Уроборос

Малфой Менор, Уилтшир

25 июня 1949 г.

Я не помню, чтобы меня когда-либо так препарировали за последние пять лет моей жизни. А я повидала немало: однажды в Канзасе ко мне лез руками пьяный акушер в грязном халате, который называл влагалище душой женщины и предлагал заглянуть внутрь «с любовью, не как те козлы». Но этот сегодняшний опыт — новая ступень позора. Ступень с латинскими заклинаниями, холодными пальцами и выражением лица, будто она изучает очередной кусок фарша. — Не больно? — спросила она, втыкая в меня магический аналог уткообразного расширителя. — Женщина, я пленница, — мысленно орала я. — Ты вообще в курсе, что ты сейчас между ногами у девушки, которую держат тут против воли?! Но она была невозмутима. Сухая, как лекция по анатомии. Женщина сорок шестого года. Типичная. Сдержанная. Обслуживающая. Слишком подчинена мужчинам, чтобы позволить себе мысль о том, что девушка перед ней — не пациент, а пленница. Не гостья, а угроза спокойствию их закопанного в позолоту века. Она выполняла приказ, не задавая вопросов. Профессионально. Безразлично. Если бы не прибор в моей вагине, я бы даже восхитилась.

***

А потом — после осмотра и ее записей в кожаный дневник — я вспомнила день, когда я в последний раз носила платье. Солнечный август, Бостон, мне исполнилось семнадцать. Мать выложила половину своей годовой зарплаты на это чёртово платье из льна, французские туфельки и ужин в одном из тех ресторанов, где тебе подают устрицы на серебре и ни один официант не смеет тебя осудить за то, как ты держишь бокал. Смешно. Уже 17 августа меня в доме не было. Я сбежала. В платье — да. Но босиком. С сигаретой в зубах и с песней Baba O'Riley в голове. Теперь на мне снова платье. Пахнущее дорогим мылом. С магическими швами. И в комнате, где даже пыль стыдится собираться. Нотт. Чёртов Нотт. Не спас. Даже не попытался. Я не то чтобы верила, что он выломит двери и кинется грудью на Малфоя, но, может быть, хотя бы появится? Узнает, где я? Проверит? А он просто… исчез. Даже вероятность стать папашей его не встряхнула. Вот они, джентльмены сороковых. В красивых мантиях, с мозгами, отглаженными магическим утюгом. Один колдует, другой пишет формулы, третий смотрит на тебя, как будто ты не человек, а ошибка в уравнении, которую нужно исправить. Я бы смеялась, если бы не сидела на полотенце, пока элегантная магическая гинекологша уносила свои инструменты, будто мы только что делали педикюр. — Всё в порядке, можете идти, — сказала она. Как будто я могла идти куда-то. Я заложница, а не клиент. Но я пошла красиво, как учили в Ильверморни. С высоко поднятым подбородком, как будто я сама выбрала этот день. Скоро придёт Реддл. И если он действительно то, что я думаю, то эта история только начинается.

