Уроборос

Министерство магии, Лондон 25 июня 1949 г.

— Что вам нужно? Имя? Зачем оно вам? Оно вам ничего не даст. Вам нужно знать, откуда я свалилась, — вот что я сказала. Голос был спокойным. Даже ленивым. Хотя внутри меня всё трещало: суставы, дыхание, нервы. — Всё-таки вы свалились? — переспросил он, этот статный красавец в мантии абсурда. — Да. Не пришла. И не вы меня притащили, — я не выдержала, язвительно отрезала, глядя прямо в его глаза. Те самые, серо-ртутные, где должно бы плескаться безумие, но вместо этого — только выверенная, убийственно холодная ясность. Том кивнул, медленно, как профессор, у которого ученик впервые за год произнёс что-то достойное оценки «удовлетворительно». Но я не верила ему. Не этой позе, не этому «профессору», не этому театру. Потому что если верить ему, он пришёл после убийства. После того, как я влепилась грудью в чужое тело и сердце его не выдержало. Но знание во взгляде Тома, его странная готовность — всё это говорило об обратном. — Ну и? — выдала я наконец. — Ты спросил, я ответила. Что дальше, режиссёр? И тут он выдал. Без прищура, без предупреждения, как хирург без анестезии: — София Беннет, шестнадцатое августа 1954 года. Уроженка Нью-Йорка. Дочь Джереми и Анны Сентван. Всё верно? Малфой уронил взгляд на стол. Нотт — тот вообще стал похож на статую перед обрушением. А я? Я смотрела в эти его глаза — и чувствовала, как внутри всё отзывается колючим морозом. Он знал. Он знал. Но если он знал правду — то мне оставалось только одно: солгать лучше, чем я когда-либо лгала. — Нет, — произнесла я отчётливо, с тем холодом, с каким уличная шлюха говорит священнику, что она — девственница. — Я — София Беннет. Шестнадцатое августа 1923 года. Уроженка Нью-Йорка. Дочь Джереми и Анны Беннет, ныне покойных. Я услышала, как за спиной Нотт шумно втянул воздух. Одно слово — и ты летишь к чёртовой матери из этой своей оперы в мантии. Я молчать буду, но если заговорю… Том кивнул. Как будто ожидал. Как будто лгать — тоже часть спектакля. — Мистер Мальсибер, — сказал он, не сводя с меня глаз. — Вы даёте разрешение на применение Легилименса? Валериус Мальсибер чуть шевельнул шеей, потом поднял глаза. Лицо — идеально неподвижное, как у статуи. Только губы дрогнули: — Даю. В случае подозрения на ложь — немедленно. Вот оно. Шоу начинается. Я ждала. В прошлый раз мать — доктор, мать — фанатик, мать — в белом халате, что чуть не поседела, когда пыталась найти в моей голове что-нибудь, кроме пустых песен и запаха травы. Как я комашусь на заднем сиденье автомобиля, как целуюсь с мальчиком под псилоцибином, как смеюсь, пока полицейский трясёт меня за локоть. Как курю, курю, курю, и всё ей назло. Но он — Том — сделал это совсем не так. Не по-матерински. Не с давлением, не с рвущей болью, не с тем гнилым «почему ты такая у нас плохая, Софи?» Он даже палочки не поднял. Даже не посмотрел на меня особенно. Просто раз — и я почувствовала, как воздух между нами стал гуще. Как мысль — стала его. Без боли. Без скрежета зубов. Без обморока. Без спасения. И тогда он вылетел назад. В кресло. Как будто изнутри его пнуло что-то, чему не место в теле юноши. Он не упал — но откинулся. И не наигранно. Не театрально. А как будто испугался. Только лицо не изменилось. Почти. Глаза. Только они. Впервые за всё время, с момента, как я вляпалась в этот спектакль, его глаза были открыты чуть шире. Не приоткрыты — а по-настоящему открыты. Шок. Или удивление. Он смотрел на меня. И я поняла, что уже испытывала