Уроборос

Больница Святого Мунго

25 июня 1949 г.

Он навалился на меня тяжело, будто не человек — а лавина, с холодной хирургической точностью, зажатой между профессиональной яростью и чем-то почти интимным. Дальше не сбежать, — я поняла это раньше, чем его рука сомкнулась на моей лодыжке, а вторая сжала запястье. В этот миг всё пространство сузилось до запаха его халата, хруста старого кафеля под спиной и зуда в разодранных коленях. Я проиграла не потому, что была слаба, а потому что просчиталась: слишком рано, слишком смело, слишком по-американски. И теперь лежала, растянутая между болью и злостью, между его согнутыми локтями и моим отчаянием. Тиберий Нотт — не просто врач, не просто охотник. Вчера, когда я вышла из душа, он не знал, куда девать глаза — смотрел на мои ноги, волосы, пах, как на что-то постыдное, невозможное, как на головоломку с неприличным решением. А теперь — теперь его глаза были так близко, что я могла рассмотреть каждую ресницу, каждую точку в его радужке. Если бы я вдохнула глубже, наши носы столкнулись бы. Я ощущала его дыхание — быстрое, с перебоями, как у человека, сражённого не столько схваткой, сколько собственным возбуждением. Моя левая рука была в его захвате, правая — свободна. Лодыжка — всё ещё в его ладони, чуть хрустела, но боль только раззадоривала. Побег сорвался, и осталась одна стратегия — атака. Я подняла голову, насколько позволяла рука. Кровавый локоть впился в камень, сдвигая тело вверх. Пальцы коснулись его щеки: сухая кожа, едва заметная щетина. Вдох — и я поймала его губы, резким, жадным движением. Не для удовольствия. Не для романтики. Для того, чтобы отвоевать инициативу. Быстро, жёстко, с вызовом. Он не ответил — ни оттолкнул, ни прижал сильнее. Застыл, как будто не был готов ни к боли, ни к удовольствию. Я смотрела ему в глаза — и впервые увидела не равнодушие, не холод, не усталость, а потрясение. Настоящее, мужское, искреннее потрясение. Теперь контроль потерян не только у меня. Он ослабил хватку — лишь на долю секунды, а я не дала себе ни мгновения раздумий: та самая лодыжка, которой меня только что держали, уже скользнула по его бедру, цепко и намеренно, подтягивая его ближе. Теперь он был между моих ног, вся его врачебная строгость — где-то за порогом, а здесь, в раннем свете Мунго, оставались только мы. Я не отрывалась от его губ: вцепилась свободной рукой, нащупала дужку его очков, — хрустнула, отбросила в сторону. Пусть теперь смотрит на меня, как есть, без защит. Поцелуй стал другим — злее, глубже, требовательнее. Я не была жертвой и не собиралась ей быть. Я знала, как двигаться, где надавить, как выдохнуть, чтобы мужчина, пусть хоть и с чистокровной медицинской родословной, начал терять почву под ногами. Вдох, стон — и он больше не врач, а просто человек. Его член уже упирался мне в живот, и ни одна медицинская школа в Британии не подготовит к такому диагнозу. Я стонала ему в рот нарочно, тихо, цепко, зная, что делаю это для эффекта — для власти, для контроля, для того, чтобы он потерял себя в этой игре. Его тело сжалось, он пытался выдержать, но я чувствовала — сопротивление плавится, как лёд под дыханием. Рука — в его волосах, другая — прижимает его к себе, пока его выдох не смешался с моим. В этот момент он прижал меня всем телом, почти раздавил, но не больно — приятно, так, что не хватало воздуха, но не хотелось ничего менять. Он вырывался, и тут же возвращался, будто уже не мог без моего вкуса, без моей дерзости, без того, что наконец оказался не над пациентом, а под ним. Я выигрывала. И знала это на ощупь, по кожному электричеству, по дрожащим пальцам, по его дыханию, которое становилось всё более звериным. Теперь игра была моя, и, кажется, он это понял. — Салазар, — прошептал он, и я не сразу поняла, что это значит, но само звучание имени, эта древняя, глухая интонация, сделало момент ещё сильнее, ещё острее. Да хоть бы он молился дьяволу — мне было всё равно, лишь бы не останавливался. Он поднялся с меня и тут же, не дав опомниться, потянул меня к кровати. Я подчинилась, не спрашивая зачем — просто пошла за этим порывом, за его силой, за ощущением, что мужчина сможет позаботиться обо мне. Тоже самое я чувствовала с Сириусом в начале. Я уже и забыла зачем начала эту чертову игру. Чертовы властные мужчины... Он лёг на спину, взглянул на меня глазами, в которых ещё плыл дым страсти — и велел: — Сядь на меня. Вытяни ноги к лицу. Я села — покорно, как самая послушная на свете женщина. Оказалась верхом, его стояк был всё ещё горяч, тяжёл, готов. Я вытянула ноги к его лицу, не совсем понимая, к чему всё идёт — но боли не было, только странное возбуждение. Он крепко держал меня за бёдра, контролируя каждое моё движение, будто я — его работа, его новая анатомия. В следующий момент он взял мой средний палец