Между властью и телом

Маркус встал, снял пиджак, потом медленно расстегнул рубашку. Элай наблюдал за ним, не отводя взгляда, и в мыслях усмехнулся: Я даже не знаю, как на это реагировать… Это мило, забавно, глупо. Маркус снова сел рядом. В его руках блеснул ошейник. — Я надену, — тихо сказал он. Элай чуть опустил глаза. Кажется, я влип окончательно. Раз уж позволяю ему такое… как теперь быть? Я готов провалиться сквозь землю от этих чувств. Маркус медленно надел ошейник на его шею. Движения были осторожные, почти трепетные. Элай не сопротивлялся — просто сидел, дышал, ощущая, как кожа под ошейником будто горит. Когда Маркус защёлкнул замок и пристегнул поводок, он наклонился и мягко поцеловал Элая в губы. — Вот так, — тихо сказал он. — Очень мило. Тебе идёт, котик. Элай выдохнул и, улыбнувшись, произнёс: — Не могу поверить в это… ты действительно особенный. Маркус чуть прищурился: — Особенный? Что ты имеешь в виду? Элай посмотрел ему прямо в глаза. — Маркус… — он сглотнул, будто борясь с чем-то внутри. — То, что я сейчас скажу — это не шутка. Я больше не хочу молчать... Маркус я тебя… Резкий стук в дверь. Они оба вздрогнули, взгляды мгновенно метнулись в сторону двери. Между ними остался воздух, натянутый, как струна, — полуслово, полудыхание, и всё сорвалось. Стук в дверь стал громче, настойчивее — как удар по нервам. Элай вздрогнул, Маркус резко выдохнул, сжал кулаки. — Блять… — прошипел он. — Кто там? — голос стал холодным, раздражённым. — Это я, — прозвучал знакомый, тяжёлый голос Виктора. — Открой, Маркус. Маркус нахмурился, мышцы на лице напряглись. Элай мгновенно вскочил с кровати, сердце колотилось. — Твой отец… — выдохнул он и, не дожидаясь, пока Маркус ответит, быстро скользнул в ванную. Дверь щёлкнула замком. Маркус стоял у двери, сжимая челюсть. — Прекрасно, — тихо сказал он себе. — Просто идеально. Он резко распахнул дверь. На пороге стоял Виктор — как всегда безупречный, уверенный, с тем ледяным взглядом, от которого всё вокруг будто теряло воздух. — Маркус, — спокойно произнёс он, — я понимаю, у тебя тут… розы и всё остальное. Но нам нужно поговорить. Пройди ко мне. Маркус сжал кулаки сильнее, вены вздулись на запястьях. — Какой, блять, разговор прямо сейчас? — зло бросил он. — Ты хоть понимаешь, что ты сделал? Виктор нахмурился, но голос его оставался спокойным, почти насмешливым: — Прости. — Он скользнул взглядом по комнате. — К тебе, я так понимаю, должна была прийти девушка? Маркус зло усмехнулся, опираясь плечом о дверной косяк: — Да. Конечно. Девушка. Ты всегда всё знаешь, да? — Тогда я недолго, — сказал Виктор, будто не замечая тона сына. — И где этот Элай? Позови его тоже. Он весь день избегает меня, будто я чума. Маркус с глухим стуком захлопнул дверь. Звук отозвался эхом в груди Элая — коротко, резко, будто выстрел. Он тихо вышел из ванной. Маркус уже сидел у стола, в кресле, опершись локтями на колени. Длинные пальцы нервно скользнули по пачке сигарет, зажигалка щёлкнула — и пламя осветило его лицо. Он глубоко затянулся, выдохнул, и хрипло, грубо прорычал сквозь зубы: — Блять… какого хера он сюда приперся именно сейчас? Как же всё это заебало. Элай стоял неподвижно, наблюдая за ним. Он снял с шеи ошейник, сжал его в ладони. В груди что-то кольнуло — не боль, а тяжесть, глухая, давящая. Я не могу больше… Он подошёл ближе, почти к самому Маркусу, взял у него сигарету, глубоко затянулся и сел на подоконник. Дым прошёл по горлу, но не заглушил дрожи в голосе. — Маркус, — тихо, спокойно, но с надрывом, — я тебе нравлюсь? Он посмотрел на него через дым — устало, с какой-то обречённой мягкостью. — Ты ведь говорил это… это правда? Маркус облокотился на спинку кресла, усмехнулся — тяжело, с раздражением. — Да, — произнёс он глухо. — Мне нравится твоё тело. Он сделал затяжку, не отводя взгляда. — Мне нравится тебя трахать. Нет. — Он усмехнулся шире. — Я люблю тебя трахать. Твоё тело сводит меня с ума. Ни одна женщина не заставляла меня так трястись при виде дырки. Он снова затянулся и медленно