touchscreen

      Хёнджин прикусил губу, сжал ноги и уже давно перестал слышать, что там бубнит преподаватель. Голос фоном превратился в белый шум, потому что все его внимание было прочно приклеено к экрану телефона — туда, где только что мигнуло новое сообщение. fe.lix: что чувствуешь, когда она в тебе?       Хёнджин мгновенно ощутил, как по спине пробежали мурашки.

hynjinnn: 

необычно.

только сидеть неудобно.

этот размер слишком огромный.

      Пальцы дрожали от нетерпения. Хёнджин поерзал на жестком стуле, будто тот был сделан из дешевой наждачной бумаги, и снова прикусил губу, пытаясь не выдать себя. fe.lix: когда я буду в тебе, ты так же скажешь?       Все. Готово. Хёнджин перегрелся. Уши вспыхнули, экран пришлось заблокировать, потому что если преподаватель хотя бы мельком увидит, что он там читает — пиздец, конец карьеры, диплом можно сразу выбросить.        Он вдохнул поглубже, почти задыхаясь, и понял, что ему срочно нужно выйти. Выйти, охладиться и желательно, чтобы где-то рядом оказался член Феликса.       Телефон снова завибрировал. fe.lix: ты почему молчишь? что, покраснел? ты ведь покраснел, малыш. в следующий раз закажу тебе размер поменьше.        Хёнджин в этот момент, по сути, перестал быть человеком. Это уже не студент, а ходячая гормональная катастрофа. Он сидел с анальной пробкой внутри, членом, который скорее всего выпирал сквозь молнию джинсов, и мозгом, который повторял одну и ту же мысль: Феликс ебанутый. И я тоже.       Проблема была в том, что Феликс действительно был извращенцем. Но — блять — тем извращенцем, от которого не хочется бежать, а наоборот, лечь, поджать ножки и сказать продолжай. Познакомились они в анонимном чате, где Хёнджин вообще-то хотел просто пошутить, потроллить парочку озабоченных типов и уйти спать. Но повезло. Вместо этого он нарвался на Феликса — парня, который с первых же сообщений умудрился заставить его скулить от возбуждения. И с тех самых пор жизнь Хёнджина превратилась в одну большую эротическую зависимость от Феликса.       Каждый вечер он прокручивал в голове одно и то же: как это будет, когда они наконец встретятся. Феликс, конечно, на встречу намекал лишь два раза, второй был только что, но Хёнджин все равно представлял. И если судить по тому, что этот сукин сын заставляет его делать через интернет — реальность, скорее всего, закончится тем, что Хёнджин забудет, как его зовут. Колено-локтевой позы там точно не ограничится.       Все два месяца они просто переписывались. Около десяти раз созванивались по видеосвязи, где весь контакт ограничивался тем, что Феликс выглядел как порнхаб-воплощение греха, а Хёнджин медленно терял остатки здравого смысла. Феликс никогда не показывал лица — максимум шелковый халат, спадающий с плеч, и этот чертов пресс, будто вырезанный вручную богами эстетики и разврата. Он даже не говорил — просто двигался так, что у Хёнджина по телу шли судороги, а потом еще час хотелось биться головой о стену и вопить от похоти.       Хёнджин, если быть честным, потихоньку ебнулся. Иногда он настолько сходил с ума, что мог закрыть глаза и точно представить, как слизывает капельку пота с нижнего края кубика, потом медленно, с издевкой, ведет языком выше, пока не услышит тихий, хриплый вдох. Да, его фантазия уже давно превратилась в отдельный сериал про Феликса.       Из всего этого визуального пиршества Хёнджину, по сути, перепадало немного — две чертовы фотографии: спина в ванной и голый торс из зала. Но, разумеется, эти фотки Феликса он сохранил. Более того, Хёнджин смотрел их так часто, что они теперь ассоциировались у него с кофе, утренним душем и каждым гребаным вечерним стояком. Сам Хёнджин, за все два месяца, отправил Феликсу около сотни фотографий, и несколько видео. Хотя, если бы Феликс хотел, он бы мог спокойно сделать запись их видео звонков, где стонущий Хёнджин буквально умоляет его.        В общем, Хван Хёнджин был конкретно, бесповоротно, патологически озабочен этим парнем. Он не знал, кто тот вообще такой, как выглядит, где живет, и, если быть честным, ему было уже похуй — мозг давно сдал полномочия телу.        