Уроборос

Больница Святого Мунго

30 декабря 1949 г.

От лица Абраксаса Малфоя

Секунды превращались в удары. Но не времени, а чего-то иного — тяжёлого, механического, как будто сердце больше не принадлежало мне, а стало отдельным существом, взбешённым и бесполезным. Я не чувствовал пальцев, только грохот в висках. В груди была не пульсация, а натиск, звон в голове, как от удара металла о металл. И всё потому, что она снова сделала это. Второй раз. Не выстрел, не взрыв — прыжок. Первый — с лестницы Министерства, теперь — из окна Мунго. И в обоих случаях причина была одна. Даже не Том — а то, что он в ней будит. Его спокойное насилие, его ледяное давление, методичность, с которой он продавливает, а потом смотрит, как развалины шевелятся. Это не было истерикой. Это была защита, такая, какой она могла быть. Инстинктивная, бессмысленная, но слишком человеческая. И вот мы, двое мужчин, волшебников, стоим в саду среди веток роз, как загнанные охотники и ищем зверя, сорвавшегося с цепи. Слишком умного, чтобы поймать, слишком больного, чтобы оставить. И слишком важного, чтобы позволить исчезнуть. — Где она? — спросил Тиберий. Он был взвинчен почти опасно. Пальцы на палочке побелели, глаза бегали. Плащ сбился на плече. Он не был собой, и я это знал. В нём боролись врач и… тот, кто до сих пор не признался, как много значит для него эта женщина. Я не ответил, просто отошёл в сторону, туда, где в траве были пятна, не грязи, а нечто иное. Я опустился на корточки, провёл пальцами. Кровь. След тянулся к старой стене, туда, где заканчиваются подстриженные живые изгороди, а за ними — территория садовника. Туда, где стены облезшие, кусты полусухие, земля рыхлая от снега. Старый хоздвор. Проклятая зона покоя, где прячется всё, что не вписывается в фасад Мунго. Я пошёл туда, вытащив палочку, почти машинально. Внутри всё гудело от той самой мысли, неужели она действительно выбрала смерть, как протест? Неужели он довёл до этого? Под кустами, почти у самой стены, я заметил грязный зазор, больше напоминающий нору. Я чуть присел и поднёс палочку ближе и прислушался. Да. Она была там. — София, — сказал я, стараясь, чтобы голос не дрогнул, чтобы звучал спокойно, как у человека, который не собирается навязывать решение. — Я знаю, что ты там, я не трону тебя. Клянусь. Пока ты сама не выйдешь. Тиберий подошёл сзади и увидел то же, что и я. Он шагнул было вперёд, но я остановил его, резко рукой в коленку. Он не должен был быть первым, он слишком хотел заставить её вылезти, слишком ждал. — Подожди, — сказал я тихо. — Дай ей дышать. Ты же врач, дай телу выбрать: жить — или нет. Он напрягся. Сжал кулаки, но отступил. Я опустился рядом с входом в её нору. — Софи, — медленно, почти не своим голосом, произнёс я. — Я слышал, что он тебе сказал. Я знаю, что ты чувствуешь, не полностью, но достаточно, чтобы не осуждать. Он всегда перегибает. Он не умеет иначе. Но если ты останешься здесь, колдомедики решат, что тебя надо забрать, но не в комнату, а в изолятор. И тогда уже никто, даже я, не остановит это. Даже Тиберий, даже Том. Всё пойдёт по протоколу и ты не сможешь выйти. После попытки суицида тебя должны изолировать не на день, на месяц. Без права посещения. Я знал, что говорить и как надавить. Я чуть наклонился. Поднёс палочку ближе. Но не посмел осветить. Она могла выхватить палочку и тогда всё закончится куда хуже. Руки мои дрожали. Я поднял взгляд на Тиберия. — У неё, скорее всего, лихорадка. Мышцы горят, падение — тяжёлое. Я не уверен, что она отползла сюда сознательно. Возможно… что-то сломано, — проговорил он, хрипло. Я медленно, предельно осторожно протянул руку в эту щель, как человек, который засовывает руку в вольер с бешеным животным, не зная, останется ли у него кисть. Касание было внезапным — ледяная кожа, словно ткань покрыта инеем. Кажется, это было её плечо. — София… — сказал я снова, — ты слышишь меня? Я ничего не буду делать, если ты не хочешь. Но отзовись. Она не шевельнулась. Ни звука, ни жеста. Только холод. Я снова посмотрел на Тиберия. — Её надо вытаскивать. Мне кажется, она без сознания, — прошептал я. Плечи сжались. Внутри была резкая, подлая паника. Не страх, ответственность. Позади шатена кто-то мелькнул. Я обернулся и в следующий миг понял, что если сейчас начнётся движение, если мы оба начнём вытаскивать её из этой чёртовой ямы, то всё должно быть быстро. И без свидетелей. В уме я уже писал письма: одно в редакцию Пророка, второе в архив Министерства, чтобы «исчезла» утренняя сводка. А потом третье, адресованное Тому, и вот тут руки у меня начинали дрожать и от страха и из-за тупика. Сказать, что не применил Петрификус и получить пощечину, если не заклятие. Сказать, что пытался, но она прыгнула раньше — унизительно. Сказать, что не решился — смертельно.

