела не так, как положено начинать новый день, растрёпанные волосы, тени под глазами, взгляд упрямый, но уже без прежней агрессии. — Мне нужно в душ. Я… я скоро буду готова, — пробормотала она, словно ожидая, что я задержусь, что подожду, что снова протяну ей руку или хотя бы задам ритуальный вопрос о планах на день. Я не моргнул. — Я ухожу. Ты опоздала, — сказал я и повернулся к двери. — Том! Но как я дойду до библиотеки? — в отчаянии кинула она мне в спину. Я остановился на миг, не оборачиваясь. — Придумаешь что-то, — бросил я, и вышел за дверь, закрыв за собой мир, где самостоятельность — не данность, а постоянная тренировка, каждый день, каждое утро, в каждом городе, где бы мы ни оказались.

Винодельня семьи аль-Халиль, Каир, Египет

29 марта 1951 года

От лица Тома Реддла

Я вошёл в винодельню аль-Халиль чуть позже, когда город только начинал прогреваться под первым приливом африканской жары, а улицы наполнялись новым шумом и запахом. Внутри было прохладно: толстые стены, старый камень, пол, вытертый тысячами шагов, и тягучий, почти сладкий аромат винных бочек, в котором смешивались роза, воск, терпкая кожа, медные котлы и призрак тысячелетних легенд. Это место принадлежало Арману, молодому египтянину с образованием хогвартской школы и жёсткой хваткой местного торговца. Его семья держалась на винограде, чаянии Аллаха и умении быть полезной тем, у кого есть деньги. В последние месяцы политическая обстановка в Египте становилась всё сложнее, но здесь, в подвале старой винодельни, границы между магическим и магловским, британским и арабским стирались до прагматизма: уважение за деньги, любезность за безопасность. — Мистер Реддл! — услышал я в проходе высокий, чуть певучий голос с характерной раскатистой «р». Роза аль-Халиль, младшая сестра Армана, мгновенно появилась из боковой двери — как всегда, одета с намёком на европейскую моду, но с головным платком, перевязанным по-современному, с тонкой золотой цепочкой на запястье. Роза с первого же дня пыталась обратить на себя внимание, что было привычно для дочерей и сестёр владельцев подобных заведений — британские паспорта всё ещё котировались выше золота на весах женской судьбы. Я знал, их вежливость не искренняя, но тщательно отработанная. Здесь каждый улыбался так, чтобы не дать понять, насколько хочет быть ближе к власти и сколько ненависти затаил на дне души. Я привык к такому лицемерию, умел отличать истинное гостеприимство от торговли собой, но в этот раз делать вид приходилось и мне. Удерживать дистанцию было жизненно важно, как для меня, так и для дела. — Роза, доброе утро, — ответил я с тем самым оттенком дружелюбия, что принимали за уважение, но в котором не было ни капли настоящего интереса. Улыбка — инструмент, не больше. Внизу, под винным залом скрывался архив. Глиняный пол, тяжёлый дубовый стол, лампы, отбрасывающие тени на исписанные вручную книги и связки бумаг. Здесь, среди заплесневелых пергаментов и пыли, я провёл вчерашний день, сопоставляя имена, даты, факты — и всё ради одного: найти подтверждение своим расчётам, соотнести данные с теми, что я добыл в гробнице. Почерк был древний, арабский — завитки букв текли по страницам, как река времени, и я снова и снова сталкивался с проклятой особенностью Востока: для этих людей время не было линией, оно было кольцом, ритуалом, повторением. Отец Армана, мулла, вёл эти записи по старинке не только о прихожанах мечети, но обо всём квартале Гизы, каждый случай рождения, смерти, исчезновения. Архив был ценной добычей — здесь хранилась тень памяти целого района. Арман после смерти старика перевёз книги в столицу и, как я подозревал, лишь частично понимал их реальную ценность. Но мне этого было достаточно. Я перебирал страницы, выискивая