выпустил дым вверх, прямо в потолок. — Думаю, это химия, Элай. Между нашими телами. Всё просто — ты мой. Элай закрыл глаза. Сквозь зубы выдохнул воздух, словно глотающую боль. Прошёл ладонью по лицу, сдерживая себя, и тихо, но с глухим надломом произнёс: — А ещё? Ты чувствуешь хоть что-то ещё, кроме химии? Маркус затушил сигарету. Несколько секунд молчал — просто сидел, глядя в пустоту. Потом резко приподнялся, глаза сверкнули раздражением. — Что ещё, блять? — рявкнул он, голос сорвался. — Я не понимаю, что ты хочешь, чтобы я сказал? Весь вечер пошёл по пизде! Я хотел просто хорошо потрахаться, я сделал тебе приятно, позаботился как посчитал нужным! Всё же было заебись. Он резко отшвырнул сигарету, поднялся и начал накидывать рубашку. Пальцы дрожали, пуговицы не слушались. Элай стоял у окна, молчал, глядя в темноту. Он глубоко затянулся, глаза блестели от боли, но он не позволил слезам выйти. Не понимает… Он действительно не понимает? Он думает членом, не сердцем. Чёрт бы тебя побрал, Маркус… Теперь у меня реально большие проблемы… Из-за тебя ублюдок. Маркус молча застегнул последнюю пуговицу, откинул волосы назад, его челюсть всё ещё была напряжена. Он даже не посмотрел на Элая — просто шагнул к двери. — Пойду к отцу, — бросил он глухо, будто между делом. Ручка скрипнула. Хлопок двери был как выстрел — ровно в грудь. Тишина. Элай медленно подошёл к кровати, посмотрел на розы. Сел, провёл пальцами по мягким лепесткам, наклонился и вдохнул их аромат. Он снял с себя халат, небрежно бросил его на пол и лёг рядом с розами, укрывшись одеялом. Потолок расплывался перед глазами, сердце билось часто, будто стремилось вырваться из груди. Мысли шли одна за другой, сбивая дыхание. Как же так?.. Как я мог влюбиться в этого человека? В мужчину. Он закрыл глаза, сжал кулаки на груди. Первый раз в жизни я чувствую это — так остро, так больно, так по-настоящему. Я окончательно потерял себя из-за него. Он укутался в одеяло и вскоре заснул. Маркус распахнул дверь и ворвался в кабинет отца. Не произнеся ни слова, он сел напротив, скрестил руки и уставился прямо в глаза Виктору — взгляд острый, как лезвие. Виктор слегка прищурился, но губы его дёрнулись — попытка держать лицо. — Ну, прости, — усмехнулся он, — я всё-таки хочу понять, что у нас делает Элай. Зачем он здесь? И почему спит в твоей детской комнате? Маркус закатил глаза, выдохнул и хрипло рассмеялся. — Господи… да потому что я так хочу, ясно? Он будет здесь. Пока я — здесь. И тебе, папочка, в это лучше не лезть. Виктор побледнел, сжал подлокотники кресла. — Что тебя связывает с ним? Тишина. Только звук, как щёлкнула зажигалка. Маркус прикурил, затянулся медленно, почти лениво, а потом наклонился вперёд. — Между нами особая связь. Химия тел. Тебе не понять. Он говорил спокойно, но в каждом слове было ядро — тяжёлое, ядовитое, как пуля. — Ты… — начал Виктор, но осёкся. — Ты что, с ним?.. Он вскочил. Голос дрогнул: — Ты сошёл с ума?! Ты — мой сын! Маркус поднял глаза. Холод, издёвка, блеск. — Твой сын? — усмехнулся он. — После всего, что ты со мной сделал? После того, как вы с Ириной «воспитывали» меня? Он встал, шагнул к отцу. Ты хотел из меня сделать монстра. Ну вот он — перед тобой. Виктор сделал шаг назад, дыхание сбилось, взгляд метался. Маркус усмехнулся — медленно, с наслаждением. — А внуков не будет. Смирись. Он затянулся, выдохнул дым прямо в лицо отцу. Маркус уже развернулся — собрался уходить, как Виктор, будто выброшенный из себя, выдавил через зубы: — Позор. Какой же это позор, Маркус. Ты понимаешь, что делаешь, щенок? Он опёрся руками о стол, голос режущим клином врезался в комнату. Маркус застыл. Он стоял спиной к отцу, держал себя в руках, лицо перекосилось от ярости — вены на шее вздулись, челюсть сверкнула. В глазах вспыхнуло то самое холодное синее пламя. Виктор продолжал, слова лезли из него рывками, как отравленный воздух: — Что ты творишь, ублюдок? Как мне теперь тебя называть? «Пидор»? Маркус медленно обернулся. Он словно накачан этим взглядом — его