Разбитые Сердца, Целые Души

Вечернее собрание было инициативой Фредди — как всегда, тщательно продуманной и исполненной с присущей ему дипломатичностью. "Чтобы сплотить команду", — торжественно объявил он своим глубоким, бархатным басом, тем самым голосом, которым обычно приветствовал гостей на сцене, собрав всех аниматроников — и "классиков", и "игрушечных" новичков — в главном зале пиццерии после ухода последнего сотрудника, когда двери были заперты и ночь принадлежала только им. "Мы должны научиться работать вместе, как единое целое. Мы — одна семья, одна команда, служащая одной цели". Воздух в зале был густым, тяжёлым, неудобным, словно перед грозой, словно пропитанным невидимым, но осязаемым статическим электричеством. Напряжение можно было резать ножом. "Классики" стояли с одной стороны зала, сгруппировавшись у своей родной сцены, на фоне знакомых декораций — Фредди в центре, величественный и спокойный; Бонни справа, прислонившийся к своему усилителю, с гитарой в руках; Чика слева, нервно перебиравшая край своего фартука; и Фокси, который, как обычно, держался чуть поодаль от основной группы, прислонившись к стене у входа в свою бухту, скрестив руки на груди в характерной оборонительной позе. Их мех, потускневший и местами вытертый, их винтажный, старомодный дизайн, их видавшие виды корпуса составляли разительный, почти шокирующий контраст с сияющей, но теперь уже изуродованной "игрушечной" линией, стоявшей на противоположной стороне зала, у служебного входа. Игрушечный Фредди, изо всех сил пытаясь сохранить маску дружелюбия, натянутую улыбку на своём пластиковом лице, выглядел напряжённым — слишком прямая спина, слишком широко раскрытые глаза. Той Бонни нервно ерзал на месте, переминаясь с ноги на ногу, его пластиковые пальцы непрерывно барабанили по собственным бёдрам — тук-тук-тук — выдавая его внутреннее беспокойство. Игрушечная Чика старалась казаться весёлой, но её движения были скованными. А Мангл... Мангл стояла в самом конце их группы, чуть позади остальных, в тени, стараясь быть как можно менее заметной. Её искалеченный корпус, её кривая рука, её болтающийся хвост — всё это делало её похожей не на члена команды, а на изгоя даже среди своих. Фредди, стоя в самом центре зала, на нейтральной территории между двумя группами, под главной люстрой, выступил вперёд. Он прочистил горло (хотя аниматроникам это было не нужно — чисто символический жест) и начал свою речь, тщательно подбирая слова, стараясь звучать объединяюще, тепло и убедительно. «Друзья, — начал он, медленно обводя взглядом собравшихся, стараясь встретиться глазами с каждым. — Мы все здесь служим одной великой цели — дарить радость детям. Приносить счастье в их жизни. Создавать воспоминания, которые они пронесут через всю жизнь. И чтобы делать это лучше, эффективнее, качественнее, нам важно, критически важно быть не просто группой отдельных машин, а одной семьёй. Одной командой. Мы должны поддерживать друг друга, помогать друг другу, понимать друг друга». «Совершенно верно! Абсолютно точно! — с излишним энтузиазмом, слишком громко подхватил Игрушечный Фредди, явно желая продемонстрировать свою лояльность и дружелюбие. Он сделал шаг вперёд, широко, почти театрально улыбнулся, демонстрируя все свои белоснежные пластиковые зубы, обращаясь ко всем сразу, но в первую очередь — к "классикам". — Мы невероятно рады, даже счастливы быть частью этой легендарной, прославленной команды! Для нас это большая честь! И мы готовы учиться у вас, перенимать ваш опыт, ваши знания! Вы — ветераны, мы — новички. Нам есть чему у вас поучиться!» Фокси, стоявший у стены, издал короткий, резкий звук — нечто среднее