имена из надписей пирамиды. Пока что совпал только один случай: в 1922 году в Гизе пропал человек, и его имя всплыло на стенах гробницы. Но это всего двадцать девять лет — ничтожно мало для моих целей. Мне нужно было, столетие и больше. Я хотел узнать, действительно ли тела, что я нашёл под водой, могли пролежать там полвека, чтобы потом послужить материалом для создания армии инферналов. Работа была утомительной. Рукава рубашки закатаны до локтя, пальцы пахли чернилами и пылью. Я любил такие задачи, в них было место только логике, цифре, сопоставлению, здесь не было места человеческим слабостям. Здесь не было Софи, с её жалобами и скандалами. Но даже этот порядок нарушился — на лестнице раздался стук каблуков, и я поднял голову. Роза появилась с подносом в руках, на котором сияли чайник, тонкая чашка, маленькие тарелки с рахат-лукумом, кусочки которого были украшены лепестками роз. Она поставила всё рядом со мной, улыбаясь приветливо, как хозяйка, что всегда рада необычному гостю. — Обязательно возьмите с лепестками, — сказала она с нажимом, — это семейный рецепт, мой брат собирал розы прошлой весной. Вкуснее вы не найдёте во всём Каире, клянусь. Я не любил сладкое. Не любил церемоний, если они отвлекали от дела. Но здесь каждый жест был вложением в будущий контроль. Я кивнул, поблагодарил её по-арабски, коротко, без энтузиазма. Она всё равно бы поняла, что её благодарность ничего для меня не значит. Роза стояла, ожидая реакции, но, не дождавшись ни комплимента, ни особого внимания, удалилась вверх по лестнице, оставив после себя тонкий аромат розы и мёда. Я остался один с бумагами и чашкой, в полной тишине, за исключением редких шагов наверху и глухого звона посуды из глубины дома. Я вернулся к записям, отмечая совпадения, отмечая разрывы и, в очередной раз, поражаясь тому, как упорно Восток хранит свои тайны. В голове невольно крутилась мысль о Софии. Вчера я специально завершил работу пораньше, чтобы поговорить с ней, услышать, что она нашла. Я хотел поверить, что факультет Рогатой Змеи действительно научил её чему-то большему, чем песням и пьянству. Но опять пришлось столкнуться с реальностью: она жаловалась на отсутствие палочки, спорила, срывалась на крики, утверждала, что знает всё. Ничего не меняется. Привычка жить быстро, хотеть всё и сразу, мечтать о победах без пота и крови, — вот её истинная суть. Прежняя Софи, только без наркотиков и с зелёными глазами. Но я был терпелив. Я знал: время, дисциплина, маленькие, болезненные уроки — вот, что превращает сырьё в инструмент, хаос — в материал для Империи. Она провела вчера целый день над словарём, и это был шаг. Пусть маленький, пусть бесплодный, но необходимый для неё, чтобы выучить терпение. Для меня, чтобы убедиться, что она займётся делом, а не уйдёт в старые привычки. Ведь мне важнее всего было не знание, а навык. Умение искать. Умение выдерживать давление. Работать руками и головой, даже когда кажется, что весь мир против тебя. Это важнее любой найденной истины. Я углубился в архивные записи, снова перебирая страницы, отмечая каждый разрыв, каждую необычную деталь. Мне нужно было всё, чтобы собрать единую картину и убедиться можно ли создать что-то вечное, что переживёт всех этих людей, их войны, их религии. Тут было тихо. Только скрип кресла, шелест страниц и сладковатый запах розы. День только начинался, а мне нужно было успеть закончить как можно больше до следующей встречи с Софией, до следующей проверки, до новой ступени в собственном проекте. Моя Империя строится здесь, на этих страницах, в этих архивах, в терпении и последовательности. И пусть даже если вокруг всё время плывёт чужой жар, чужие взгляды, чужие надежды — это только топливо для моей воли. Всё остальное лишь детали.

