Уроборос

Министерство магии, Лондон 25 июня 1949 г.

Я почти выбежала. Почти. Чертово зелье, чертов секс без защиты. Если бы Мерлин и правда следил за моралью, он бы уже дал мне в рожу. Сквозь привкус жёлчи и слёз, сквозь трясущиеся ноги, сквозь холод от плитки под босыми ступнями, я вдруг ощутила… вспышку. Идею. Картинку. Я вытерла рот рукавом, повернулась через плечо — в сторону Тиберия. Он стоял за моей спиной, всё ещё бледный, с тем видом, каким обычно смотрят врачи на график температуры, растущий вверх по диагонали. Я улыбнулась. — Тиберий, — сказала я, — ты, вероятно, всё-таки станешь папой. Видишь, сколько судьба подставляет подножек. Слова прозвучали как плевок — и как нежность. Я знала, что Том стоит позади, и пусть слышит. Пусть подумает. Пусть все они глотнут этой воды — мутной, грязной, сомнительной, но именно в ней, может быть, я и выплыву. Блеф? Конечно. Но если он сработает… Нотт моргнул. Глаза его чуть сузились, потом вновь расширились, будто внутренне он проверял какие-то уравнения. Он открыл рот. — Какая у тебя неделя по циклу? Я прищурилась. Сделала вид, что мне плевать, что вопрос нелепый, что я не в ловушке, не у стены, а в спектакле, который теперь превращается в фарс. — Понятия не имею. Календарь не с собой. Я не запоминаю такие вещи. Я пожала плечами. — Ты не запоминаешь? Голос был ровный. Почти насмешливый. Как выстрел с глушителем. Тиберий посмотрел на меня как-то странно. Глубоко, с уколом. Как будто понял. — Это одно из самых важных для женщин, — проговорил он. — Знать свой цикл. Уметь считать. Это не про мораль. Это про безопасность. — Безопасность? — я чуть склонила голову, усмехнулась. — Ну, учитывая, в чьей сперме я стою, безопасности тут как-то не предвидится, док. Он отшатнулся. Как будто я ударила. Да, малыш, так бывает, когда играешь в чувства и забываешь, что у других — зубы. Я обернулась — и увидела, как Том медленно выходит из кабинета. Спокойный, непроницаемый, как закат над тюрьмой. Он всё слышал. Прекрасно. Теперь пусть решают — с кем я спала, от кого беременна, кому можно верить, а кому нет. Пусть строят версии, закапываются в свои психоанализы и палочки, а я… А я просто посижу, покурю и продумаю как сбежать и в этот раз точно. Потому что если ты не можешь контролировать ситуацию — создай её сам. — Тиберий, возвращайся в Мунго. Ты свободен на сегодня, — сказал Том. Я услышала, как это прозвучало. Не предложение, не просьба — приказ. И увидела, как Нотт… подчинился. Просто. Без вопросов. Без слов. Как будто это и было естественно — слушаться Реддла. Не начальника. Не куратора. А… хозяина. Что-то холодное сжало мне живот — на этот раз не от зелья. Я посмотрела на Тиберия. Он больше не смотрел на меня. Вообще. Как будто не было ни утра, ни пальцев, ни рта на шее. Как будто я — пустота. — Хорошо, — сказал он и пошёл прочь, не обернувшись. Даже не моргнул. Даже не дёрнулся. Ни капли сожаления. Ни злости. И это было страшнее любой истерики. Я посмотрела на Малфоя, который вернулся. Тот, как и вчера, убирал кабинет — методично, почти с удовольствием. Порядок. Всегда порядок. В этом аду все, чёрт побери, было на своих местах. Кроме меня. Я развернулась к Тому. Его лицо было всё тем же — маска из чёрного льда. Но под ней — будто что-то двигалось. Я чувствовала. Нужно было отыграть свою роль. Надавить, испугать. — Вы понимаете, что если я беременна, вы… — начала я. — Если это так — ребёнка не будет, — сказал он. Спокойно. Словно речь шла о лишней книге на полке. О пылинке на мантии. Я замерла. Подняла брови. — Да что вы говорите? — зашипела я. В груди вспыхнуло. Всё. — В Меноре позаботятся обо всём, мисс София. Увидимся через пять часов. Рекомендую поесть и выспаться. Все зелья, что вам будут давать — принимайте. Если не