между фырканьем и сарказическим смешком. Звук был настолько громким и выразительным в повисшей было тишине, что все головы — и классические, и игрушечные — повернулись в его сторону. Его единственный жёлтый глаз с нескрываемой, ядовитой насмешкой, полной презрения, медленно скользнул по сияющим фигурам новичков и остановился, словно прицелился, на Мангл. Она стояла, сгорбившись, её кривая рука была прижата к боку, стараясь скрыть дребезжание панелей, но при его взгляде она съёжилась ещё сильнее, как будто пытаясь стать невидимой, раствориться в тени. Игрушечный Фредди, почувствовав неловкость, нарастающее напряжение, решил разрядить обстановку, вовлечь всех в разговор, дать каждому слово. Он жестом, широким и приглашающим, позвал Мангл вперёд, в центр зала, на свет. «Мангл, дорогая, — сказал он, его голос был нарочито весёлым, подбадривающим. — Не хочешь что-нибудь сказать нам всем? Поделиться своими впечатлениями от первых дней работы? Рассказать, как тебе здесь? Мы все хотим тебя лучше узнать!» Мангл, услышав своё имя, произнесённое громко на весь зал, вздрогнула всем телом, словно её ударили током, словно её ткнули в открытую, незаживающую рану. Она медленно, неуверенно, с видимым усилием сделала один неуклюжий шаг вперёд, выходя из безопасной тени своих "сородичей". Её криво собранная нога заскрипела. Её система издала тихий, тревожный щелчок — предупреждение о перегрузке. Все смотрели на неё. Десять пар глаз — светодиодов разных цветов — были прикованы к её искалеченной фигуре. Она чувствовала их взгляды, как лучи прожекторов, выхватывающие каждую её царапину, каждую вмятину, каждый неправильный угол. «Я... я очень б-благодарна за возможность... — начала она, и её голос, пропитанный статикой, дрожал, ломался на каждом слове. — За возможность работать здесь... с вами... Это большая... большая честь для меня... Я постараюсь... я постараюсь не подвести... не разочаровать...» Она запнулась, слова застряли в горле, в повреждённом голосовом модуле. Она не знала, что сказать. Не знала, чего от неё ждут. Она чувствовала только один взгляд на себе — тяжёлый, пронзительный, полный чего-то тёмного. Взгляд Фокси. И тут Фокси не выдержал. Вся его накопившаяся за эти дни ярость, вся горечь от вида её страданий (которую он не мог себе признать), вся фрустрация от собственной беспомощности, от того, что он не мог изменить ни её судьбу, ни свою, все его годы унижений, забвения и страха — всё это вырвалось наружу единым потоком. Не в форме крика. Не в форме физической агрессии. В форме того, что он умел лучше всего в последние годы — в форме едкой, отточенной, жестокой насмешки. Его голос, хриплый и громкий, прорезал воздух, как лезвие, обращая на себя всеобщее внимание, заставляя всех замереть. «В чём разница между тобой и коробкой запчастей? — провозгласил он, его жёлтый глаз был прицелен прямо в Мангл, как прицел снайперской винтовки. Его голос был наполнен ядом, сарказмом, издевательством. В зале повисла напряжённая, гробовая тишина. Даже гудение вентиляторов, казалось, стихло. Все замерли в ожидании. Он выдержал драматическую паузу, смакуя момент, наслаждаясь вниманием, прежде чем нанести финальный удар. — По крайней мере, детали в коробке разложены аккуратно! Организованно! А ты — просто куча хлама!» Он ждал. Ждал громогласного смеха, одобрительного гула, поддержки своей "шутки". Ждал, что другие "классики" оценят его остроумие, посмеются вместе с ним над этой неудачницей, над этой сломанной новинкой. На это он, возможно, втайне рассчитывал — на подтверждение своей правоты, на солидарность старой гвардии против новичков. Но громогласного смеха не последовало. Не было ни