на ноге и жадно, почти хищно, втянул его в рот, прижимая губами, проводя языком по коже. Я ахнула, не ожидая ничего подобного — но это не было мерзко, не было глупо, не было смешно. Это было… новое. Неожиданное. Дико сексуальное. Я начала двигаться, ритмично, вперёд и назад, чувствуя, как он всё глубже входит в меня, как мой пульс сливается с его, как по телу снова пробегает жар. Он сосал мои пальцы, потом всю ступню — нежно, с каким-то странным восторгом, будто это была последняя тайна моего тела, и он хотел разгадать её до конца. — Вот как тебе нравится? — спросила я с едкой, разгорячённой усмешкой. — Ступни? Он ответил не словами — он сжал меня сильнее, прижал к себе так, что я простонала, снова, громко, раскрывшись для него до последнего нерва. Он вылизывал мои пальцы, то одной ноги, то другой — жадно, неистово, как будто хотел взять меня всю, до кончиков. И когда он взял мой безымянный палец в рот, я почти не выдержала, снова задыхаясь от волны, что накрыла меня. Всего пару движений — и он вошёл в меня до основания, крепко, почти грубо, и кончил с силой, до последней капли, держась за меня так, словно больше никогда не отпустит. Я осталась сидеть на нём, тяжело дыша, чувствуя, как его ладони всё ещё обхватывают мои бёдра, а губы ласкают мои ступни — как признание, как метка, как его правда обо мне. Он закрыл глаза, голова его опустилась на подушку. Дыхание медленно выравнивалось — но руки не отпустили моих бёдер, только чуть ослабили хватку. Я улыбнулась, чувствуя в себе не только его — сперму подо мной, жар между ног, но и странное послевкусие победы, лёгкости, чего-то, чего мне давно не хватало. — Надеюсь, ты не был обещан девственником какой-нибудь Ребекке? — спросила я, иронично склонив голову. Голос мой был хриплым, но в нём уже не было страха. Только вызов, только та дерзость, с которой всегда легче жить. Он открыл глаза, посмотрел на меня — медленно, внимательно, будто взвешивал не только мои слова, но и саму возможность ответа. Его взгляд скользнул вниз, туда, где мы всё ещё были соединены, где сперма текла по моим внутренним поверхностям, смешиваясь с моим телом. Он провёл ладонью по лицу, сжал пальцы, будто хотел стереть остатки чужого и собственного безумия, затем зачесал мокрые волосы назад, откинулся. — Мерлин… — прошептал он наконец. Голос дрожал. Не от слабости — от силы. От осознания, что шаг этот уже не вернуть. Я усмехнулась, чуть сдвинулась, позволяя его члену выскользнуть — горячему, скользкому, живому. — Можешь расслабиться. Я обещания никому не давала, — поддела я, медленно соскальзывая с него и чувствуя, как его сперма растекается по моим бёдрам. — Я тут — просто путешественница во времени. У нас, в будущем, не принято хранить себя для Ребекки. Он вздохнул и встал, ни слова, ни взгляда, прошёл мимо — сухой, сдержанный, будто мы и не трахались минуту назад, а просто обменялись парой лишних фраз. Вошёл за ширму, даже не удосужившись зашториться. Поток воды зашумел, забивая пустоту между мной и утренней правдой. «Сутки в другом времени — и уже переспала с первым встречным красавчиком-папочкой», — с иронией подумала я. Рекорд, Софи, чёртов рекорд. Можно вписать в дневник путешествий во времени: “1949-й, Лондон, врач, невыносимый и очень живой”. Он мылся — голый, беззащитный, уязвимый. Я смотрела на свои ноги: ссадины, синяки, кровь и — да, его семя. Всё это было абсурдно, нереально, но почему-то не вызывало ни ужаса, ни стыда. И тут я вспомнила, зачем я начала весь этот цирк. Молодец, спустя оргазм. Я опустила взгляд на пол. Его палочка! Он её не забрал. Это твой шанс, идиотка! Давай, Софи, беги, пока он не вышел! Поднялась — тело слушалось плохо, как после лихорадки. Первый шаг, второй. Сердце стучит, колени дрожат, на рукоятке двери — мои дрожащие пальцы. Но, конечно, не могла быть такой легкой победы. — Мисс Беннет, не советую, — его голос прозвучал спокойно, почти буднично, будто мы обсуждали расписание процедур. — За этой дверью санитар. А палочка — с привязкой. Попробуете использовать — получите выброс, что забудете, в каком году родились. Я застыла, будто вросла в пол. В руке — чужая палочка. На теле — чужое бельё. В голове — чужое время. А внутри только злость, в несколько раз сильнее, чем та усталость, что накрывает после бессонной ночи. В этот момент я поняла простую вещь: в 1949-м для меня действительно не открыты никакие двери. По крайней мере, пока кто-то другой не решит их приоткрыть. Я сжала палочку — потом с силой бросила её на кровать и, развернувшись, прошла к окну. Комната больше не казалась тесной. И не потому, что воздух очистился — напротив, он был насыщен. Нас двоих. Сигналами, запахами, осколками близости, скандальной, нечаянной, почти преступной. Просто в этот момент ни он, ни я уже не старались уместиться в неё.