хотите проснуться не в комнате, а в пыточной. Он всё так же говорил спокойно. Но его голос — он был как вода, медленно стекающая по стеклу в мороз. Внутри меня всё сжалось. И тут — как будто что-то треснуло. Во мне, в воздухе, в стенах. Фанатики. Я думала, они — те, кто бредит бессмертием. Кто читает псалмы из «Темнейших искусств» и делает алтари из костей. Но нет. Что если это хуже? Что если это не фанатики, а архитекторы? Не куклы — а те, кто держит нити? Что если я говорю сейчас не с последователем, а с… началом? — Вы настолько жестки, сэр? — спросила я. Голос сорвался, но я собралась. Я пыталась прощупать. Понять. Убедиться. Понять, насколько я права. Насколько безнадёжно права. Он посмотрел на меня. И в его взгляде не было ярости. Только… точность. Как у скальпеля. Или у палача. — Что значит «жесток», мисс София? — спросил он. Я уже вдохнула, чтобы выдать всё — с сарказмом, с плевком в голосе. Но он не дал. Говорил ровно, почти без эмоций — но в этом спокойствии была такая сила, будто говорил палач, глядящий в глаза осуждённому: — Вы говорите о жестокости, как будто она — недостаток. Как будто вы не видели мир. Как будто в нём есть место слабым. Или наивным. Или милосердным. Я подняла взгляд. И медленно, словно нарочно вбивая каждое слово в его челюсть, произнесла: — Откуда вам известно про Волдеморта? Он жил после вас, — добавила я. Нажимала. Вколачивала. Как гвоздь. Он молчал. Смотрел. Долго. Лицо было неподвижным, как маска. Но в глазах не лед. Не ирония. Не презрение. Интерес. Чистый, хищный интерес — как у зверя, увидевшего добычу, о которой даже не мечтал. — Вы так легко бросаетесь тем, чего не понимаете, — сказал он наконец. — Вы уверены, что «Волдеморт» — это имя? Я замерла. В горле — пересохло. Что он сказал? Я вглядывалась в него. Его лицо было каменным, но это не мешало ему быть орудием. Он знал. Знал что-то, чего не знала даже я. Волдеморт. Не имя? Что если… это код? Титул? Что если это не один человек, а идея? Сеть? Орден? Но как? Почему сейчас? Почему здесь, в этом затхлом кабинете, в этом театре из галстуков, сигарет и гримас? Я вспомнила, как они меня привели в Минмаг. Без документов. Без палочки. В Министерство Магии, блядь. Как будто у них индульгенция. Как будто весь этот фарс — возможен, потому что за ними… сила. Старшая. Древняя. Легализованная. Или, наоборот, подпольная, но настолько встроенная, что её никто не отличает от закона. Я снова посмотрела на Тома. Весь из напряжения и хладнокровия. Он не просто знал, что я скажу. Он будто ждал, чтобы я догадалась. Я поняла только одно: я в самом сердце чего-то, что лучше бы осталось во тьме. — Верните меня назад. В 1980, — сказала я. Спокойно. Ровно. Без истерик. Но с той прямотой, с которой говорят приговор. На заднем фоне Малфой замер, как будто в него впрыснули формалин. Его глаза метнулись от меня к Тому — и обратно. На этом лице обычно написан аристократический презрение, но сейчас в нём было нечто большее. Ожидание. Или страх. — Почему вы думаете, что я верю, будто вы из 1980? — спросил Том. Его голос — не издевка, не скепсис. Хуже. Научная отстранённость. Как у человека, который держит тебя под лупой. Как у врача, который не говорит «больна» или «здоров», а: интересный случай. Я выпрямилась. Снова пожала плечами. — Потому что если бы не верили, я была бы не здесь, сэр. Он улыбнулся. Одним уголком рта. Сухо. — Или в Меноре, — произнёс он. — Значит, я всё же интереснее, чем мёртвая женщина или подопытная, — парировала я. — Вы держите меня здесь не из милосердия. Вы копаете. Он откинулся в кресле, скрестив ноги. Вид у него был почти ленивый. Почти. — А вы из тех, кто всю жизнь выживает силой языка? — Нет, — ответила я и скрестила руки. — Выживаю тем, что знаю, когда закрыть