Единственное, что он знал наверняка — у него были светлые волосы. Крашенные, конечно, но сделанные со вкусом: блонд был ровный, мягкий, а не этот дешевый куриный желток, который иногда лепят в салонах за тысячу вон.       Феликс был не то чтобы крупным, просто идеально собранным — каждый мускул будто создан для того, чтобы Хёнджин терял остатки самоуважения. И да, он терял. Потому что каждый раз, когда тот появлялся на экране, Хёнджин превращался в зависимого идиота, который готов был продать душу, лишь бы увидеть, как снова соскальзывает халат с этого гребаного, идеального тела.       — Эй, — его отвлекли от пускания слюней на образ какого-то рандомного красавчика, — через пару минут сваливаем.       Голос принадлежал Ли Минхо — вечному мозгу этой операции под названием «бесполезные, но ахуенно уверенные в себе». По правую руку расположился Ян Чонин, который смеялся, будто ему платят за децибел, а чуть дальше — Ким Сынмин, местный король пассивной агрессии и фраз, после которых хотелось умереть. В универе их звали просто: «язвительная четверка». И, честно говоря, это было, блять, максимально справедливо. Квартет и правда обладал сучьим характером, кошмаря всех, кто попадался под горячую руку, а особенно тех, кто осмеливался смотреть Минхо в глаза дольше трех секунд.       Но в поле зрения самого Минхо уже пару месяцев как был только один — Ёнбок. Тихий тип, ходивший исключительно в оверсайз толстовках, в вечных очках и дурацкой шапке, которая, казалось, приросла к башке. Чонин уверял, что тот однажды обесцветился в какой-то убогой парикмахерской, и теперь просто скрывает последствия неудачного окрашивания. Сынмин, наоборот, был уверен, что Ёнбок из богатой семьи, потому что все преподы перед ним буквально расстилали ковер, лишь бы тот не морщил свой правильный нос.       Хёнджин же считал, что никакой он не золотой мальчик, просто пиздец как умеет подлизываться. И, по большому счету, ему на Ли Ёнбока было кристально похуй.        — Я сейчас сдохну от скуки, — простонал Чонин, опустив голову на парту. — Сколько можно ждать этого гения науки?       Ли Ёнбок, хоть и был младше всех их на год, учился на курс старше, состоял в каком-то там объединении науки и именно поэтому заявлялся на лекции и нес всякую умную хрень, которую никто не понимал.        — Серьезно, если он опять начнет со своей фразочки «в ходе исследования мной было выявлено», я выйду и брошу в него проектором, — добавил Сынмин, щелкнув жвачкой.       — Потрясающая стратегия, — Минхо лениво потянулся.       Хёнджин сидел рядом, ему вообще насрать на происходящее. Он все еще летал в своих мыслях. Мысль, кстати, у него была всего одна — Феликс. Тот обещал позвонить вечером, обещал, что они как обычно поиграют. Ну как, Феликс будет сидеть в своем халате и писать всякие грязные фразы, а Хёнджина расплющит на кровати с членом в руках и с пробкой в заднице.       — Вот завидую, — Минхо резко закинул руку на плечо Хёнджина. — Сидит, переписывается с каким-то маньяком и лыбиться во все тридцать два.       Хёнджин просто скинул руку друга, бурча что-то себе под нос.        — Эй, Хван, — обиженно протянул Чонин. — Ты как начал общаться с этим странным секси-типом, про нас вообще забыл напрочь.       Ничего Хёнджин не забыл. Подумаешь. Может у него просто такая эра — пик сексуальной активности со своей рукой и ежедневная дрочка на парня без лица.        Когда время стукнуло ровно десять утра, все начали собираться. Однако препод громко покашлял, и тут же повернулся к двери, улыбаясь. Этот старый хрен мог улыбаться только одному студенту, других он на дух не переносил.        И вот он — Ёнбок. С папкой, с очками, в очередной оверсайз толстовке. Невинный, скромный, но при этом настолько раздражающе уверенный в себе, что Хёнджину захотелось одновременно выдохнуть и стукнуться лбом о парту.       — О, святой PowerPoint, он явился, — театрально прошептал Чонин. — Несите свечи.       — Несите гроб, — поправил Минхо. — Он сейчас откроет рот, и преподаватель забудет, что помимо него в аудитории еще сто человек на потоке.        