***

Мы вошли в Мунго не с парадной, а через чёрный вход из внутреннего сада, тот, где снег скапливается грязными завихрениями в углах мраморных ступеней, и только старый сторож знает, как открыть кованую дверь без звука. Я нёс её на руках. И да, она была тяжёлой, в ней не было напряжения, сопротивления. Только ледяная, безвольная масса, как если бы я нёс покойницу. Внутри пахло не лекарствами, как обычно, а чем-то другим — шалфей, спирт, страх. А ещё — разочарование. Словно само здание чувствовало, кто в нём снова оказался. Тиберий шёл рядом. Придержал для нас дверь, и в полумраке, когда она снова захлопнулась, выдохнул: — Но она ведь уже согласилась. Всё приняла. Прошла через восстановление. Она ведь даже смеялась пару дней назад. Как… как можно потом просто взять и спрыгнуть? Бежать, как будто ничего не было? — Не пытайся спрашивать меня, Тиберий, — ответил я. Голос мой был хриплым, горло саднило, и слова давались тяжело, будто я тоже пробежал весь этот путь, по льду и следам крови. — Я понятия не имею, как она мыслит. И, честно говоря, думаю, что и Том — не знает. Мы все ходим вокруг неё кругами, как будто пытаемся угадать форму воды. Я указал подбородком на её голову, уткнувшуюся мне в грудь. — Там сплошной хаос. Если Том полагает, что может считывать её планы — боюсь, он ошибается. Потому что у неё у самой они рождаются и умирают быстрее, чем мы успеваем их заметить. Он молчал. Мы свернули в правый коридор и подошли в палату №7. — Тебе повезло, что ты ушёл, — пробормотал я. — Своевременно. Ты успел выскочить, до того как… — я запнулся, — до того, как стал частью конструкции. А я, похоже, не знаю уже, с чем сегодня идти к нему. Потому что завтра я могу оказаться Ноттом номер два. Или хуже. Он остановился. Побледнел не от усталости, а от осознания. От предчувствия. В нём что-то съёжилось, как будто он увидел себя со стороны — не лекарем, не мужчиной, а пешкой, оставленной на доске ради угрозы. — Может быть, — начал он, и голос его звучал как отчёт, почти механический, — может быть, она попала в момент, когда охранные чары обновлялись. Когда граница была нестабильна. И ещё… мы говорили. Перед этим. О Мордекае. О будущем. О ребёнке. Я… — он закрыл глаза. — Я отвлёкся. На неё. На себя. На разговор. Я не проследил. Он выругался глухо. Ненависть к себе у Тиберия всегда была тонкой, точной, как скальпель. Он не знал, как прощать, особенно себе. — Я не знаю, Тиберий, — перебил я, останавливаясь, чтобы посмотреть ему прямо в лицо. — Но с этого мгновения её жизнь снова в твоих руках. Если наступит утро и она не проснётся, поверь: мы оба узнаем, до какой точности он умеет карать слабость. Это не была угроза. Это была гравировка на камне. Нотт сглотнул. Тело его напряглось, он стоял, как на краю — не коллапса, а решимости. Он всё понял. Я не хотел его пугать, но нужно было, чтобы он знал. В этой игре цена не здоровье. Не положение. Жизнь. И чужая, и своя. — Так он… — прошептал Тиберий, и этот шёпот звучал неуверенно, почти с мольбой, — он действительно помешан на ней? Я ничего не ответил сразу. Свет лампы на потолке дрожал, то становясь жёлтым, то снова белым, как дыхание умирающего факела. Мы стояли в холодном коридоре среди запахов медикаментов и тревоги, и всё в мире, казалось, затаилось, ожидая моего ответа. Я выдохнул медленно и тяжело, а затем проговорил: — Нет, Тиберий. Он не помешан на женщине, а на контроле. А она первая, кто этот контроль не принял. И не разрушает себя так, как он привык. Поэтому она для него вызов. И он не позволит ей исчезнуть, пока не решит этот вызов сам.