рот. Но сегодня явно не такой день. Том взглянул на Малфоя. Тот стоял всё так же — как будто его заколдовали. Я поняла, что под эту маску Том прячет неуверенность. Он и правда не знает. Он пытается понять, но пока не может. А значит — я всё ещё в игре. — Убедите меня, — сказал он. — В чём? — спросила я смотря в его серые глаза. — Что вы из 1980 года. Я выдохнула. — Хорошо. Я расскажу. Но при одном условии. Никто из этих… зрителей, — я кивнула в сторону Малфоя и Мальсибера, — не останется в комнате. Он приподнял брови. — Вы хотите остаться со мной наедине? — А вы — боитесь? — усмехнулась я. Тишина встала плотная. Как гроза перед разрядом. Он посмотрел на парней. Ни крика, ни взмаха палочки, ни даже слова. Просто взгляд. Так смотрят только на тех, кто приучен к молчаливым приказам с пелёнок. Абраксас вышел почти сразу. Мальсибер задержался и посмотрел на Тома чуть дольше, но затем вышел вслед за блондином. Без слова, будто растворился в воздухе. Я осталась одна. С ним. Он сидел в кресле, не сдвинувшись ни на дюйм. Только взгляд — будто насквозь. Будто в каждом моём слове он искал предлог — для заклятия или пощады. Я не знала, что именно. Я села. Плавно, не отводя глаз. Будто шахматист, что собирается пожертвовать королевой. — Я не уверена в деталях, сэр, — сказала я, подаваясь чуть вперёд, локти упираясь в край стола. — Моя история не академическая. Но я знаю, что будет. Он не перебивал. Даже бровь не повёл. Слушал. Словно я — шкатулка, в которой спрятано имя. Раз уж вселенная не схлопнулась после всего, что я тут уже наговорила и вытворила, почему бы и нет? Дать ему информацию про магловский мир? Относительно безопасную для этих чистокровных снобов. — Ваша Англия… она станет частью Запада. А вот Америка — станет империей. Невидимой. Без короны. Но с зубами. Я смотрела на него — на юношу с глазами, где не вода, не металл, а ртуть. — Деньги, сэр. Влияние. Телевидение. Они начнут не с войны, а с… рекламы. Слов. Он всё ещё молчал. Но угол его губ стал резче. Я говорила правильно. Он слушал. — В 1963 году убьют американского президента. На улице. Прямо на глазах у всех. Его звали Джон Кеннеди. Он будет красивым, как маг, и таким же обречённым. А в 1969 году человек высадится на Луне. Не маг. Магл. Он поднимется выше любой метлы, выше грифона, выше… нас, сэр. Мои пальцы сжались. Я вдруг заметила — я дрожу. Может от слов, может от взгляда. Он молчал. Но уже не просто смотрел. Он разгадывал. Я чувствовала — граница сдвинулась. Он уже не просто думал, что со мной делать. Он пытался понять: кто я. — Этого достаточно? — спросила я тише, почти прошептала. — Или вы всё ещё думаете, что я сумасшедшая? — Я думаю, что вы врёте почти как дышите, — сказал он буднично. — И мне нужно не доказательство, а подтверждение. Теории, которые можно будет проверить. И всё, что вы пока даёте — это… цитаты из газет, которые ещё не вышли. Я усмехнулась. Пусть будет так. — Тогда давайте о том, что вас всё равно интересует. О Волдеморте. Он не шелохнулся. Но напряжение в комнате стало ощутимым, как давление под водой. — Вы назвали это не именем, а… чем-то другим. Возможно — вы правы. Я не знаю всей истории. Я из Америки, я не следила за каждым взрывом в Британии. Но… где-то в 1975 году, может чуть раньше, начали исчезать люди. Сначала маглы. Потом полукровки. Потом свои. И имя Волдеморт стало звучать чаще. И у него есть последователи. Я подняла глаза. — И один из них точно носит фамилию Малфой. А другой — Лестрейндж. Я знаю эти фамилии смутно, но я уверена. Это было. Это будет. Он не ответил. Но я почувствовала, как под кожей у него… дрогнуло. Как будто имя Волдеморт задело не память — замысел. — Что-то ещё? — спросил он. Ровно. Почти без интереса. Но я уже знала — почти в его случае означает