***

Тиберий стоял у шкафа, как манекен анатомии: мокрый, остро очерченный, полностью сконцентрированный — не на теле, нет, на отстранении. Так смотрят на стены, когда не хотят видеть живого. Так застёгивают пуговицы, когда жалеют, что вообще раздевались. Он знал, что я смотрю. И я знала, что он делает вид, будто не знает. — Было бы глупо не попытаться, — сказала я, ровным, хорошо поставленным голосом. Таким обычно читают политические заявления, когда проиграли выборы, но не хотят дать врагу удовольствия. Он не ответил. Рубашка закрыла его грудь. Он застегнул её до самой шеи. Придушил себя тканью, чтобы не выдать ни жестом, ни вздохом, что под ней происходило десять минут назад. Я натянула свитер, почти машинально, глядя на него, как на старую проблему с новым названием. — Я не хотел, — сказал он наконец, всё ещё не глядя. Его голос был сдержан, как диаграмма пульса. — Это было… нерационально. Я хмыкнула. — У меня был приятель в Беркли. Говорил, что самая опасная ложь — это та, которую рассказывают частично правдой. Теперь он посмотрел. Резко. Словно слово Беркли было паролем. Его глаза не были пустыми — нет. Они были переработанными. Там не осталось места для гнева, похоти, страха. Только упрямая, натренированная усталость. — Что ты хочешь этим сказать? Я подошла ближе. Настолько, чтобы он почувствовал мой запах, но не мог к нему прикасаться. — Я хочу сказать, Тиберий, что это не ошибка. Ни одна секунда. Ты выбрал. Я — тоже. Он промолчал. Я продолжила. — Ты врач. Значит, должен уметь работать с последствиями. Диагностировать. Понимать. Пауза повисла между нами — не как занавес, а как осколок стекла. Он не сделал ни шагу. Не поднял руки. Не изменил выражение лица. Но я видела — услышал. — Кстати о них, — бросил он, словно между делом, и подошёл к шкафу. Его пальцы забегали по полкам, шаря по дереву в поисках бутылочек, пробирок, запасных жизней на ночь. Я не удержалась: — Зелья ищешь? Он резко обернулся, лицо его потемнело. — Глупо было оставлять их здесь, не находишь? Я улыбнулась, позволив себе роскошь чуть-чуть издевки. — Они были спрятаны, — произнёс он, как будто это могло меня удивить. — Спрятаны? Под фальшивую полку в шкафу? Спрятаны — это когда они в сейфе, где больше четырёх цифр в коде, — съязвила я. Он нахмурился. — Где всё? — спросил он, и в этот раз голос был более настойчивым. — В унитазе, — сказала я, держа взгляд прямым. — Я всё вылила. Он закатил глаза, усталый и раздражённый. — Думаешь, в Мунго это единственные контрацептивные зелья? — спросил он, и теперь уже я выпучила глаза, не скрывая удивления. — Контрацептивные? — переспросила я. — Я кончил в тебя. Нужно работать с последствиями, — процитировал он меня, и голос его был ледяной, хирургически точный, как скальпель в руке опытного врача. Он шагнул к двери — и ушёл, оставив меня одну, с его палочкой, как с бесполезной игрушкой. В комнате повисла пауза. Я схватила палочку. Внутри что-то дрогнуло: Они идиоты? Сначала тот брюнет на поле — как его там, Реддл? — теперь этот. Палочка — всё, что есть у волшебника, а они оставляют её мне, не будучи уверенными, что моя сквибская натура исчезла ещё на том поле. Я подняла её, провела по воздуху, пробормотала: — Инферно! Начертила руну — ничего. Абсолютно ничего. — Мда уж, — буркнула я себе под нос. В 1949 году даже магия подчиняется не тем, кто держит палочку, а тем, кто держит ситуацию.