Малфой Менор, Уилтшир

30 декабря 1949 г.

Я вышел из домашнего камина, чувствуя себя не гостем и не хозяином, а узником, которого после короткой передышки вернули в тюрьму строгого режима. Тяжёлый воздух старого особняка напоминал не привычный аромат воска и благовоний, а запах неотвратимой грозы — влага камня и металлическая горечь ожидания кары. С тех пор как Том поселился здесь, дом перестал принадлежать мне даже символически: каждая портьера, каждая тень под лестницей знала его дыхание лучше, чем моё. Он сидел в большом зале, расположившись в моём любимом кресле с позолотой на подлокотниках, будто в собственный трон вмонтировал мою фамильную монограмму. Перед ним на прямоугольном столике стояла чашка чая, ровно на том месте, где ещё неделю назад лежали мои шахматы, а в руках он держал древний трактат в бургундской коже — аромат старого пергамента перебивал даже запах его одеколона. Я вошёл почти бесшумно, но он заметил меня раньше, чем огонь успел проглотить остатки порошка Флу. Я остановился напротив, словно провинившийся кадет на построении, и только после паузы отважился на приветствие. — Том… — начал я и запнулся, горло мгновенно ссохлось, слова застряли и рассыпались, будто я снова был четырнадцатилетним мальчишкой, которого застали за чтением запретной книги. Он не поднял глаз, лишь перелистнул страницу с изяществом палача, точащего топор. Страница прошелестела. — Это трудно, Малфой? — спросил он холодно, обращаясь ко мне по фамилии с той ледяной учтивостью, в которой слышится презрение сильнее всякого крика. Я понял: дальше будет допрос и сам воздух станет инструментом пытки. — Вводных данных слишком много, — попытался я объяснить, чувствуя, как пальцы предательски дрожат. — Она живая, упрямая, непредсказуемая; любой приказ оборачивается… осложнениями. — Всего лишь девчонка, — негромко отозвался он, наконец закрывая книгу. — Артефакт, в котором хранится то, что мне принадлежит. Ты десятки раз перевозил проклятые реликвии через границы. Почему же дрожишь сейчас? Он встал, выровняв складку мантии одним движением, и шагнул ближе. От его магии тянуло холодным железом — запах металла, нагретого до белизны, но не успевшего остыть. — Я пришёл и пытался, — заговорил я спешно, — но она сорвалась. Чары на окнах обновлялись, блок на миг ослаб, и… — Ты не сквиб, — перебил он ровно. — Палочка у тебя есть. Почему же ты ею не воспользовался? Я опустил взгляд, ни один аргумент не мог выдержать этой прямой логики. Каждый раз я видел перед собой не объект исследований, а женщину, у которой под кожей живёт болезнь и свобода одновременно, и рука больше не поднималась на заклятие. — Вчера ты признался, что её страхи напоминают тебе истории твоей матери, — продолжил он тихим голосом, — и я сказал забудь призраков прошлого. Но ты прячешься за галантностью, которая никому не нужна. Он коснулся кончиком палочки моего плеча, будто ставил последнюю метку в контракте крови. — Ещё один прыжок, ещё одна глупая песня на Косой и ты наложишь на неё Империус, Абраксас. Я разрешаю. Твоя совесть меня не интересует, меня интересует результат. Я кивнул, пытаясь дышать через боль в грудной клетке. Он отвернулся, но я, собрав остатки храбрости, произнёс: — Милорд… если объект всё-таки выйдет из-под контроля окончательно, позвольте мне завершить дело аккуратно. Без следов. Ради вашего дела, не ради себя. Я даже не осознал, когда пришёл на «вы» и «Милорд», его реакция пугала меня. Он не злился в этот раз открыто, лишь алые блики в глазах выдавали ярость. Я видел их однажды, после кабинета Директора, когда Том выходил с отказом в должности преподавателя ЗОТИ. Он тогда чуть не сжёг пол за креслом. Том медленно обернулся, и алый отсвет вновь вспыхнул в его зрачках. — Ты просишь право закрыть мой круг? — прошептал он, и шёпот этот был холоднее февральского льда. Я выдержал взгляд. — Я прошу право защитить вашу цель, если она станет недостижимой из-за неё. Либо возвратить её в любом состоянии, которое окажется нужным. Настала тишина, в которой могли родиться только два решения — смерть или посвящение. Пламя в камине вспыхнуло, словно получило приказ, и тут же стихло. — Ты сдал экзамен, — сказал он неожиданно мягко. — Но помни, ни один шаг ни к жизни, ни к смерти, ты не сделаешь без моего «да». Одно движение палочки и на моём плече запеклась лёгкая, едва заметная метка, как жар от клейма. — Ступай, — тихо закончил он, вновь беря книгу. — Прежде чем она проснётся, мир уже должен знать наш вариант правды. Я поклонился, отступил, и только в дымно-золотом мареве камина осознал, что дыхание возвращается. Завтра он сделает что-то, и я надеялся, что Софи найдет способ выкрутиться лучше, чем я сам.