эти ощущения еще вчера на поле после падения, он пытался залезть в мою голову, но так мягко, что я даже не поняла. — Что? — спросила я, и голос мой прозвучал так, будто я просто заказала ещё один джин-тоник в пабе. Малфой не шелохнулся. Нотт за моей спиной застыл. Мальсибер опёрся на стену. — Что ты там увидел, Зритель? — снова спросила я. Он не ответил. Но я уже знала. Он не понял, как это возможно. Он вошёл. А там — хаос. Он хотел сорвать покров, а оказался на войне. Он хотел правду — а попал в лабиринт, выложенный моими собственными руками. Я улыбнулась. Не дерзко, не вызывающе — а как уставшая ведьма, которая уже пожгла всё, что могла. — Приятно было познакомиться. Том. — добавила я. — Ты же Том, да? Не действующий легитимен не из министерства. Не глава гоблинов и император фей. Просто Том. Он молчал. А я, впервые за это утро, почувствовала, как горячая радость медленно поднимается вверх. Не от власти, не от победы. А от того, что я всё ещё умею быть неизведанной. Даже для таких, как он. Сильных и властных мужчин. — Вы окклюмент? — спросил он. В голосе — не вопрос, а проверка. Сухая, как хлопок медицинской ваты. Он знал ответ. Но ему нужно было услышать, как я скажу. — Я сквиб, — пожала плечами я. — Спросите у мистера Нотта. Он видел меня вблизи… с самых разных сторон. Краем глаза я уловила, как Тиберий вздрогнул. Малфой слегка приподнял бровь, а Мальсибер хмыкнул, будто услышал неприличную шутку. Но Том не пошевелился. Его глаза — по-прежнему как ртуть. Только внутри что-то менялось. Структурировалось. Я могла почти слышать, как он делает выводы. — Любопытно, — сказал он наконец. — Сквиб, но у вас… сложный разум. Глубокий. Даже для мага. Я усмехнулась. Вот она — ловушка. Если скажу «да» — признаю, что не сквиб. Если скажу «нет» — он снова полезет в голову, уже не играя в вежливость. Поэтому я выбрала третий путь. Я пожала плечами, словно мне скучно. — Наверное, вы просто плохо искали. Или, — я медленно наклонилась вперёд, опёршись локтями на стол, — может, вы не настолько хороши, как думаете. На секунду — всего лишь на одну — я увидела, как в его зрачках пробежала тень. Почти что обида. Почти что раздражение. Но он мгновенно стер всё, оставив вместо выражения лица безупречную нейтральность. — Мистер Нотт, — произнёс он, не отводя от меня взгляда. — Вы подтверждаете, что мисс Беннет не продемонстрировала признаков магии? И теперь всё зависело от Тиберия. Он — знал. Он видел. Он трогал. Его палочка — была в моих руках. Его зелье — во мне. Он слышал, как я выкрикиваю Авада Кедавра и черчу руну, которую, вероятно, до меня рисовали только маньяки Гриндевальда. Но он также знал, что если скажет всё как есть — он ошибется. И я просто смотрела на него. В глаза. Без угроз. Без намёков. Просто… с напоминанием. Он внутри меня — буквально. Скажи это, Нотт. Скажи. Давай. Я тебя переживу. — Она вычертила руну непростительного в меня. Магии не было, — начал Нотт, стоя чуть в стороне, с той самой своей постной миной, которую надевают маги, когда объясняют, почему эксперимент взорвался, но профессор жив. — Также вчера, когда она… забрала палочку мистера Малфоя — нападать она не стала. Вероятно… — Вероятно, — перебила я, даже не дождавшись конца его скучного монолога. — А может быть, вы своей поделитесь, сэр? Я не смотрела на Тиберия. Только на него — на того, кто сидел напротив, как будто в его позвоночнике были шарниры от какого-то древнего механизма. Он не дышал. Он не двигался. Но воздух между нами — напрягся. Натянулся, как струна. Я почти слышала, как звенит. — Поделюсь? — переспросил он, не моргнув. Голос сухой, как наждак. — Моей палочкой? — А почему бы и нет, мистер Реддл? — с лёгкой усмешкой сказала я, скрестив ноги. — Вы ведь наверняка хотите проверить нашу сцену на поле. А может быть, я лгу? А может быть, всё это — спектакль. Может быть, ваша милая постановка трещит по швам, потому что вы слишком полагаетесь на чужие палочки. Так почему бы вам не рискнуть своей? Валериус Мальсибер хмыкнул в голос, как тот, кто вот-вот увидит, как сцена из оперы превращается в драку в кабаке. Тиберий, судя по лицу, мысленно вызывал гробовщика. Но Том не сдвинулся ни на миллиметр. — И что вы будете с ней делать? — спросил он тихо, слишком тихо. — А что должен делать человек с палочкой, если он действительно волшебник? — парировала я. — Попробовать. Проверить. Вызвать силу. Или хотя бы — выбросить её в окно, если поймёт, что не чувствует ничего. Он не ответил. Он смотрел. В глаза. Сквозь кожу. Сквозь меня. Он знал, что я блефую. Он знал, что я не блефую. Он знал слишком много. — Вы просите мою палочку, чтобы вновь доказать, что вы — сквиб? — спросил он наконец, всё тем же ровным голосом. Я не ответила. Не успела. — Лучше начнём сначала, — сказал он, откидываясь в кресле. Всё в его жестах было рассчитано, будто бы за каждой складкой мантии стоял дирижёр, репетирующий сцену. — Расскажите мне, Софи… что вы знаете о крестражах? Что? Слово не имело веса. Не имело образа. Оно не значило ничего. — Что это? — спросила я. Слова вырвались автоматически, прежде чем я успела прикинуть, насколько это безопасно. Лицо моё не дрогнуло, но внутри всё сжалось. Это была не игра на нервах. Это было что-то серьёзное. Слишком серьёзное. Он не спрашивал меня про будущее. Не требовал списка изобретений. Не допрашивал, кто будет министром. Не интересовался ни войнами, ни магловскими технологиями. Он спрашивал о крестражах. А я не знала даже, как это пишется. Но, возможно, это было к лучшему. Я встретилась с ним взглядом. Том сидел чуть откинувшись назад, пальцы сцеплены, локти на подлокотниках, спина прямая, как древняя колонна. Он смотрел не на меня, а в меня. И под этой его гладкой, холодной внешностью — той, что казалась бы безразличной любому другому — под ней бурлило. Густо и тихо, как в котле. Проверка. Он не интересовался знанием. Он интересовался реакцией. Я решила быть честной — настолько, насколько это безопасно. — Никогда не слышала такого слова, — проговорила я ровно, без вызова. — Что это, латинский термин? Или вы сейчас проверяете, из какого я века? Он чуть склонил голову. — Любопытно, — сказал он почти шепотом. — Просто… я был уверен, что вы знаете. Он поднялся. Легко. Почти плавно. Как змея, меняющая позу. И сделал шаг ко мне. — Я ведь читал вас, — добавил он. — Вы — не пустая. Вы не безликая. Ваш разум… он сложен. Он многослоен. — Спасибо, — я саркастично кивнула. — Всегда мечтала услышать это от первого встречного Легилимента в министерстве. Он остановился перед столом. Мальсибер за его спиной как будто перестал дышать. Малфой отвлёкся на пепел своей сигареты. Нотт… Нотт смотрел в точку. Вероятно, ту самую, где мысленно закопал свою карьеру. — Вы ведь не врёте, — сказал Том. — Вы действительно не знаете. — Я же сказала. — И это делает вас… ещё интереснее. Он замолчал на мгновение. — Представьте, Софи, — продолжил он вдруг мягко, почти ласково, — что душу можно… разделить. Сохранить. Укрепить. — Это и