всегда. Я замерла. В голове метались даты, улицы, голоса. Америка, Лондон, лица родителей, Сириус, постель, кровь, пыль под ногтями. Что сказать, чтобы не вызвать смех? Что доказуемо? А что безопасно? Я была выброшена из 1980 года в 1949 — без багажа, без контекста, без права на ошибку. А он — не просто допросчик. Он как лупа: под ним всё кажется уродливее, чем есть. И вдруг… — Пожиратели! — выпалила я. Пальцы сжались в подлокотниках. Я почти привстала. — Вот! Вот как звали этих людей! Последователей Волдеморта. Пожиратели! Так их называли. Я смотрела в его глаза, надеясь увидеть узнавание. Понимание. Ужас. Что угодно. Но — нет. Он смотрел на меня, как хирург на больного, что только что обозвал симптомы вымышленной болезнью. — Пожиратели? — переспросил он. Медленно. Будто пробовал слово, но оно не прилипало. — Да! Ну… я знаю только само слово. И вроде как Малфой, Лестрейндж — они были из них. Или станут. Не уверена, но… эти фамилии были там. Я кивнула в сторону двери, за которой скрылся Абраксас. — Может, это не тот самый Малфой, но… он один из. Он не прокомментировал. Только смотрел. Я чувствовала, как мы упираемся в стекло: я толкаю — он не даёт трещину. Ещё нет. — Имя Реддл. Вы слышали его ранее? — спросил он вдруг. — Нет, — честно ответила я. — Но я не слышала и фамилию Нотт, хотя, судя по поведению, и он, и вы — чистокровные. Возможно, те самые, о которых мне говорили. Но… как-то вскользь. Я опустила взгляд. Ногти. Они были обгрызены до мяса. Стресс. Никотин. — Я могу показать вам, — сказала я вдруг. — Если вы войдёте в мою голову… вы сами увидите. Всё. Всё, что я знаю. Всё, что я помню, я покажу. Как только произнесла — тут же пожалела. В голове — бардак. Мои родители, мантия, сигареты, травка, Сириус Блэк в состоянии полувставленного. А если он и правда тот, о ком я думаю? Если они начало того самого Волдеморта? Что если я сдвину время в этот раз и сама исчезну? Ведь никогда не знаешь, когда закончиться твоя удача главной героини. Он не шелохнулся. — Я не могу прочесть ваш разум, там то, что я не понимаю — сказал он. Я подняла взгляд. — Почему? Моя мать могла это сделать, — добавила я. — Она делала это однажды. Мне было… около шестнадцати. Где-то в семидесятых. — Успешно? — спросил он. Я хмыкнула. — Ну, скажем так… она увидела, как я курю травку и сплю с маглом. Так что, наверное, да. Хотя мне потом прилетело так, что я неделю рыдала в чулане. Он нахмурился. — Она — легилимент? Я закатила глаза. — Она — истеричка, которая могла бы расколоть мне голову, если бы не боялась заляпать обои. Но да, она махнула палочкой и… сработало. — Значит, заклинание Легилименс? — спросил он. Я кивнула. — Да, сэр. Именно оно. Даже если она делала это не как вы… даже если это был просто… женский срыв. Оно сработало. Он молчал. Но я чувствовала — внутри у него что-то двигалось. И мне вдруг стало холодно, как будто он не просто собирался заглянуть в мою голову — а остаться там навсегда. Он поднялся. Ровно, медленно, словно поднимался не человек, а приговор. — В Меноре всё будет подготовлено, — сказал он мне, не глядя. Будто уже всё решил. Я замерла на секунду — а потом словно меня подбросило. — Вы не верите?! — выпалила я, соскочив с кресла так резко, что оно едва не опрокинулось. Он даже не вздрогнул. Только слегка дёрнулся уголок губ — словно от неприятного запаха. — Мне не свойственно верить словам, мисс София, — сказал он. — Но у меня хорошая память. Поэтому, как и я говорил — советую выспаться и поесть. Через пять часов я навещу вас, — сказал он так спокойно. Так ровно. Так... по-хищному холодно. — Зачем?! — крикнула я, и эхо ударилось в стены, как птица о стекло. Он нахмурился. Не грубо. Но выразительно. — Чтобы вновь попытаться вновь прочесть ваш разум. — Вскрыть