Больница Святого Мунго

31 декабря 1949 г.

От лица Софи Сентвен

Я проснулась в темноте декабрьского рассвета и сразу ощутила, что телу, ещё несколько часов назад разбитому об ледяные кусты, вернулась гибкость, словно невидимая рука склеила треснувшие суставы каким-то алхимическим клеем; на спине тянула ноющая полоса, нога отзывалась глухим толчком, но я могла свободно сгибать колени и шевелить пальцами, а значит⁠, ⁠мир оставил мне возможность ходить по земле без костылей. Я нашла стакан, стоявший на тумбе, и, приподнявшись на локте, почувствовала, как холодная вода, похожая на чистый росистый воздух из моего далёкого Бостона, прокатилась до самого желудка, возвращая сознание в каждую клетку. Сутки, сутки с ним и я уже сбежала. Хватило пару фраз… В голове вспыхнуло воспоминание о том, как моё тело, словно безумная кукла, вылетело из больничного окна, и я, удивительно трезво мысля, успела взглянуть на серое небо прежде, чем упасть в кипу колючего куста. Том говорил, что не оставит меня в покое, и я поверила каждому слову, потому что его обещания всегда звучат как приговоры, высеченные на гранитных плитах, а я, по привычке беглянки, снова кинулась в бездну, надеясь, будто за каждым новым падением скрывается дверь в свободу. Прыгнула ли я из-за его угроз и команд или из-за собственного хаоса? Ответа не было, зато оставался вопрос, от которого морозило кожу: что будет, когда мы останемся один на один дольше привычных трёх часов? Возможно, именно тогда я пойму, насколько опасно касаться двигателя, который никогда не останавливается. Я медленно перевела взгляд на раму, где серебристым швом поблёскивали охранные чары: снаружи в них прятался декабрьский ветер, внутри была моя клетка, пропитанная запахом противоядий и тихой паникой моего целителя. Ноги уверенно держали вес, горло больше не саднило, лихорадочный огонь покинул суставы, и я знала, Тиберий Нотт, вооружённый своими отвратительно эффективными эликсирами, сотворил очередное маленькое чудо медицины, но вместе с ним вложил мне под кожу своё рациональное «живём здесь и сейчас». Его слова о бессмысленности жертв ради далёкого 1980-го звучали цепью, стянутой вокруг меня, однако я всё ещё слышала гул собственного будущего, словно на другом конце коридора. Я провела ладонью по оконной створке и вздрогнула от точно выверенного разряда, защита работала, как проволока вокруг лагеря для бунтующих. Смеяться или плакать? Бежать и снова разбиться? После каждого побега кто-нибудь врывается спасать меня, и в глазах этих мужчин читается странная смесь жалости и торжества: как удобна девочка-катастрофа, ведь благодаря ей можно блистать героизмом и указывать дорогу, по которой она, как они уверены, не сумеет пройти одна. Я знала, будучи сквибом без денег, палочки и имени, я оставалась на плаву среди холодного Нью-Йорка, где за роялем в прокуренном баре училась превращать горечь в веселье, да, ставки тогда были ничтожны, но свобода казалась бесконечной, и теперь контраст особенно разил. Сегодня мне остаётся либо принять роль марионетки в чужом театре договорных браков, либо поднять глаза к потолку, словно измеряя пальцами расстояние до недостижимой светлой балки, и решить, что сила, которую Том извлёк из собственного ядра и вложил в моё, станет моей крепостью, а не его цепью. Я долго сидела, собирая мысли, как рассыпанные бусины, и приходила к одному неизбежному выводу, он выигрывает потому, что у него безупречная система, а я живу импульсами, и, если хочу не погибнуть под этой механикой, придётся заставить свои порывы подчиниться строгой стратегии. Я вспомнила, как в Министерстве он переиграл меня, вынудив расписаться в собственной никчёмности, вспомнила, как объявил о браке, вспомнила, как перекрыл мне воздух на Косой, когда я ещё надеялась жить самостоятельно. На этой памяти вырос чёткий план: сначала вернуть контроль над телом, натренировать мышцы до стальной выносливости, потом, под видом послушной ученицы, тянуть из него уроки магии, пока каждое моё заклинание не станет отражением его силы, но без его стремени, а дальше сыграть партию с Мордекаем, убедить мир, что жена готова поселиться в фамильном гнезде ради ребёнка, отвергнуть планы и предложения Реддла, а когда он отправится за новыми ощущениями и знаниями, исчезнуть так, чтобы и Легилименция не поймала эхо моего следа. Обет, который он наложил на собственные действия, свяжет его, и, если я стану достаточно сильной, свободу я оплачу той самой магией, что он когда-то отдал. Я позволила голове опуститься на подушку, почувствовав, как ночь за окном сгущается бархатным полушёпотом, и тихо пообещала себе не дрогнуть, когда придётся действовать, ведь полгода в палате для «наркоманки» я пережила без друзей и без веселья, а значит, переживу всё, что он поставит на моей дороге. На этот раз я сыграю длинную, выверенную партию, и когда он поймёт, что клетка опустела, в его руках останется только собственная цепь.