***

После обеда и шуток с раскрасневшимся блондином я вернулась в свои покои и уснула лицом в подушку. Как уснула — не помню, просто провалилась. Без снов, без мыслей, без попыток считать до десяти или размышлений о том, как мне выбраться отсюда. Просто — чёрный экран. Но где-то внутри него были глаза. Не лицо, не голос — только глаза. Они наблюдали. Внимательные, ровные, как у отца, когда он стоял за моей спиной во время ужина и замечал, что я, как всегда, не умею вести себя с ножом и вилкой. Как в тот вечер, когда я пришла домой с зелёными волосами, и он не сказал ни слова. Только смотрел. Вот такими глазами. Я проснулась от удушающего зноя. Жар будто снаружи и внутри. Как в июле, когда вентилятор в общежитии ломался, а я засыпала с мокрыми простынями, лопнувшими капиллярами в глазах и банкой пива у кровати. Только вот здесь нет никакого пива. Тяжёлое леняное платье, мокрое насквозь. Волосы прилипли к шее. Сердце стучало не в такт — быстрее, чем нужно. Что за чёрт? — прошептала я, не двигаясь. На улице — тьма. Такая плотная, как будто за окном не ночь, а заброшенный подвал. Ни фонарей, ни звёзд, ни луны. Просто — чёрное. И только свет камина. Я повернула голову — огонь полыхал, как будто ему приказали сжечь не только дрова, но и воздух в комнате. Пламя било жаром, невыносимым и будто бы… личным. Как будто огонь знал, что я здесь, и специально усиливал жар, чтобы расплавить меня. Как будто в нём кто-то сидел, наблюдал, наслаждаясь, как я потею в белом платье и дышу тяжело, слипаясь во рту. Может, в еде что-то было? Я не из тех, кого можно просто отравить. И не из тех, кто привык к заботе. Но ведь я правда съела всё, что поставили. И хлеб, и пюре, и запечённую курицу, и даже сливочный соус — господи, сливочный! Как будто я снова в Бостоне и это не плен, а званый обед у семьи Поллоков, где все улыбаются так, будто им вставили в рот леденец. Я поднялась на локтях. Всё болело. Ноги ныло, как после пробежки, а спина — будто я спала на мешке с картошкой. Кровать, кстати, была отличная. Просто я в ней — нет. Хватит. Надо вставать, — скомандовала я себе. Не потому, что знала, что делать. А потому, что нельзя лежать и потеть в платье, которое сшито явно не для таких, как я. Потому что, если ты не двигаешься — ты мишень. А если встаёшь — значит, ещё играешь. Я села. Ноги коснулись холодного мрамора. Чёрт, как странно. Голова кружилась, но я медленно встала и подошла к окну. Внизу было темно. Где-то на западе в воздухе повис туман — он будто стелился над землёй, обвивая деревья за оградой. Магия. Местная, родовая. Старое место, старые законы. А у меня — только старые шутки. И мокрые трусы. Хотя… и их, кажется, у меня не было. Я зажгла свет. Ну, почти. Я зажгла свечу. Одну из тех, что были в старинном канделябре у двери. На мгновение показалось, что я в антикварной лавке, где всё сделано из дерева, железа и претенциозной чопорности. Только, в отличие от лавки, здесь нельзя выбежать в ярости, хлопнув дверью и матерясь в голос. Тут максимум, что можно хлопнуть — это в обморок. Ну, или по щеке этому блондину, если снова откроет рот. Я огляделась. Где, чёрт побери, розетки? Где проводка, лампы, хоть какое-то подобие электричества? Где Включи, мать его, люстрочку, дорогая? И главное: где Люмос, когда у тебя нет палочки и магии, а тебя держат как в книге «Джейн Эйр», только без мистера Рочестера и с большим количеством слуг, говорящих с придыханием? Я подошла к шкафу, как святой Франциск Ассизский — со свечой в руке, окружённая тьмой и криками внутреннего сарказма. — Ну, снова здравствуй, шкаф. Удиви меня. — пробормотала я и распахнула дверь. Удивил. Вернее, разочаровал. Ассортимент был, мягко говоря, пугливый. Вещи напоминали то ли госпиталь, то ли инкубатор для безнадёжно одиноких женщин 