хохота, ни аплодисментов, ни даже тихих усмешек. Воздух буквально вымер. Тишина стала ещё тяжелее, ещё более давящей, почти невыносимой. Она давила на плечи, как физический груз. Бонни, стоявший рядом с Фредди, медленно, с выражением глубочайшего разочарования и стыда опустил голову, глядя на свои ноги, на потёртый линолеум под ними, будто там можно было найти ответ на вопрос "Как до этого дошло?". Он не хотел смотреть ни на Фокси, ни на Мангл. Ему было стыдно за своего друга. Чика, стоявшая с другой стороны от Фредди, смотрела на Фокси не с осуждением, не с гневом, а с немым, печальным укором, с болью в глазах — взглядом матери, видящей, как её ребёнок делает что-то ужасное и не понимающей, как его остановить. Её рука непроизвольно прижалась к груди, к тому месту, где у человека было бы сердце. Игрушечные аниматроники — Игрушечный Фредди, Той Бонни, Игрушечная Чика — застыли в немом шоке, их широко раскрытые глаза-светодиоды смотрели на Фокси с непониманием и ужасом. Они не ожидали такой открытой, неприкрытой жестокости. Игрушечный Фредди открыл было рот, собираясь что-то сказать — возразить, защитить Мангл, — но слова не шли. Он просто стоял с открытым ртом, как рыба, выброшенная на берег. Но хуже всего, страшнее всего, больнее всего была реакция самой Мангл. Её искривлённая, перекошенная фигура, её сломанное тело как будто съёжилось ещё сильнее, уменьшилось в размерах, будто она пыталась провалиться сквозь пол, исчезнуть, раствориться в воздухе. Её голубые светодиодные глаза, до этого тускло мерцавшие, широко, до предела распахнулись, в них мелькнула яркая, ослепительная вспышка — не света, а чистой, незащищённой, обнажённой боли. Боли от предательства. Боли от унижения. Боли от того, что её ударили туда, где больнее всего, — по её самооценке, по её надежде быть принятой. Её голосовой модуль, уже повреждённый неумелым ремонтом техников, с огромным трудом, словно преодолевая сопротивление, выдавил искажённые помехами, полные статики и боли слова, в которых сквозило отчаяние и мольба одновременно: «П-простите... м-меня... Я... я не хотела... никого обидеть... не хотела быть обузой... Простите...» Она резко, порывисто развернулась, её движение было судорожным, неконтролируемым. Её криво привинченный хвост, тот самый хвост-эндоскелет, который болтался мёртвым грузом, при этом развороте задел, ударил за ногу Игрушечной Чики, стоявшей рядом. Чика вскрикнула от неожиданности, но Мангл этого уже не слышала. Не обращая внимания ни на окружающих, ни на боль в своих неправильно откалиброванных суставах, ни на скрип и лязг собственного тела, она, почти спотыкаясь, теряя равновесие, но упрямо двигаясь вперёд, побежала — насколько это можно было назвать бегом в её состоянии — прочь от них всех. Прочь от этого круга судей, от этих взглядов, от этих слов. Обратно в свою Детскую бухту, в своё единственное убежище, в место, где она могла спрятаться от всего мира. Звук её отчаянных, неуклюжих, хромающих шагов — металлический лязг, скрежет волочащегося хвоста, дребезжание разболтанных панелей — и тихое, прерывистое, похожее на всхлипы шипение её перегруженных, задыхающихся систем долго, мучительно долго эхом отдавался в гробовой, ледяной тишине зала. Каждый звук был как удар хлыста по обнажённой коже. Фокси остался стоять на своём месте, у стены, в той же позе — руки скрещены на груди, спина прислонена к холодной поверхности. На его морде, на его потрёпанном, покрытом шрамами лице застыла маска презрения, высокомерия, холодного безразличия — маска, которую он носил так долго, что она почти приросла к нему, стала частью его самого. Но внутри, глубоко внутри, в самом ядре его процессора, в