***

Утро встретило меня паром от зелёного чая и проклятой овсянкой, которую я начинала ненавидеть с таким же упорством, с каким раньше пыталась полюбить этот глупый, липкий суррогат нормального завтрака. Её принесли точно по графику, как будто по расписанию не только еда, но и моя роль в этом фарсе, ложка за ложкой, якобы выздоравливающая, якобы под контролем. Я сидела у окна и смотрела на снег был колкий, как соль на свежей ране. Ветер гнал его по карнизам, а я думала, что сегодня последний день сорок девятого года. Завтра начнутся пятидесятые. Что я о них знала? Меньше, чем хотела бы. Меньше, чем должна. И всё же через четыре года должна была родиться я сама — маленькая, бессильная, с криком, который, возможно, всё ещё звучал во мне. Я вдруг поняла, вся моя одержимость будущим, все эти имена — Волдеморт, Сириус, Мордекай, Пожиратели — это были чужие войны, чужие линии времени. А что, если вся точка изменения не в них, а во мне? Что, если я должна не спасать их мир, а понять свою историю, проследить, где и почему я, будучи ребёнком, потеряла магию? Почему не подумала об этом раньше? Почему всё моё внимание было приковано к мужчине, который в будущем станет чудовищем, а не к самой себе, которая уже была чудом, пока это чудо не выжгли? Я сделала столько и вселенная не разлетелась, а значит, возможно, прошлое не так хрупко. А может, оно не замкнуто. Время — не змей, кусающий себя за хвост, а цепочка с обломанными звеньями, в которую я врезалась, как метеорит. В дверь постучали чётко, один раз. Я повернулась, не удивившись. Конечно, это был он. Том вошёл, не спеша. На нём — чёрная мантия поверх костюма, тугие плечи, подстриженные чуть короче волосы. Он следил за собой, даже сейчас. Я едва слышно хмыкнула — эта деталь казалась почти комичной на фоне моего лоснящегося от пота лба и спутанных волос. — Мисс Сентвен, — произнёс он, и голос его был таким же отточенным, как и пробор. — Миссис Лестрейндж, если уж на то пошло, — прохрипела я. Он не сдвинулся ни на шаг. Разумеется, сейчас будет спектакль. Реприза, старая как само проклятие: ты без меня — ничто, ты не выживешь, ты опасна себе. Он повторял эти слова после оборотня, после Остерли, после каждой моей попытки освободиться. Говорил, что я в безопасности и он поможет, если попрошу. Только вот просила я тогда искренне, как человек, мечтающий выжить, и всё, что получила в ответ обещание не давать больше обетов. И вот я здесь — в психонаркологическом отделении Мунго, где стены дышат проклятиями, а под подушкой всё ещё пахнет каким-то зельем. — Вчера ты решила устроить революцию? — сказал он, не приближаясь. — Интересный способ терапии после полугода здесь. Я не ответила. Не потому, что не было что сказать. Напротив. Мне было, что. Но каждое слово, сказанное вслух, будто растворяло силу внутри. Я больше не хотела давать ему ни одной лишней эмоции. — Ты постоянно выбираешь край, — продолжил он. — Сначала побег из Министерства. Потом — Менор. Вчера — окно в саду Мунго. Я всё так же молчала. Мерлин свидетель — внутри бурлило, но наружу не прорвалось ни звука. Он выдержал паузу. Она повисла в воздухе, как приговор. — Напоминаю наш договор, Софи, который ты никогда не придерживаешься. Ты не прыгаешь ни с окон, ни во времени. Ты следуешь тренировкам, слушаешься Малфоя и меня. Я кивнула. Прекрасно. Пусть думает, что