40+. Халаты. Мешки. Рюши. Что-то на завязках, что-то на пуговках, что-то на моей психике. То платье, в котором была я, вероятно было оставлено здесь по ошибке. — Пациентка палаты номер семь... — пробормотала я. — Или бабушка на утренней прогулке. Я вытащила нечто, что хотя бы намекало на талию, и вздохнула с облегчением. С учётом здешнего выбора это был почти вечерний наряд. Собрав волосы в пучок — вернее, в ту мокрую шапку, что осталась от прически, — я оглядела комнату в последний раз. Мило, в духе умри здесь, и никто не найдёт. Вышла. И… Ночь. Ни свечей, ни ламп, ни голосов, ни шумов. Только моё дыхание — и, кажется, скрип древесины где-то под полом. В такие моменты начинаешь верить, что привидения здесь водятся, и, что половина из них — мужчины, умершие девственниками от того, что в 40-х женщины носили брюки. — Где ты, мистер Реддл с твоим вскрытием черепа? — прошипела я. — Сказали же, что через четыре с половиной часа. Уже, мать вашу, темно. И тут…Хлоп. Я взвизгнула. Нет. Я заорала. Громко. С таким напором, что даже стены, кажется, содрогнулись. И пока эхо ещё катилось по лестницам, я уже схватила канделябр обеими руками, готовая швырнуть в сторону тени. — Мисс… — раздался хриплый голос у самого уха. Я чуть не пробила пол от ужаса. Свеча дрожала, но я всё-таки подсветила того, кто стоял рядом. Эльф. Его бровь подожглась. Он зашипел, как кошка в ванной. — Что ты делаешь?! — завизжала я, держа канделябр между нами, как меч. — Мисс, простите… — прошипел он, сдувая огонь с лица. — Вас ждут внизу. — И что, по-твоему, я тут делаю? Шью платье на званый вечер? Он смотрел, как будто всё это — привычный будничный вторник. Я, видимо, была не первая безумная пленница. — Покажи путь, — выдохнула я. — А то я тут наугад скоро в шкаф полезу и буду ждать пока умру. В темноте. С достоинством. В ответ — кивок. Я почувствовала, как крошечная, липкая, мокрая, теплая ладошка берёт меня за пальцы. И почему-то это было… спокойно. Как будто кто-то всё-таки знает дорогу в этом лабиринте портретов, штор, люстр и мужского безумия. — Ладно, святая Моргана. Проводи. — шепнула я в темноту. — Я ещё поживу. Хоть до завтрака.

***

Мы спустились по той самой лестнице, на которой я, как элегантный снаряд в платье, ранее эффектно столкнулась с местным золотоголовым владельцем. Проехалась, так сказать, на Абраксасе Малфое — как на личном транспортном средстве. Если бы у меня был дневник, я бы записала: «Средство передвижения — мужской, шёлковый, сердитый. Ударопрочный. Неудобный». Но дневника не было. И ручки. И вообще, всё, что было — это чёртов халат и свечка, которую отнял у меня эльф, едва мы вошли в зал. Зал был огромный. Мраморный, помпезный, почти как сцена в опере, только без музыки. Зато с дрожью от холода. В центре, как вишенка на торте декаданса — диван. На диване — он. Блондин. Хозяин. Холёный, блестящий, острощёкий и при этом смертельно серьёзный, как список расходов Министерства Магии. Сидел и читал книгу. Одет, конечно, как будто вышел из портрета: бархат, шёлк, щегольской орнамент на манжетах. Даже носки наверняка стоили дороже моего последнего арендуемой квартиры в Бостоне. Ну, удержаться было невозможно. — Сюрприз! Министр! — крикнула я, расправляя руки, будто собиралась прыгнуть в бассейн. Он дёрнулся. Нет, не просто дёрнулся — вздрогнул всем телом. Похоже, в его внутреннем мире треснула одна из колонн с табличкой «контроль». Я остановилась в трёх шагах от него, склонив голову чуть вбок, как будто позировала для обложки журнала «Современная колдунья и хаос в людском обличье». — Я же предупреждала, что появляюсь внезапно, как послевкусие от тухлого яйца, а вы еще мне и не налили, так что один-один, сэр — добавила я и села прямо на подлокотник кресла. Кресло, между прочим, дорогущего