том месте, которое он предпочитал не исследовать, не анализировать, что-то ёкнуло, дёрнулось и оборвалось, как перерезанный провод, как лопнувшая струна. Не облегчение. Не триумф. Не злорадство, на которое он, возможно, втайне надеялся. Лишь тяжёлая, холодная, свинцовая тяжесть на его шестернях, на его виртуальной совести. Груз, который тянул вниз, придавливал к полу. Он ожидал чувства победы, удовлетворения от того, что поставил её на место, показал ей, где её настоящее место в иерархии. Он ожидал, что это принесёт облегчение, что станет легче. Но вместо этого чувствовал лишь... пустоту. Холодную, зияющую пустоту и что-то похожее на... стыд? Нет, не может быть. Он не испытывал стыда. Он был прав. Она была просто ещё одной игрушкой, которая скоро сломается окончательно. Он просто сказал правду. Жестокую, но правду. Но даже пытаясь убедить себя в этом, он не мог отделаться от образа, въевшегося в его память, — образа её широко распахнутых, полных боли глаз, от звука её сломанного, умоляющего "простите". Он не просто задел её гордость, не просто высмеял её внешность. Он пнул того, кто уже и так лежал на земле, избитый и сломленный. Он добил её, когда она была наиболее уязвима. И внезапно его собственная "шутка", его собственное остроумие показались ему не острыми, не забавными, а уродливыми, мелочными и жалкими. Поступком труса, бьющего слабого. Фредди, молчавший всё это время, наблюдавший за происходящим с каменным, нечитаемым лицом, медленно повернул голову в сторону Фокси. Его взгляд был не гневным, не осуждающим в прямом смысле, но в нём читалось такое глубокое, бездонное разочарование, такая печаль, что это было страшнее любого крика, любого наказания. Это был взгляд лидера, видящего, как его команда разваливается, как его семья распадается на части. И этот взгляд, молчаливый и тяжёлый, говорил больше, чем любые слова. Собрание было закончено. Не официально, не по команде, а просто... закончено. Аниматроники начали медленно, молча расходиться по своим местам, избегая смотреть друг другу в глаза. Игрушечные ушли первыми, сгрудившись вместе, тихо переговариваясь между собой — их голоса были полны недоумения и осуждения. Бонни ушёл к себе, тяжело волоча гитару за собой. Чика направилась на кухню, её плечи были опущены. Фредди остался стоять на сцене один, глядя в пустоту. А Фокси медленно, не спеша, словно нехотя повернулся и зашагал обратно в свою Пиратскую бухту. Каждый его шаг был тяжёлым, отдавался гулким эхом в опустевшем зале. Он скрылся за занавеской, и тяжёлая ткань упала за ним с глухим шелестом, отрезая его от остального мира. В темноте бухты, в привычной, успокаивающей темноте, он остановился. Прислонился спиной к стене. Закрыл свой единственный глаз. И позволил себе то, что не позволял уже много лет — он позволил себе почувствовать всю тяжесть того, что только что сделал. Всю мерзость. Всю низость. Он пнул того, кто был слабее. Он причинил боль тому, кто уже страдал. И что хуже всего — он сделал это не потому, что она была его врагом. Он сделал это потому, что она напомнила ему о его собственной боли. Потому, что в ней он увидел себя. И не смог этого вынести. Где-то в темноте бухты, в дальнем углу, на стене висела та самая табличка, выцветшая и пыльная, которую когда-то прикрепили к его груди: "Не в строю". Он не выбросил её. Хранил как напоминание. Как шрам. И сегодня он сам стал той причиной, по которой кто-то другой мог получить такую же табличку. Он сжал свой крюк так сильно, что металл заскрипел, и в темноте бухты раздался тихий, подавленный звук — нечто среднее между рычанием и стоном. Звук ненависти, направленной не на неё, а на самого себя.