я сдалась. Ему будет легче проиграть, когда настанет день. Ведь я уже знаю, как это будет: дам ему иллюзию власти, вытяну всё, чему можно научиться, соберу силу, на которую раньше не хватало ни магии, ни духа. А потом исчезну. Исчезну — и он не найдёт. Америка, нужно было возвращаться домой. Его обет его же и уничтожит. — Сегодня ты проживаешь день без сцен. Через 10 минут тренировка с Малфоем, а вечером сканирование с Ноттом, мне нужно следить за твоим ядром и контуром, — добавил он, как будто всё это было обычной строкой в чьём-то медицинском графике. Он шагнул ближе и, впервые с момента, как вошёл, посмотрел прямо на меня. — Ты молчишь… Новая тактика? — спросил. Я отвернулась и посмотрела снова на снег, на тень от магической защиты, легшую поверх него. Он приблизился ещё на шаг. — Ты хочешь, чтобы тебя оставили? — спросил ровно, без нажима, как будто озвучивал чужую догадку. — Хочешь быть забытой? Я знала, теперь понимала, что он делает. Он манипулирует моим желанием быть услышанной, и это было с самого первого дня. И впервые с начала этой беседы мне захотелось говорить, но не для него, а для себя. Чтобы услышать свой ответ — не проговорённый, но прожитый. Нет, Том. Я не хочу быть забытой. Я хочу быть той, кого невозможно будет игнорировать. Но пока ты веришь, что я хочу исчезнуть — продолжай. Это даст мне фору. Я развернулась медленно, будто позволяя самой себе не просто сменить точку взгляда, а решить: смотреть ли на него как на угрозу, как на врага, как на источник власти или как на мужчину, который думает, что всё ещё контролирует. Повернулась и наклонила голову чуть вбок едва заметно, почти как птица, которая высматривает опасность или оценивает стоит ли клевать. В этой тишине было больше смысла, чем в любом нашем споре за последние месяцы. Он ожидал реакции или слова, обвинения, насмешки, протесты. Что угодно, что дало бы ему возможность вернуться на шахматную доску и сделать следующий ход. А я не делала хода вовсе. Я просто стояла, глядя прямо, с тем самым наклоном головы, который подчеркивал: я вижу тебя. И всё, что за тобой. И всё, что ты скрываешь. Он выдержал взгляд, конечно. Лорд будущего. Человек, который не привык к сомнениям. Я знала, он заметит наклон головы, он считывает всё, даже дыхание, даже нюансы голоса. Но сейчас у меня не было голоса. Я отняла у него право слышать меня. И тем самым сделала его бессильным на один короткий, но важный момент. Он склонил голову так же. Симметрично. Отражая мой жест. Лицо по-прежнему было спокойным, но глаза — внимательными. Не злыми, не раздражёнными — просто фиксирующими. Пытающимися понять. Взвесить. — Ты злишься, София, — сказал он наконец. Голос был ровным, сухим, как пергамент. — Но ты сама выбрала это. Ты плюнула в меня — метафорически и буквально. И ты знаешь, что заслужила вчерашний день. Я лишь показываю, что был прав с самого начала: ты опасна. Не только для окружающих, но и для себя. Моя челюсть напряглась, я прикусила язык, почти до крови, чтобы не выпалить всё, что копилось. Чтобы не бросить в него первое, что пришло бы на ум: ублюдок. Подонок. Монстр в галстуке. Чтобы не сказать ему то, что он, скорее всего, уже знал, я хотела, чтобы он провалился к чёртовой матери. Он продолжал. Как будто мы в суде, и он адвокат, вываливающий перед судом список своих заслуг, чтобы смягчить