вида. Такое, где если чихнёшь — придёт призрак реставратора из XVIII века и оштрафует. Малфой поднял глаза. О, как он смотрел. Как будто я сейчас разолью красное вино на фамильный герб. Как будто я — личное оскорбление его архитектуре. А может, я и была. — Вы… — выдохнул он, вставая и аккуратно закрывая книгу. — …вы же должны быть в своей комнате. — А я здесь. Со свечами, с эльфами, с влажными волосами и лёгким психозом. У нас свидание? Он проигнорировал. Пошёл к столику, на котором лежала вторая книга. Ну конечно. Когда не можешь справиться с женщиной — бери в руки литературу. — А что читаете? — спросила я. — Нечто из серии «Как управлять женщиной без права на шепот»? Он снова проигнорировал. Хотя уголок рта дёрнулся. Я его видела. Видела. И тут вошёл второй человек. Неожиданно. В полный рост, молча, как статуя ожившая. Высокий. Темные волосы. Лицо — будто вырезано из мрамора. Спокойствие — как перед бурей. Глаза — эти глаза… Он. — О, мистер Реддл! — произнесла я и поднялась с подлокотника. Голос мой дрогнул на полтона, не от страха, а от чего-то другого. Будто вся комната вдруг наполнилась магнитным полем. А он просто смотрел, пока я стояла. И впервые за весь день — промолчала. — Как ваше самочувствие? — спросил он, приближаясь ко мне. Не навязчиво, не агрессивно, нет — скорее, как врач, подходящий к пациенту, который может укусить. Я усмехнулась, чуть склонив голову, и выдала: — Помылась, поела и выспалась — теперь, кажется, вы меня съедите? Впервые за день я увидела у него почти-улыбку. Почти. Настоящий призрак эмоции. — Отлично, — сказал он сухо, и жестом показал на дверь в правой стене зала. — Надеюсь, там не пыточная, — бросила я, но ответом была гробовая тишина. Я фыркнула, но шагнула вперёд. Рука уже коснулась ручки, когда передо мной оказался он — Том Реддл. Плавно, как тень, он вытянул руку и сам открыл дверь. Я прошла внутрь, чуть задержав взгляд на нём. Он — живой фарфор. Гладкий, холодный, обжигающе правильный. Внутри было светлее. Кабинет. Тяжёлые книги, массивный стол — всё строгое, как старый законник. Удивительно похож на тот, за которым я блевала в Министерстве. Домашний офис Малфоя, не иначе. Я обернулась — дверь закрылась. Снаружи остался блондин. Он сидел в зале, держа в руках книгу, которую не читал. Я уверена — он сейчас слушает. Прямо ухом к дверной панели, вот и всё их аристократическое достоинство. Реддл не терял времени. Прошёл к столу, сел, будто всё тут принадлежит ему. Хотя нет — не "будто". Именно так, с уверенностью абсолютного хозяина. И с презрением к лишним словам. Я села напротив, поудобнее. Нога на ногу. Локоть на подлокотник. — Ну что, подготовились? — спросила я. — Я получил отчёт от Либитины, — хмуро отозвался он. Ах, Либитина! Мадам-шпатель, врачиха-ревизор. — О, та милая старушка, которая чуть не лишила меня девственности, — выдала я, скрестив руки на груди. Он даже не моргнул. — Старушка? — уточнил он. — Ну да. Ей на вид лет шестьдесят. Не меньше. Я не шутила. Если бы не магия, она бы сдохла на втором этаже, запыхавшись. Реддл отложил перо. — Она на десять лет старше вас, если верить её отчётам. А вам, согласно им, двадцать пять. Я — молча. Без слов. Закрыла рот руками. Я действительно его закрыла. Потому что это… было настоящее потрясение. — Какой кошмар, — только и смогла выдавить я, уже с какой-то фальшивой игривостью, словно пытаясь шуткой укрыться от ужаса реальности. — Вот вам и сороковые. Реддл не рассмеялся. Он вообще не двигался. Просто смотрел. И в этих глазах было не «осуждение», не «скепсис»… Так, будто я — сложное уравнение, и он вот-вот подберёт корень. Он молча достал из внутреннего кармана и положил на стол медальон. Просто, буднично, как будто передо мной не украшение, а мелочь на чай. Я мельком взглянула на