мне голову, значит? — прошипела я. — Вы просто надеетесь, что если слова и мысли совпадут — можно будет верить. — Не верить, — поправил он. — А принять как рабочую гипотезу. — Вы хотите вывернуть мою жизнь наизнанку, а я должна сидеть спокойно и благодарно курить вашу чёртову сигарету?! — Я нанёс вам какой-либо вред, мисс София? — спросил он, и в его голосе не было ни тени агрессии. — Вы говорили о жестокости. Но ответьте: был ли хоть один момент, когда вы почувствовали боль от меня или других джентльменов в этой комнате? Слова повисли в воздухе. Слово "джентльменов" обжигало, как сигарета, затушенная о кожу. Я сжала губы. Глубоко. — То, что вы держите меня здесь против воли… А теперь ещё и куда-то отправляете — это, по-вашему, не вред? Он подошёл ближе. И вдруг — в голосе прозвучал тон, который я не ожидала. Не угроза. Предупреждение. — Это способ устранить вред. Поверьте, не только для вас всё может закончиться плачевно. Он подошёл вплотную. Не касаясь. Но его голос уже был внутри. — Что будет, если я вас отпущу? Через два часа вы залезете на первого встречного. Через три — либо окажетесь убиты, либо хуже. Вы — угроза. Даже если не хотите быть ею. Вы слишком многое знаете. Вас нужно… — он сделал паузу — …держать под контролем. Я затаила дыхание. Слова врезались в воздух. Как будто меня уже не существовало — только ситуация. И контроль. — Именно поэтому — Менор. Уютно, безопасно. И... изолированно. Он отвернулся. Сигнал — всё. Разговор окончен. Я вдруг почувствовала, как медленно, точно заново, в груди начинает закипать страх. Не паника. Не истерика. Страх. Простой, древний. Как у зверя, которого метят клеймом, а он всё ещё надеется, что это — не навсегда. Он отошёл, не бросив взгляда. Просто — исчез, как исчезает власть, когда больше нет нужды в угрозах. И всё стало пустым. И тут… в проёме появился он. Блондин. Тот самый. Будто по волшебству, будто бы его позвали. Абраксас Малфой стоял в дверях, как из гравюры — выглаженный, надменный, будто его только что вырезали из фамильного герба. Светло-серые глаза лениво скользнули по мне, и я встала. Без слов. Уже зная: протесты бессмысленны. Сцена завершилась, следующий акт — уже в другой декорации. — Быстрее, — сказал он мне с раздражением, будто я задерживала приём у парикмахера. Я прошла мимо, почти задев его плечом. Он пах… кожей, пудрой и сдержанным презрением. Идти следом за ним было как идти за разносчиком плохих новостей — ты не хочешь знать, но уже слышишь шаги.

***

Мы шли по коридору Министерства. Люди расступались. Кто-то притворялся, что занят бумагами. Кто-то — что не узнал его. Только один аврор — слегка седой, но давольно симпатичный и кудрявый — посмотрел прямо на меня. Я встретила его взгляд. Он отвернулся. — Вы надолго меня туда? — спросила я, почти на бегу, догоняя Малфоя. Он не ответил сразу. Потом сказал, лениво, будто речь шла о том, как долго подержать яйцо в кипятке: — Зависит от того, насколько вы глупы. — А если я, допустим, решу быть умной? — я прищурилась, сдерживая ярость. — Тогда, возможно, переживёте завтрашнее утро, — сказал он, ни на миг не оборачиваясь. Камин был там же, в том же холле, где я вчера сбегала от Нотта. Рыженькая девица на стойке регистрации не увидела ни меня, ни блондина, на которого вчера смотрела со слюной изо рта, черт, глупая Уизли. Дальше был быстрый переход через флу-сеть в уже знакомом мне пламени. Меня швырнуло, закрутило, и я вывалилась на чёрный каменный пол, едва удержавшись на ногах. Я подняла глаза вверх и увидела огромный холл, величиной почти что с тем же Минмагом. Менор. Я думала, что дом Сириуса был полон магии. Древней, застарелой, чуть воняющей гнилой родословной и злым духом его матери. Но Менор…

Малфой Менор, Уилтшир

25 июня 1949 г.