Английский паб, Каир, Египет

30 марта 1951 года

От лица Тома Реддла

Я вошёл в паб ближе к двум ночи. Дверь открылась с тихим скрипом, что был не просто признаком старости дерева, но и своеобразным сигналом для владельцев, напоминанием о хрупкости их мира. В этом заведении, где собрались английские маги, слабо доверяющие местным традициям и не особенно вникающие в новости каирских улиц, защита была делом привычки, но не, увы, ума. Прюэтт, владелец паба, был из тех британцев, что цепляются за иллюзию цивилизации даже в пустыне: для него табличка «закрыто» была лучшим щитом, чем любое боевое заклинание. Наивность, которая должна была бы вымереть вместе с викторианской моралью, здесь жила и процветала. В этот вечер или, вернее, уже ночь, внутри было тихо. Лишь одна лампа, у лестницы, горела тускло-жёлтым, выхватывая из мрака полированные ступени и блеск металла на перилах. Остальной свет поглотили стены — толстые, старые, помнящие, пожалуй, времена Наполеона. В пабе было пусто, ни одного окрика, ни единого движения, даже тени за стойкой не было видно. Для большинства этот час означал сон или опасность. Для меня — это был рабочий ритм, возможность не делить пространство с чужими мнениями. Я прошёл внутрь, задержавшись у входа ровно настолько, чтобы оценить расстановку мебели и определить, как я бы атаковал этот паб, будь на месте очередного египетского радикала. Вход — вот единственное слабое место. Окна защищены, зашторены заклятиями, улицу с балкона не просматривает никто, кроме тех, кто знает, где искать ловушки. Прюэтт слишком верил в письменные правила, но я знал, что ни один знак не спасёт от людей, которые решили воевать не на жизнь, а на смерть. Война — не метафора, а запах, который въедается в камень, если достаточно долго жить в точке пересечения миров. Я поднялся по лестнице на второй этаж, чувствуя, как ночь проникает сквозь стены, как вода в щели старой лодки. Сколько раз я уже просчитывал эти маршруты, сколько раз искал выходы и входы в этих коридорах, сколько раз повторял себе, что безопасность — это единственная реальная валюта. Особенно, когда на карту поставлено нечто большее, чем очередная победа на политическом фронте. Наша комната находилась в углу, под самой крышей. Окна выходили на внутренний двор, где по стене тянулись цветы, словно воспоминание о Европе, о порядке, который уже давно умер. Я выбрал этот номер не случайно, он был защищён магией лучше, чем большинство британских особняков в Каире. На внешней границе висело заклинание застывшего времени, если кто-то попытается проникнуть, комната окутается тишиной и застывшим воздухом. Ловушки, зеркало-наблюдатель — всё было подготовлено. Я не допускал ошибок. Когда я вошёл, внутри было почти темно. Только лунный свет проникал через узкие щели между шторами, ложился полосами на стены и пол. Я остановился у порога, чувствуя, как из глубины комнаты доносится ровное дыхание. Софи спала. На этот раз без привычного напряжения на лице, без той складки между бровями, что появлялась, когда она готовилась к ссоре или спору. Впервые за долгое время она выглядела не враждебно, а почти спокойно и, пожалуй, даже беззащитно. Я подошёл к кровати и посмотрел на неё. Волосы растрёпаны, лицо повернуто к стене, руки сжаты под щекой. Она не переоделась — спала прямо в одежде, явно проигнорировав пижаму, которую я ей оставил. Это было не удивительно. Она всегда отвергала навязанное, даже если это было во благо. Одеяло сброшено, подушка на полу — маленький остров беспорядка рядом с моей идеальной заправленной постелью. Я не задерживал взгляд, не давал себе лишнего времени, чтобы почувствовать хоть что-то лишнее. Просто отметил: она здесь, она жива, она не сбежала. Это был результат. Я прошёл к своей кровати, бросил плащ на стул, сел, снял обувь. Руки были уставшими, голова гудела от ритма Каира, от долгого чтения архивов, от списков имён, что всё ещё не складывались в систему. Я устало провёл рукой по лицу, скинул рубашку, бросил взгляд в сторону Софи. Её дыхание оставалось ровным, ни один мускул не дрогнул. Значит, я могу позволить себе эту ночь тишины. Моя мысль задержалась на письмах. Вчера я отправил очередную партию сов, адресованных Малфою, Лестрейнджу, Эйвери и ещё нескольким нужным людям. Я знал, что за полгода моего отсутствия сеть могла сдвинуться с прежних позиций, но порядок был восстановим. Всё это нужно держать под контролем. Всё ради того, чтобы избежать ненужных скандалов и не допустить лишних вопросов к моему кругу. Каир не отпускал даже по ночам. Я с трудом нашёл в себе силы пойти в душ, знал, что вряд ли усну быстро. Тело требовало отдыха, разум работы. Я поймал себя на мысли, что эта ночь лишь одна из многих. Завтра придётся вернуться к рутине, к Софи, к письмам, к архиву аль-Халилей, к вечному планированию. В комнате было тихо. Ни шагов, ни криков, ни слёз. Я смотрел на идеальную линию своей кровати и беспорядок на её постели, и впервые за много дней почувствовал, что всё идёт по моему сценарию. Не идеально, но достаточно хорошо. Она здесь. Я здесь. Мир держится на грани. Я лёг на спину, закрыл глаза, позволил себе пару минут безмолвия. Слышал, как внизу где-то в пабе скрипнула дверь — поздний посетитель, может быть, сам Прюэтт, убедиться, что всё на месте. Но для меня ночь закончилась.