есть… крестраж? — спросила я осторожно. Он кивнул. И в его глазах, полных той самой тягучей ртути, которую я уже начала ненавидеть, промелькнуло ликующее одиночество. Такое, какое чувствуют алхимики, когда впервые получают золото. Или маньяки — когда находят, что кто-то не осуждает их. — Ужасно, не правда ли? — спросил он спокойно. — Каким образом она делится? — вырвалось у меня. Слова прозвучали тише, чем я хотела. И громче, чем следовало. — И зачем её делить? — добавила я, уже чувствуя, как по спине побежали мурашки. Невесомые и ледяные, будто нечто уже коснулось позвоночника. Всё во мне говорило, что я не хочу знать ответ. Но я спросила. Он молчал секунду — долгую, вязкую, будто смакуя вопрос. — Зачем… — повторил он, глядя в потолок, словно там был ответ. — Затем, чтобы стать… неуязвимым. Чтобы смерть не была концом. — Выходит, умереть и не умереть? — уточнила я. — Выходит, именно так, — с лёгкой улыбкой кивнул он. — Человек умирает, когда умирает его душа. А если она… разделена, — он сделал движение рукой, будто вынимал что-то из воздуха, — и часть её спрятана в надёжном сосуде, то даже если тело погибает — человек не уходит. — Это звучит… — Я замолчала. Сумасшествие. Жутко. Мерзко. Противоестественно. Любой из этих вариантов подошёл бы. Но сказать их вслух — значило бы дать ему власть. Или слабость. А я не была уверена, что хуже. — …Звучит, как сказка, — закончила я. Слегка склонила голову. — Только вы, похоже, не сказочник. А значит…? — А значит, это возможно, — спокойно произнёс он. — Как и многое другое. Он не отводил взгляда. Ни на миг. Ни на вдох. — Но душа не делится просто так, Софи. Это не магия заклинаний. Не алхимия. Не зелье. Душа делится только через убийство. Тишина упала мгновенно. Мальсибер даже перестал дышать. Нотт — отодвинулся, но медленно. А я… Я почувствовала, как внутри всё стало пустым. Плотным. Как ком в горле — только не из боли, а из страшного понимания. Я знала, что он сказал. И понимала, что он это сделал. Иначе зачем бы ему интересоваться? — Значит… вы убили кого-то, — сказала я не вопросом, а утверждением. Он смотрел на меня спокойно. Даже не моргнул. — Убивал ли я? — уточнил он. — А вы, Софи? И в эту секунду его голос был самым ровным, самым обыденным — но самым ледяным звуком, который я когда-либо слышала. Я не помню вкуса — только жар и мгновенное понимание: сейчас. Сейчас меня вырвет. И вырвало. Прямо на стол. Прямо на газету Малфоя. Прямо в самую суть происходящего, обнажая не только зелье, но и то, что скрывалось глубже — страх. Тот самый, что я годами прятала под ехидством, бравадой, тишиной и песней. Я успела только ахнуть: — Твою мать… И увидела на столе красное. Сердце сжалось. Пронеслось одно: кровь. Но Тиберий уже был рядом. Тиберий, чёрт бы его побрал, — как будто не полчаса назад он меня долбил, как животное, а сейчас — врач, спасатель, мать Тереза в мантии. — Всё в порядке, всё хорошо, это просто зелье на голодный желудок, я предупреждал… — бормотал он, подавая носовой платок. Я отмахнулась. От запаха, от рук, от стыда. Малфой фыркнул: — Выбирайте выражения, мисс Беннет. Вы в учреждении. Да пошёл ты. Но сказать не успела. Потому что Том не отводил взгляда. Он смотрел — не с отвращением, не с холодом. А будто… с новой точкой отсчёта. Как будто эта рвота расставила всё по местам. Он шагнул назад. Но только один шаг. Достаточный, чтобы показать — он заметил. Он понял. И не только то, что я слабее, чем делала вид. А то, что я сломалась именно в тот