приговор. — Ты хотела защиты — и я её дал. Хотела дома — я обеспечил. Деньги? Есть. Возможность сбежать из Кенсингтона — ты получила. Я предложил тебе поехать со мной. Показать мир. Я не жесток, София. Я не монстр из твоих воспоминаний. Не причина твоих падений. Я не выдержала. Молчание дало трещину не как слабость, а как удар в ответ. — Ты закончишь уже перечислять этот список своих благодеяний? — прошипела я, чувствуя, как голос становится холодным. — Или ещё хочешь упомянуть, как щедро позволил мне дышать? Он не отреагировал внешне, но я знала, что попала. Он не любил, когда не просили, а обвиняли. Когда не благодарили, а ставили под сомнение. — Это не щедрость, — сказал он, — это расчёт. Ты в моей системе, потому что пока ещё полезна. Не потому, что я хочу быть рядом. — И ты ждёшь благодарности? Чтобы я в ноги упала и молилась на тебя? — моя рука поднялась, указательный палец ткнул его в грудь, жёстко, с нажимом. — Я не просила твою магию. И уж точно не просила броска в прошлое. Он не сдвинулся ни телом, ни лицом. Как будто ожидал удара, и всё же принял его, но не щитом, но равнодушием. — Я жду порядка, — сказал он. — Он необходим, пока мир полон таких, как ты. Его правая рука едва заметно скользнула по коже, там, где был след от укуса. Я это заметила. Он заметил, что я заметила. — Знаешь, а я всё же думаю, что ты ждёшь благодарностей. Именно их. Такие как ты всегда ждут не власти, не любви, не уважения — только признания. — Я шагнула ближе, голос мой был ровным, но с ядом, тщательно отмеренным в каждой капле. — Так вот, Том Реддл. Спасибо. Спасибо, что дал мне стимул. Он не моргнул. — Стимул? — тихо повторил он. Я всё ещё держала палец у него на груди, он не отбросил руку. Но и не отреагировал. — Да, стимул. Ты показал, что в мире, где будут править такие как ты, я буду живой. Не благодаря тебе, а несмотря на тебя. — Я прищурилась, и в этот миг он дернул моё запястье, резко, почти неожиданно, его правая рука обхватила мою руку грубо и властно, он придвинул меня к себе. — Не несмотря, — сказал он. — А вопреки. Голос был тихим, почти ласковым, но в этой ласке не было тепла. Только обнажённая, лишённая украшений логика. Его пальцы были холодны, как вчерашний снег в саду, но держали с силой, достаточной, чтобы напомнить: он может. Всё ещё может. Но хочет ли? Я не отступила и не отвела взгляда. Он вглядывался — как будто надеялся, что я отвернусь первой, но я не была больше той, что прятала глаза в Меноре, в Остерли, в Министерстве или в коридорах Мунго. Я была той, кто уже упала и встала. — Живой, — повторил он. — Это слово тебе нравится. Оно даёт иллюзию силы, но ты путаешь его с выживанием. Мы молчали. В этой тишине снова пульсировала вода в трубах. Где-то в другой палате скрипнула кровать. Мир не знал, что между нами в этот момент происходила война. Но я знала и заговорила. Голос был не мой или, вернее, тот, которого я не слышала в себе давно. Он звучал ровно, без дрожи, как приговор. — А ты путаешь контроль со смыслом. Думаешь, если держишь поводья, значит ведёшь. Но на самом деле ты боишься отпустить. Потому что если отпустишь — останешься один. Один на один с тишиной, которая тебя сожрёт. Он чуть склонил голову. И в этот момент я увидела в его глазах что-то, не боль, нет. Не растерянность. А признание. — Ты не представляешь, насколько я уже