***

Я проснулся, как всегда, чуть раньше восхода — привычка, выработанная ещё в детстве, когда любое промедление стоило если не завтрака, то спокойствия на целый день. На этот раз спал едва больше трёх часов: город гудел даже ночью, где-то вдалеке раздавались то ли выкрики уличных торговцев, то ли эхо молитвы, тянущейся по пустым улицам Каира. Впрочем, меня это не волновало. Здесь, в этой комнате над старым английским пабом, всё было подчинено рутине, которую я сам же и создавал. В комнате было темно, только узкая полоска света из-за занавешенного окна обозначала контуры мебели. С кровати Софи тянуло ещё не остывшим после ночи теплом. Я отметил, что она исчезла — покрывало сброшено на пол, подушка перекошена, будто она ворочалась всю ночь, не находя себе места. Возможно, ей снились сны. Возможно, бег, пустыня, лица из прошлого, мой голос, приказывающий что-то делать или запрещающий дышать полной грудью. Я поднялся и подошёл к столу. На нём, как всегда, идеальный порядок: мои записи и папка с планами на день. В воздухе ещё висел слабый запах её тела, слегка сладковатый. Я провёл пальцем по краю стола. Всё, как должно быть. В этот момент из ванной донёсся шум воды. Софи была там и это меня удивило больше, чем хотелось бы признавать. Обычно она позволяла себе валяться до последнего, откладывая все «важные» дела, пока я не приходил с новыми поручениями, как это было в моём доме. Сегодня она решила встать раньше, возможно, потому что поняла, что оставлять всё на потом опасно и глупо. Я уже не собирался ждать, как раньше. Никаких поблажек, никакой жалости, у неё был только один шанс делать то, что нужно, когда нужно, иначе останется одна в незнакомой стране. Я надел рубашку, застегнул манжеты, выровнял воротник, внимательно глядя в зеркало, висящее у входа. Мой взгляд был привычно холоден — за столько лет даже собственное отражение научилось не перечить. Лицо не выдавало ни усталости, ни разочарования. Только ровная, спокойная решимость. Я взглянул на часы, времени было впрок, и я позволил себе пару лишних минут. Достал из ящика чистый лист пергамента, написал короткую записку Малфою, прикинул, сколько времени уйдёт на дорогу до винодельни аль-Халиль — там меня ждали новые списки имён, новые попытки сопоставить данные. Всё было выстроено по плану, и этот план не допускал сбоев. Через несколько минут дверь ванной открылась и Софи вышла, завернувшись в полотенце. Она не смотрела на меня, а прошла к своей сумке, достала рубашку и брюки и начала одеваться, молча, без попыток завести разговор. Движения были чуть более уверенными, взгляд упрямым, как у тех, кто больше не боится делать первый шаг. Но я знал, сколько ещё предстоит работы. Впереди был долгий день в библиотеке, и если она не покажет хоть малейший прогресс, разговор будет коротким. Я взял плащ и сумку, проверил, не забыл ли дневник и направился к двери. Софи бросила на меня короткий взгляд, будто хотела что-то спросить или, наоборот, сказать, что справится сама. — У тебя ровно двадцать минут, — произнёс я спокойно, не повышая голоса. — Я ухожу в восемь. Она просто кивнула. Я вышел из комнаты и прикрыл дверь, оставив за спиной холод, воду и женщину, которая всё ещё думала, что может управлять ситуацией.