Ёнбок поднял взгляд и вежливо кивнул аудитории, параллельно поправляя очки.        — Все, — подытожил Минхо с тяжелым вздохом, — давайте помолимся, чтобы его слайды зависли.       И будто в ответ на их молитву, ноутбук Ёнбока действительно завис. Но вместо того чтобы растеряться, тот просто спокойно поправил очки еще раз и сказал:       — Ничего, подождите минутку. Я все подготовил.       Единственное, что Хёнджин мог вынести в Ли Ёнбоке — это его голос. Не просто приятный, а какой-то преступно низкий, с тембром, который вибрировал где-то в позвоночнике, и легкой, раздражающе сексуальной хрипотцой. Если бы этот идиот вдруг решил зарабатывать сексом по телефону, половина Сеула осталась бы без сбережений. Он поймал себя на мысли, что слушает не слова, а сам звук, и от этого стало так мерзко, что он машинально хлопнул себя по щекам, как будто мог вышибить из головы эту ерунду.       Нет, все, стоп. Ему срочно нужен Феликс, иначе он рискует начать находить в Ёнбоке что-то привлекательное. А это уже катастрофа, потому что Ли Ёнбок был его личным антисексом, антиподом, антивсего.       — Да, блять, — выдохнул Чонин в ответ на реплику Ёнбока, — именно этого мы и боялись.       — Он реально принес папку, — сказал Сынмин и уткнулся лбом в стол. — Кто вообще пользуется бумагой в двадцать первом веке?       — Ёнбок, наверное, думает, что он в Гарварде, — протянул Чонин. — Только без стипендии и без харизмы.       Минхо громко фыркнул, чавкнув жвачкой так выразительно, будто хотел этим звуком ударить. Его уже бесило, что кто-то отнимает у них священные минуты перерыва, пока Хёнджин снова и снова обновлял чат, словно от этого Феликс должен был чудесным образом материализоваться в сети. Когда он, наконец, убедился, что тот был онлайн пять минут назад, взгляд его потух, а палец с обреченным вздохом ткнул по кнопке блокировки экрана.       В этот момент Ёнбок бодро шагнул к проектору, с уверенностью человека, у которого все под контролем, и включил презентацию. На экране мигнул заголовок: «Влияние кофактора на активность фермента». Белый фон резал глаза, три разных шрифта дрались между собой за внимание, а кислотно-зеленый заголовок добил всех присутствующих окончательно. Это было не исследование, а эстетическая катастрофа.       — О, блять, мои глаза, — прошептал Сынмин, прикрываясь ладонью. — Он что, делал это в Paint?       — Не в Paint, — поправил Минхо, — а в аду.       Хёнджин сидел сбоку, откинувшись на спинку стула и без интереса рисовал какие-то каракули на графическом планшете. Вся эта лекция ему была до звезды. Ёнбок, ферменты, кофакторы — хоть бы метеорит ебнул по зданию, было бы интереснее.       — Итак, — начал Ёнбок, голосом, полным академического энтузиазма, — если рассматривать кинетическую модель реакции…       — Если рассматривать мое желание умереть, — шепнул Чонин. — Оно растет прямо пропорционально количеству его слайдов.       Ёнбок между тем продолжал, оживленно жестикулируя, будто кто-то реально его слушал. На экране мелькали формулы, графики, таблицы — все, что могло мгновенно убить даже здоровую психику.       — Господи, — простонал Минхо, — если он еще раз скажет слово фермент, я клянусь, что вылью в столовке на него суп.       Хёнджин лениво поднял глаза от планшета, только чтобы убедиться, что доклад все еще продолжается, и тут же снова отвлекся.        Когда презентация наконец закончилась, аудитория синхронно выдохнула, будто все участвовали в групповом марафоне по выживанию. Преподаватель похвалил Ёнбока за ответственный подход, а тот вежливо поклонился.       Минхо шепнул:       — Ну все, ребята, поздравляю, мы это пережили. Теперь можно жить дальше.       — Серьезно, — добавил Сынмин, потягиваясь, — я, наверное, даже детей назову в честь него. Чтобы не забывать, что хуже не бывает.       Хёнджин заблокировал планшет, еще раз проверил чат с Феликсом и первым направился к выходу.       — Пошлите, я умираю с голода, — бросил он через плечо, и вся компания дружно рванула за ним.