него. Золотой, увесистый, в старинной оправе, в центре — тёмный янтарь, залитый гладкой смолой, будто внутри застыло солнце перед закатом. Внутри, под этим стеклянным куполом, играла выгравированная буква S. Готическая, гордая, почти древнеримская. — Дарите? — спросила я с лёгкой улыбкой, вытягивая шею, будто лучше разглядеть. Я никогда не отказывалась от подарков. В моей жизни именно они порой заменяли всё: заботу, еду, кров. Мужчины дарят, когда не умеют любить. А я, знаете ли, умею принимать. Но он не улыбнулся. Он смотрел — прямо, без флерта, без вежливости. Холодно. — Вы видели этот медальон раньше? — спросил он. Ни прелюдии, ни вуали. Только вопрос. Я взглянула ещё раз. Он был… неправильный. Не сам по себе — в нём было всё идеально: форма, вес, тонкость работы. Но он словно... дышал. Давил. Я даже не прикасалась к нему — но в груди уже сжалось, как от слишком тесного корсета. Как будто этот медальон знал меня. Я подняла глаза на него. — Это про этот медальон вы меня пытали днём? — уточнила я, чуть склонив голову, чтобы взгляд оказался снизу вверх. Приём старый, но верный: быть опасной в образе беззащитной. — Да. Вы видели его раньше? — переспросил он, тон изменился — теперь в нём было раздражение. Он явно не выносил встречных вопросов. Я больше не смотрела на медальон. Просто не могла. Он лежал там — и будто с каждой секундой становился тяжелее. Не по весу — по присутствию. Как собака, что смотрит тебе в глаза и молча лает в душу. Я сжала ладони, выпрямила спину. — Нет. Впервые вижу. И, спустя пару секунд, добавила: — S как… сатана? — бросила я, играя с буквой. Потому что что ещё может быть в этом доме, где эльфы исчезают в воздухе, а мужчины смотрят так, будто давно умерли и забыли об этом? Он не засмеялся. Он вообще не отреагировал. Словно я только что произнесла «погода будет пасмурной». А медальон всё лежал. И мир будто бы слегка наклонился в его сторону. Он положил руку на медальон — уверенно, целиком, как будто закрыл портал. Его длинные пальцы накрыли не только артефакт, но и четверть стола. Спокойно, властно. Так могли бы прижимать к земле, к шёлку, к правде. Я смотрела на его руку. Тонкая, красивая, с холодной кожей и веной на запястье — выступающей, как слово, не сказанное вовремя. — Я попробую вновь войти к вам в разум, мисс София, у меня есть теория, — произнёс он. Он сказал это так, будто собирался на чай. А я должна была, видимо, просто... впустить. Я наклонилась ближе. Сдвинулась так, чтобы мои пальцы почти коснулись его ладони. Почти. — А нам нужно держаться за руки? — спросила я с полуулыбкой. Флирт — старейшее оружие на свете. Особенно, если ты знаешь, как им пользоваться. Особенно — против таких, кто не знает, что значит касаться. Он не отвёл руки. Но и не ответил. Глаза его задержались на моих пальцах — так, будто я протянула не ладонь, а вопрос. А он не привык, чтобы вопросы задавали ему. — Если вам так проще, — наконец сказал он, — можете держать меня за руку. Голос был сухим. Как лист в гербарии. Как закон. Но в нём мелькнуло что-то. Что-то… мимолётное, холодное, как удар дождя по коже. Смущение? Нет. Ожидание. Или… тревога? Я дотронулась. Аккуратно. Кончиками пальцев. Только чтобы ощутить, насколько он холодный. И в этот момент — как щелчок в темноте — весь кабинет исчез. Я не сразу поняла, что именно он делает. Мысли шли волнами, одна другой плотнее, словно меня затянуло в собственную голову, а он — ворвался туда, как вор в номер без замка. И — без стука. Мои мысли… они не принадлежали мне. Они шли, текли — и отзывались в его глазах. Перед глазами возникло лицо отца. Узкий подбородок, монокль, тот самый голос, который с юности выбивал из меня протест. «Спину!» — кричал он. — «Нож острый, как репутация женщины!» Я снова была той самой девочкой с ножом в руке, что слишком медленно режет рыбу за семейным столом. Рядом — мать, уже уставшая. И смена кадра. Нью-Йорк? Нет. Бостон. 