Менор Малфоев выбил из меня весь воздух, как хук в живот. Я стояла на гладком мраморе, с которого можно было есть. Нет — писать пером на нем. Колонны поднимались так высоко, что у меня закружилась голова. Люстра — я клянусь, она была размером с мою комнату в Бостоне. Ту самую, где я спала и курила из окна, чтобы не поймали родители. Это не просто дом. Это памятник самому себе. Это культ крови, вылитый в камень. На секунду я захотела развернуться и выбежать назад в камин. Пусть даже обратно в Министерство. Но было поздно. Слишком поздно. — Хозяин Малфой! — раздался хлопок и голос. Я вздрогнула. Перед нами стоял эльф — как из старой французской оперы: в чёрном фраке, с серебристой цепочкой на пузе, с безликим выражением морды, как у швейцара в дорогом отеле, где я ни разу не ночевала. — Мисс София — временный гость, — сообщил Абраксас. Он даже не посмотрел на меня. Его глаза уже блуждали по карнизам и рамам, как будто проверяли, всё ли в порядке в его театре. — Подготовь западное крыло на 2 этаже. Без доступа к флу. С ванной. Заклинания защиты — третьего уровня. И пусть Либитина осмотрит её. — Да, хозяин, — склонил голову эльф и исчез, не хлопнув. Я стояла, ошарашенная. Меня представили уже дважды за двое суток как проблемного пациента или — что хуже — как знатную кобылу в дорогом стойле. — Либитина? — переспросила я. Абраксас чуть улыбнулся. Эта его улыбка была как ледяной ломтик лимона в бокале с ядом. — Семейная знахарка. Проверит — всё ли с вами в порядке. Надеюсь, вы не боитесь иголок и латинских заклинаний? — Только если она не решит из меня сделать торшер, — отрезала я. Он ничего не сказал. Просто повернулся и пошёл прочь по мрамору, а звук его шагов был как капли яда в тишине. Я осталась стоять. В этой гробнице старой крови. Среди камня, где, казалось, каждое зеркало помнит, кто умирал ради фамильного чести. Меня ждал мой «люкс». И, возможно, — мой палач в чепце. Но я не собиралась молчать. Даже если в этих залах и в этих стенах молчание казалось законом — как будто слово здесь нужно было сначала родить, потом утвердить у нотариуса, и только потом выпустить наружу. Я побежала за ним, чуть постукивая каблуками по камню, как по сцене. Он шёл быстро, даже не оборачиваясь — длинный, прямой, как шпиль часовни, и с той же смертельной грацией. — Как ваши волосы? Хорошо отмывались? — спросила я, чуть сбавив шаг, но не интонацию. Он не ответил. Его плечи остались идеально прямыми, как будто я — не человек, а сквозняк. — Как Ребекка? Всё ещё ваша? Или голубой цвет стал яблоком раздора? — добавила я, с ленивой насмешкой. Это было попадание. Он чуть сбился с шага. Незаметно, для чужого глаза. Но я заметила. О, сладкий момент — когда молчаливый бастион дал трещину, пусть и толщиной в волос. — Ребекка — не ваша забота, — сказал он наконец, поворачивая за угол. — Ну как сказать… — протянула я, ускоряясь. — Я только спрашиваю: она блондинка натуральная? Или просто влюблена в белое? Он остановился. На повороте широкой галереи, под аркой, отлитой, кажется, из молчания самого Мерлина. Развернулся ко мне. Его взгляд был не злой — хуже. Он был… клинически ровный. Так смотрят хирурги на пациента, когда выясняется, что опухоль — неоперабельна. — Вы остроумны, — произнёс он. — Но это не валюта здесь, мисс София. В этих стенах платят происхождением, магией… или молчанием. Вам стоит попробовать последнее. Я ухмыльнулась. — А вам — перестать считать, что готический потолок добавляет вам роста. Без мантии вы были бы просто занудой с фетишем на травяные чаи и родословные. Он не шелохнулся. Просто развернулся и пошёл дальше. Как будто и не было меня. А я осталась стоять посреди галереи Менора. С ощущением, что выигрываю в партии, где не понимаю правил. И всё равно играю. Потому что иначе — смерть.