***

Я сидел за столиком у окна на первом этаже, в этом пыльном, но исправно работающем пабе, где даже на рассвете в воздухе уже витал запах жареного хлеба, дешёвого эля и немного крепкого кофе, который, несмотря на местные странности, здесь был вполне сносным. За барной стойкой мельтешил рыжий парень с веснушками, Уизли или Питер, как его называли местные. Он суетился с какой-то излишней, почти школьной энергией, наводя порядок после ночи, расставляя чашки, протирая стойку и проверяя, все ли стулья стоят как положено. Было рано, в пабе не было ни одного лишнего посетителя. Только я, этот Питер, да пара местных домовых, которые предпочитали не светиться. Я устроился так, чтобы видеть вход и лестницу наверх — привычка, выработанная ещё тогда, когда любая ошибка стоила слишком дорого. Кофе был горячим, терпким, и я читал заметки, сделанные накануне: сопоставлял даты, имена, детали, что удалось собрать по архивам аль-Халиль и спискам исчезнувших. План на сегодня не менялся: всё тот же архив, всё та же рутина поиска совпадений и расшифровки. Всё ради одного: максимальная детализация, ни одного пропущенного шага. Раздался шум наверху, лёгкий топот. Она спустилась спустя минут десять. Волосы собраны в высокий хвост, лицо свежее, даже черты казались чуть строже, чем обычно, а взгляд был цепким, внимательным. Будто она впервые в жизни захотела выглядеть не как туристка, а как студентка на экзамене. — Доброе утро, Питер! — воскликнула она слишком громко, с этой наигранной радостью. В её голосе было слишком много бодрости для неё в такую раннюю каирскую зарю. Питер, вынырнув из-под барной стойки с чашкой в руках, удивлённо расплылся в улыбке и чуть не выронил посуду. — Доброе утро, Софи! — крикнул он в ответ, явно польщённый вниманием. Сцена, достойная какого-нибудь провинциального балагана. Я мельком взглянул на них и вернулся к своим записям. Цирк — другого слова не подберёшь. Софи разыгрывала спектакль, как умела, слишком нарочито, слишком старательно. Но я знал, за этим не просто желание влиться в чужой мир, а попытка сделать вид, будто всё нормально, будто она обычная гостья, а не человек, недавно потерявший полгода жизни в пирамиде. __________________________________ Благодарю, что дочитали до конца главы — для автора это всегда честь. Если хочется прочесть отрывки и спойлеры к следующим главам или увидеть закулисье работы — милости прошу в наш маленький Телеграм-канал: https://t.me/Mrs1ver. Ваша обратная связь делает эту историю живой.