1979. Пыльная сцена, пятна света, микрофон, завывающий динамик. Мои пальцы дрожат от напряжения, но голос — ровный. «You’re no good, you’re no good, you’re no good…» Смех, чей-то крик: — Ты классная, детка! Запах пива, сигарет. Я живая. Там — я. Он видел. Всё. Каждую сцену. Каждое движение. Каждый обрывок. Он не спрашивал — просто смотрел. И потом — голос. Холодный, отстранённый, словно говорил не мне, а тени на стене. — Вы… из 1980-го. — Он произнёс это, будто шептал собственному отражению. Или заклинание. Или проклятие. Я не смогла ответить. Рот не открывался. Словно всё моё тело принадлежало не мне — только мыслям. И он всё слышал. Мантия. Рука в кармане. Просто жест. Просто… исчезновение. Потом — холод. Мрак. Тьма. А потом… поле, труп, его ртутные глаза, пыль, Министерство, ретро прически у ведьм в Министерском холле, Абраксас Малфой с синими волосами, мои пальцы ног во рту Нотта, вновь ртутные глаза Реддла, слишком молодой Мальсибер в дверном проеме, Менор, Либитина, я лежу на Малфое на лестнице. Пространство затряслось. Пузырь, в котором мы были, словно зазвенел — как бокал шампанского, упавший на мрамор. Всё дрожало. Он отпрянул. Резко, будто коснулся провода под током. Его лицо изменилось. Глаза не стали другими — но стали глубже. Как если бы внутри них открылся новый тоннель. Он был всё тем же Томом. Но теперь — другим. Испуганным? Нет. Одержимым. Я отшатнулась. От него — и от себя. Потому что ладонь, что он держал на медальоне, была холодна, как… Могила? Да. Или — библиотека без окон. Или — крик, не услышанный никем. Он не моргнул. Не пошевелился. Просто смотрел. Смотрел так, будто я — не женщина. А зеркало. И он — впервые в жизни увидел не себя. Я сглотнула. — Что это было?.. — выдохнула я. Голос дрожал. Не от страха. От… правды. Которая слишком близко. Он медленно убрал руку с медальона. Так, будто боялся — движение слишком резкое, и мы оба исчезнем. — Вы не врёте, — сказал он. — Вы правда оттуда. Он встал. Резко, как пуля. Начал ходить. Энергия била в него, но не выходила — пар под крышкой. — Мантия… карман… вы просто сунули руку?.. — повторял он. Словно пытался зацепиться за нитку. За единственную трещину в логике. Я кивнула. Ладони стали липкими. — Я даже не почувствовала магии, — сказала я. Не было ничего. Просто… исчезла. Потом — холод. И… поле. Он остановился. Резко. Как будто в него воткнули нож. — Это невозможно, — сказал он. Но уверенности в голосе уже не было. Только трещины. Он говорил, будто повторял старую, больше не работающую мантру. — Сквиб. Без активной магии. Без заклинания. Без ключа. Без жертвы… Он махнул рукой — воздух дрогнул. — Это противоречит всему, что я знаю о Времени. Я смотрела на него. И впервые… мне стало интересно. Не просто страшно. Не просто дико. Интересно. Этот маг, этот властный юноша, этот Том — он смотрел на меня так, будто я… игрушка, что нарушает правила. — Вы — не просто ошибка, — произнёс он. Вы — дыра в законе мироздания. Я фыркнула. — Ладно, новое прозвище. До этого я была «грязной девкой», потом — «пьяной американкой», теперь — «дыра». Он не рассмеялся. Но угол губ дрогнул. Почти. Словно его душа сдержалась. В последний миг. — Это серьёзно, мисс Сентвен, — сказал он. Голос был ровным. Но глаза — нет. — Поверьте, — ответила я. — Я поняла это, когда вошла в ваше Министерство. Он сел. Взял медальон. Повернул в пальцах. Потом — резко поднял взгляд. — Я должен вас изучить. Ваше тело. Вашу память. Вашу душу, если потребуется. Я приподняла бровь. — Очаровательно звучит. Почти как первое свидание. Я посмотрела на его руки. Чёртова идеальность. Длинные пальцы, фарфоровые ногти, и кожа — та самая, что