момент, когда допустила в себя мысль: я могла убить. Я. Не он, не вы, не Мальсибер. Я. — Вы в порядке? — спросил он. Не как судья. Не как палач. Как человек. Я вскинула взгляд: — А вы? — и сжала кулаки, чтобы не дрожать. Он повернулся к Малфою: — Уберите это. И подайте воды. — В служанки не нанимался, — буркнул тот, вставая. — В служанки — нет, — холодно отрезал Том. — Но ты был у неё на побегушках уже дважды, если мне не изменяет память. Абраксас сжал челюсть. Впал в краску — вернее, в её отсутствие. И вышел. Я выдохнула. Медленно, как после пробежки. Я была пустая — но не сломанная. Я снова контролировала себя. Том сел за стол на место Абраксаса. — Если вы закончили свои внутренние потрясения, вернёмся к разговору, — сказал он без насмешки. Просто — твёрдо. Он указал на стул. Я села. Медленно. Уверенно. — Крестраж, мисс Беннет, — сказал он, не глядя в глаза, — это не о будущем. Это о бессмертии. Пальцы его двигались по краям пергамента. — И ваша история слишком плотно с ним связана. Пауза. Он поднял взгляд. Впервые — без льда. Чисто. Опасно. Интересно. — Поэтому… давайте ещё раз. С самого начала. Откуда вы знаете про медальон? Я вытерла рот рукавом свитера. Да, мерзко, но, честно говоря, всё уже было мерзко. Обернулась, посмотрела на Тиберия. Он стоял, вытянувшись, будто снова был не мрачным красавцем-врачом, а каким-то студентом на сдаче экзамена. Я даже сочувственно приподняла бровь: — У тебя ещё одно есть? — спросила я, не глядя на Тома, нарочно игнорируя его допрос о крестеже… кросс-драже… какой-то хрени. Нотт нахмурился: — Это повторится. — Ну лучше так, чем последствия, — парировала я, и вдруг заметила в его глазах не раздражение и не злость, а ужас. О, интересно. Я развернулась к Тому. Он всё ещё смотрел на меня так, будто раскручивал меня по кусочкам, как радиоприёмник, который попал в его руки из будущего. — Я не знаю ни о бессмертии, ни о критстражах, — сказала я. — А медальоны я не ношу. Не переношу украшения. Нотт тем временем встал позади меня. Не касаясь, но я чувствовала его близко. Это был уже не Тиберий. Это была его маска, та, которую он надел, как надевают мантии перед входом в театр: с достоинством и с тайной. — Это случилось внезапно и разово, Том — сказал он. Голос чужой, как будто кто-то другой использовал его связки. Я резко повернулась, уставившись на него: — Ты серьёзно сейчас? Он не ответил. И самое веселое — Том даже не посмотрел на Тиберия. Будто не было этой фразы. Будто в комнате, кроме меня и него, никого не существовало. Будто бы тот самый властный мужчина, который был моим типажом и который трахнул меня утром, стал тем самым мальчиком на побегушках у этого Тома Реддла. Я не ошиблась, меня точно развели, как тогда с гребнем для волос Жаклин Кеннеди в Вашингтоне в 78ом. Они точно были не аврорами или юридическими консультантами. Все это был фарс. Но зачем? В этот момент дверь отворилась, и в кабинет вплыл Малфой. Летящий за ним поднос с английским завтраком и кофе выглядел как издевка. Вот теперь точно театр. Бродвей, мать его. Абраксас одним элегантным взмахом палочки собрал со стола все остатки моего унижения и на его месте с лёгким глухим стуком появился поднос. Тосты, яйца, фасоль, бекон… У меня скривилось лицо. — Если это всё приготовлено вместе с беконом — я не стану есть, — проговорила я. Абраксас посмотрел на меня так, будто хотел превратить меня в бекон. — Я вегетарианка, — добавила я спокойно. — Я не ем то, у чего есть ресницы. Он моргнул. Услышал. И