смех прорвался низко, хрипло, почти животно, он покачал головой, сдержать себя было крайне тяжело. Злость накатила волной, жаром по телу, и в голосе его зазвенел лед: — Ха-ха. Может, мне тебя наконец убить? Сегодня как раз подходящий вечер. Виктор посмотрел так же злобно, как и Маркус на него, но в его голосе уже дрожала не только ярость, а страх: — Такого от тебя я не ожидал. Я знал, что ты тварь, Маркус, но не думал, что настолько… Что теперь делать? Как ты собираешься жить, блять? Маркус шагнул вперёд. Между ними — массивный стол, но расстояние стало условностью, их взгляды сцепились, и казалось, вот-вот начнётся бой не за правду, а за жизнь. В комнате повисло напряжение, как натянутая струна. Низко, с хищной улыбкой, прорычал Маркус: — Не твоё, блять, дело, как я буду жить. Мне похуй на твое мнения. Но если хочешь облегчить мне жизнь — сдохни. Прямо сейчас. Он выхватил нож, вонзил лезвие в стол так, что древесина застонала, стальной звук разнёсся по комнате. В глазах Маркуса засверкал азарт, звериный голод. Виктор потрясённо вздрогнул, будто почувствовал приближение края, не раздумывая, схватил пистолет из пиджака и навёл прямо на сына, голос его превратился в рык: — Убирайся из моего дома. Я не хочу тебя видеть, мерзость… Маркус наклонил голову так близко, что его лоб коснулся дула. Он рассмеялся, смех без радости, хрустал, холодил: — Твой дом? — воздух треснул от его слов. — Ты забыл, как отдал мне всё? Всё, что было твоим — теперь моё. Этот дом — мой. Мать ещё в детстве сказала, что он мой. И розы, что она посадила — тоже мои. Навсегда. А ты — никто. Кусок дерьма. Пистолет в руке Виктора задрожал. На лице его прорисовалось не только гнев — там был ужас, тот самый, что появляется, когда человек понимает, что власть уходит навсегда. В комнате застыл тик часов, дым от сигареты висел тяжёлой ленточкой. Момент растянулся до боли — как предсмертная тишина перед взрывом. Виктор вдруг сдал — тяжело задышал и опустился в кресло, как будто силы покинули его. Он схватился за голову, дрожащими пальцами срывая галстук с шеи. Голос рвался, как старая струна: — Как же так, Маркус… Ты и он… Он резко поднял голову, посмотрел в глаза сыну — и там уже не было злости, только усталое разочарование. Медленно, словно проглатывая каждое слово, продолжил: — А семья? Дети? — в его голосе дрожала мольба. — Маркус, очнись. Это всего лишь… развлечение? На время? Поиграешь — и бросишь, да? Опять твой каприз? Маркус усмехнулся, холодно и спокойно. Он сел в кресло, откинул голову на спинку и ответил, будто говорил о чём-то банальном: — Как же ты заебал меня. Я хочу тебя убить. Слова повисли в воздухе и обуглили комнату. Виктор задыхался, бормоча себе под нос, пытаясь поверить в то, что слышит: — Нет… это же шутка… это прикол… ради забавы… — но звучало это уже ничтожно, пусто. Маркус встал, прошёл шаг вперёд и посмотрел на отца с презрением и усталой жестокостью. Он тихо хмыкнул и, будто подтверждая собственную власть, сказал: — Пфф. Похоже, мне даже убивать тебя не придётся — ты сам сегодня сдохнешь урод. Он сделал паузу, губы сжались в улыбке: — Ладно. Я пошёл. Пусть тебе будет медленно и мучительно. Не оборачиваясь, Маркус вышел из кабинета. Дверь за ним захлопнулась — звук был как финальный аккорд. В комнате осталась тишина, густая и тяжёлая, Виктор сидел один, с сорванным галстуком в руках и с тем новым знанием, которое уже нельзя было стереть. Элай Проснулся глубоко ночью — от чувства тепла. Сначала не понял, а потом ощутил — рядом кто-то дышит. Маркус. Он лежал на боку, крепко обняв Элая за талию, его лицо уткнулось в шею, дыхание было спокойным, ровным. Элай медленно повернулся, стараясь не разбудить. В полумраке он смотрел на него долго, будто хотел запомнить каждую линию лица. Пришёл… Лёг рядом, будто ничего не случилось. Неужели ты и правда ничего не чувствуешь? Он поднял руку, коснулся ладонью щеки Маркуса. Кожа — тёплая, живая. Элай провёл пальцами по его щеке, тяжело выдохнул и тихо подумал: Вот и всё… Элай, это и есть дно.