никогда не знала солнца. Почти не по-человечески белые. Я поймала себя на мысли, что если бы он коснулся — на них остался бы след. Я прикусила губу. Невольно. Это было скорее жест самосохранения, чем соблазна. — Знаете… — сказала я, голос срывался, но не дрожал. — Именно этого я и боялась. Что меня заберут. Будут изучать. Разложат на части, как лягушку в школьной лаборатории. Меня. Меня, мать вашу. Он не перебивал. Только смотрел. В упор. Как всегда. — Именно поэтому я… — я отвела взгляд, — именно поэтому я не попросилась к аврорам вчера сразу. Они не видят в нас людей. Только переменные. Я снова посмотрела на него. — А теперь, как иронично… — усмехнулась. — Я всё равно попала. К тем, кто будет исследовать и изучать. Он чуть склонил голову. Глаза сузились. Медальон в руке остановился. — Вы понимаете, что вы — аномалия? — спросил он. Серьёзно. Спокойно. Без злобы. Как профессор на защите диссертации. Только я — диссертация. Я выдохнула. Медленно. — Я женщина, сэр. Что живёт. Чувствует. Дышит. Я подняла на него глаза. — Аномалия или нет — я человек. А не предмет для вашего исследования. Мы замолчали. Долго. Воздух между нами стал густым. Будто в комнате разлили зелье молчания. Он снова опустил взгляд на медальон. — Если вы человек, мисс Сентвен, — произнёс он холодно, — тогда позвольте человечеству… понять вас. Потому что в вас нечто… чего я никогда не видел. — В женщине? — язвительно уточнила я. — Во всём, — ответил он. — В магии. В истории. В логике. Он медленно встал. — И если вы правда человек… то вы — самый невозможный из всех. — Меня соблазняли и получше, мистер Реддл, — сказала я, откинувшись на спинку кресла и скрестив руки на груди. — Мне-то какой в этом смысл? Я не хочу. Он не сразу ответил. Но когда ответил — его голос был ровным, как гранит. — Не каждый смысл рождается из желания. И не каждый отказ избавляет от последствий. Я усмехнулась. Почувствовала, как по вискам пошло жаром. Не от страха. От гнева. От того, как он всё выкладывал — как будто я шахматная фигура, а не живая женщина с двадцатью пятью годами боли, решений и проклятых последствий. — О, поверьте, я знаю, — выдохнула я. — Я отказала семье — и стала певицей на улице. Я отказала страху — и всё ещё жива. Но все эти «последствия» были моими. Я посмотрела на него. Прямо. Без извинений. Он приподнял бровь. Чуть. — И что дальше? — спросил. — Жить? Здесь? В этом времени? Среди этих людей? — Я жила среди худших, — сказала я, кивнув. — По крайней мере, они не пытались проникнуть в мой череп под предлогом науки, а не страха передо мной, как вы. Он сделал шаг. Медленно. Уверенно. Всё ещё не приближаясь — как хищник, который знает: добыча не убежит. — Я найду способ вернуть вас назад, — сказал он. — Но прежде вы дадите мне полный доступ. К вашей магии. К вашему разуму. К вашему телу. Так же, как только что. Без сопротивления. Добровольно. Слова повисли в воздухе, как проклятье, не нуждающееся в палочке. Я облизала губы. Влажность на них была горькой, как истина. — А что если… — я сглотнула, — а что если моего «назад» уже нет? Я посмотрела ему в глаза. — Что если из-за того, что я натворила здесь… меня там уже быть не должно? На секунду — он не ответил. Что-то в его лице дрогнуло. Словно за гранитной маской мелькнуло: не сомнение — интерес. Ужас, перемешанный с возможностью. — Тогда, — сказал он, подходя ближе, — вы останетесь здесь. И станете… частью моего времени. Я рассмеялась. Тихо. Горько. — Очаровательно. Как мышь — частью лаборатории. — Как ключ — частью двери, которую больше никто не может открыть, — произнёс он. И в этот миг я поняла: он не отпустит. Потому что если то, что со мной случилось, невозможно — значит, я нечто большее, чем просто ошибка в ткани времени. И именно поэтому он боялся. А я — не должна.