кажется, где-то внутри себя записал: эта стерва ест только лягушек. Хорошо. Пусть знают. — Мисс Беннет, — сказал наконец Том, не повышая голоса, — если вам угодно, мы можем вызывать эльфов и уточнять ингредиенты. Но мне бы хотелось не обсуждать гастрономию, а всё-таки вернуться к сути. Я усмехнулась. — А суть в чём? В том, что вы — Легилимент, он — мясной пёс, а я та, что блюет на допросе? Пауза. Он откинулся в кресле. — В том, что вы — аномалия. Потенциальная. Я отодвинула тарелку — тщательно, брезгливо. Хотя пахло чертовски хорошо, как будто в неё засыпали весь Лондонский завтрак вперемешку с воскресным солнцем и похмельем. Но черта с два. Черта с два я буду есть из этих тарелок. Они же могли туда что-нибудь добавить. Какую-нибудь хрень, которая меня «успокоит», или, хуже того, вызовет к откровенности. У меня уже вырвало — второго раза желудок не переживёт. — Служанка из вас действительно тухлая, Малфой, — заметила я, лениво, не глядя на него. — Может, сигарета найдётся? Малфой скривил губы, как будто я попросила его снять штаны и станцевать. Он медленно повернул голову на Тома. И этот взгляд… он не нуждался в словах. «Ты что, позволишь ей курить?» «Ты серьёзно? После рвоты и дерзости — сигарету?» Том, конечно, не ответил. Он вообще не среагировал, будто мой голос — это слабый шум радиопомех. И всё же я чувствовала — под его кожей, в его молчании работали шестерёнки. Он считывал меня. Не глазами. Не слухом. Разумом. Как будто я — головоломка, в которой что-то не сходится. Ну и прекрасно. Мне нужно время. Пространство. Одиночество. Желательно без этих четверых. Желательно — с Тиберием, но… судя по тому, как Мальсибер на него смотрит, судя по тому, как Том смотрит сквозь него, судя по тому, что здесь вообще все знают, что мы трахались, его я так просто больше не увижу. И вдруг… — Мисс София, — прозвучало ровно, будто лезвие над ухом, — вам известно имя Волдеморт? Том не поднял голоса. Не подвёл бровей. Он просто сказал. Спокойно. Как будто спрашивал: «Вы предпочитаете чай или кофе?» Но только дура — а я не дура — не заметила бы, как в этой фразе сгустился воздух. Как Абраксас Малфой, до этого лениво вытряхивающий крошки с манжет, застыл. Как даже Тиберий, стоящий сбоку, перестал дышать. Имя. Имя, которое шипел сквозь страх Сириус. Я медленно перевела взгляд на Тома. Он не сводил с меня глаз. Его зрачки были сжаты, как будто за этой фразой — вся суть. Как будто это он и хотел узнать с самого начала. — Знакомо, — сказала я. Сухо. Чётко. Как на допросе. Как в первый раз, когда отец поймал меня пьяной. — И что вам о нём известно? — спросил он, чуть склонив голову. А вот тут… Вот тут я поняла, что шагнула на минное поле. Потому что то, что я знала — не должно быть известно здесь и сейчас. Не в этом году. Не в этой эпохе. Я вздохнула, отвела взгляд. И в первый раз за всю эту сцену — решила сказать правду. Или что-то близкое к ней. — Он… Он был. В моём времени. — сказала я. — Был? — чуть живее отозвался Том. — Был или будет. Его боялись. — добавила я коротко. — Его боялись маглы? — вновь спросил Том. — Его боялись все. — закончила я. Том ничего не сказал. Но в его лице — что-то дернулось. Как будто пазл в голове чуть-чуть подвинулся, встав на своё место. Он медленно, без эмоций, спросил: — Вы когда-нибудь видели его? Лично? Я смотрела в эти глаза, серые и густые, как жидкий металл. И в первый раз почувствовала, что я подо льдом. Под очень тонким, опасным льдом. — Нет, — сказала я. И это была чистая правда.