Между властью и телом

Утро выдалось мрачным. Небо за окном было серым, тяжёлым, как если бы само время пыталось остановиться.В пентхаусе стояла тишина. Только шум кофемашины напоминал — день всё-таки наступил. Элай сидел за столом, медленно пил кофе.Горячий, чёрный, крепкий. Он не смотрел в чашку — смотрел в пустоту. На нём была чёрная футболка, с короткими рукавами.Он провёл рукой по лицу, потом взъерошил волосы — усталость не уходила. “Он измотал меня.” — подумал он. Дверь в комнату Маркуса была приоткрыта.Тот, как обычно, не удосужился её закрыть. Изнутри доносилось тяжёлое дыхание — Маркус спал.Глубоко. Спокойно. Элай покачал головой. “Спит, как дитя.” ⸻ Он встал, подошёл к окну. Пальцы скользнули по холодному стеклу. На улице — пустота. Он всегда так делал: смотрел вниз, чтобы не сорваться. Чтобы не повернуться и не пойти туда. В ту комнату. Он вспомнил, как девушка в клубе опускалась перед Маркусом на колени. Вспомнил как Маркус посмотрел на него, прикусив нижнюю губу, с этим своим звериным возбуждённым взглядом. Элай сжал челюсть. Пальцы сжались в кулак. “Придурок.” Он отошёл от окна, бросил взгляд на кухню.Маркус вчера так и не доел. В раковине стояла тарелка с куском мяса. Элай взял её, бросил в посудомоечную машину, резко захлопнул дверцу. Он не привык к такому. Он прошёл тысячи операций. Выдержал пытки.Ломал кости чужим людям без малейших эмоций. Но теперь его трясёт от одного шепота, от взгляда, от дерьмовой фразы вроде “метка на груди”. Он провёл рукой по ключице. Место укуса уже не болело. Но чесалось. Внутри.Он снова сел за стул. Потёр шею. Вздохнул. “Я сойду с ума, если буду продолжать.” Маркус играл.Маркус всегда играл. Но сейчас он делал это по-другому.Он не просто провоцировал. Элай не хотел это признавать.Но когда вчера Маркус в костюме вошёл в тот зал…Было трудно дышать. “Это ненормально. Я не про это. Я не из этих. Я просто охранник. Это просто работа.” Он провёл пальцем по краю чашки. Поставил её обратно. Встал. Он Подошёл к зеркалу в прихожей. Посмотрел на себя.Лицо уставшее. Слёгка потемневшие круги под глазами. Провёл рукой по волосам. Успокаивал себя. — Сосредоточься, Шэдвелл. Он повернулся — и застыл. Маркус стоял в коридоре. Голый по пояс. На нём — только чёрные свободные штаны, низко сидящие на бёдрах, как будто созданные для того, чтобы дразнить.Он выглядел так, как будто вышел не из спальни, а с пьедестала — мраморный, совершенный, на грани реальности и искушения. Кожа — бледная, как выточенная из белого мрамора. Но не болезненная — напротив, она жила: на ключицах лёгкий румянец, в углублениях живота — тени. Тело — крепкое, широкоплечее, мужественное. Не худощавый красавчик, а настоящий хищник, сильный, взрослый. Грудная клетка широкая, плечи чётко очерчены. Пресс — рельефный, в нём ничего не было “милого” — только сила и контроль. Волосы — серебристо-пепельные, мягкие волны падали на лоб, затылок чуть влажный после сна.Он провёл рукой по ним — как будто невзначай. А сам — уже смотрел. Глаза Ярко-синие.Холодные. Как лёд, под которым тонет всё живое. Они сверлили.Играли.Приказывали. Он провёл рукой по животу, лениво почесал себя — и это выглядело не пошло, а угрожающее интимно. Он позволял себе быть видимым. Он знал, что на него смотрят. И делал это нарочно. Затем он зевнул. Медленно вытянул руки вверх. Мышцы груди, плеч, живота напряглись, обнажив каждую линию.Он был как бомба — красивая, сексуальная, смертельная. И вот —взгляд.Прямо в глаза Элаю. Синие. Холодные. Режущие.И всё же… в них что-то вспыхнуло. На долю секунды. “Ты смотришь. Я знаю.Тебе нравится.А мне — нравится, что ты страдаешь.” Маркус (сонно, хрипло): — Уже встал, железный человек? Тишина. Элай сглотнул. Пальцы машинально сжались. Висок начал гудеть.Он почувствовал, как всё внутри сжалось в реакцию, будто его поймали на чём-то. Элай (сухо, хрипло): — У кого-то должен быть режим. Маркус (всё ещё лениво): — А у кого-то — тело. (усмехнулся) Ты ведь хотел посмотреть. Ну, смотри. Он повернулся спиной, прошёл мимо, слегка задев Элая плечом. Тепло кожи. Запах табака и утреннего тела. Грязный коктейль из похоти и раздражения. Элай остался стоять.Как статуя. Но внутри — кипело.