один, — произнёс он. — И насколько давно. И я выбрал это. И так и останется. Он медленно потянулся к моему лицу без резких движений, но с той уверенностью, от которой внутри всё сжималось. Левая рука сомкнулась на моих щеках, сдавив их между пальцами, причиняя боль и демонстрируя власть. Его правая всё ещё удерживала моё запястье, так что я стояла зажата, не физически, нет, у меня было достаточно силы, чтобы вырваться, но морально, как он любил ограничить, зафиксировать, поставить на место. — Ты срываешься, — проговорил он тихо, и я чувствовала его дыхание на губах. — Я понимаю. Это свойственно людям. Но с чего ты взяла, что моё терпение бесконечно? Пальцы на щеках сжались сильнее, он не повышал голос. но каждое слово отмерял, будто острие скальпеля, которое готовился вонзить, если я дёрнусь хоть на миллиметр. — С чего ты взяла, что твой вчерашний прыжок станет просто ещё одной сценой в этой твоей бессмысленной пьесе, которую ты упрямо зовёшь жизнью? Я не дёрнулась и смотрела ему в глаза, молча, потому что знала, для него тишина — это вызов. Молчание — оружие. Он читал реакции, а я теперь не давала их. — Ещё одно лишнее движение, София, — он приблизился, его губы почти касались моих, — и ты останешься в Остерли. Не как гостья, не как актриса на сцене, а как вещь, как инвентарь, как объект под наблюдением. И поверь, это не будет вариантом для жизни или игр. Он говорил мне это не угрозой — приговором. Как математик, объясняющий, что дважды два — четыре. — Я, как ты выразилась, натяну «поводья» и контроль я не потеряю. Ты можешь играть с моим кругом, провоцировать мужчин, разжигать пламя, но в конечном итоге — либо я, либо могила. Всё остальное — декорации. Он произнёс это мне в губы, не страстно, не жестоко, беспристрастно, как аксиому. Я выдохнула через нос, чуть приподняв подбородок в его руке. — Ты наконец начал говорить правду, Том, — произнесла я. — Без условий, без тройных смыслов и дешёвой «заботы», которую ты так любишь упаковывать в помощь. Он не моргнул только наклонил голову на миллиметр. — Я говорил тебе правду с первого дня, — тихо произнёс он. — И последнее, что ты услышишь от меня, София, — это тоже будет правда. Правда о том, что случится. Он отпустил мои щёки, затем запястье и отошёл на шаг. Он знал, когда отпускать. В тот момент, когда давление уже стало невыносимым, не чтобы пощадить, а чтобы запомнилось, чтобы след остался не на коже, а глубже. Я хмыкнула. Потёрла щёки, в которых ещё пульсировало тепло от его пальцев. — Ты не бог, Том, — сказала я. — Ты не можешь знать всего. Он повернулся ко мне вполоборота. Его лицо на секунду стало почти ироничным. Почти. — Нет, я не бог, но я ближе к этому, чем любой другой. Я не бог, я механизм и у меня есть цель. Настоящая, точная, не подвластная страстям и капризам. И она сильнее всего, что есть вокруг. Я сжала губы, чувствуя, как дрожит внутри что-то не от страха, а от того, насколько он был уверен. Насколько искренне он не сомневался. — Занимайся с Малфоем, — добавил он, как будто это уже не имело значения. — И будь готова к моим занятиям. После, мы уезжаем из Англии. Он подошёл к двери, уже почти коснулся ручки, когда я заговорила вновь спокойно, сухо, с той долей презрения, которую не смогла сдержать: — Посмотрим, милорд. Потому что знала: это была игра, но не по его правилам, больше — нет.