***

      В столовой стоял привычный шум — ложки гремели о тарелки, кто-то громко спорил у стойки с супами, пахло жареным рисом и чем-то сладким, что называли «компотом». Минхо, Сынмин, Чонин и Хёнджин с подносами наготове шли вдоль рядов, пока взгляд Минхо не упал на знакомую фигуру у окна.       — О, смотрите, наш местный призрак, — протянул он, кивая на Ёнбока, сидевшего один за дальним столом.        — Он вообще когда-нибудь с кем-нибудь разговаривает? — хмыкнул Сынмин. — Я думал, он просто материализуется на парах и потом исчезает.       — Тише, — усмехнулся Минхо. — Сейчас проверим, живой ли он вообще.       Компания дружно подсела к нему за стол. Ёнбок поднял глаза от книги, моргнул — без удивления, без радости, будто они просто часть интерьера.       — Не против, если присядем? — спросил Минхо, уже усаживаясь, не дожидаясь ответа. — А то скучно как-то обедать без морального ориентира группы.       Сынмин прыснул, Чонин добавил:       — Он даже ест тихо, как будто боится шуметь вилкой.       Ёнбок медленно закрыл книгу, закладка осталась аккуратно на месте.       — Вы закончили? — спросил он спокойно, без тени раздражения.       — Нет, — ухмыльнулся Минхо. — Мы только начали. Просто интересно, каково это — быть настолько... незаметным. Серьезно, ты ведь можешь неделю не появляться, и никто не поймет, что тебя нет. Даже система, наверное, не заметит.       Сынмин прыснул снова, но замер, когда Ёнбок чуть склонил голову набок и спокойно ответил:       — А тебе, наверное, тяжело, когда тебя замечают только потому, что ты громкий?       Минхо моргнул.       — Чего?       Ёнбок все тем же тоном, без повышения голоса:       — Просто интересно. Некоторые люди думают, что харизма и шум — это одно и то же. Ты же из таких, да? Стоит тебе замолчать, и все вдруг понимают, что сказать тебе нечего.       Сынмин тихо выдохнул:       — Ого…       Минхо сжал кулак, наклонился чуть ближе:       — Повтори, если не боишься.       — Зачем? — спокойно ответил Ёнбок. — Ты и так услышал.       В воздухе повисло натянутое молчание. Все ждали, что Минхо сорвется, но вместо этого заговорил Хёнджин — тихо, лениво, не глядя ни на кого.       — Минхо, — сказал он, — не трать силы. Он просто из тех, кто путает хладнокровие с достоинством. Думает, если молчит — значит, выше остальных. А на деле просто боится, что никто не станет слушать.       Он наконец поднял взгляд на Ёнбока. В глазах не было ни злости, ни интереса — только холодная скука.       — Я прав, да? Или ты просто так убедил себя, что быть невидимкой — это выбор?       Сынмин отвел глаза, Чонин сжал губы, чтобы не выдать реакцию. Минхо довольно усмехнулся.       Ёнбок смотрел прямо на Хёнджина — спокойно, слишком долго, будто видел его насквозь. И когда Хёнджин откинулся на спинку стула, демонстративно прервав зрительный контакт, Ёнбок вдруг едва заметно улыбнулся, а Хёнджину впервые за весь день захотелось куда-то уйти.       Минхо резко встал — стул со скрипом отъехал назад, поднос громко стукнулся о край стола.       — Слушай, — выплюнул он, — если ты думаешь, что твоя тишина делает тебя интересным, ты просто скучный. Настолько скучный, что тебя даже унижать неинтересно.       Он развернулся и пошел прочь, даже не взглянув назад. Сынмин и Чонин переглянулись, пожали плечами и, не придумав ничего лучше, последовали за ним.       Ёнбок остался сидеть один — спокойно, с тем самым странным достоинством, будто все это его не касалось.       Хёнджин поднялся последним. Секунду стоял, глядя на него сверху вниз, с каким-то ленивым презрением, и тихо сказал:       — Тебе бы харизмы, Ёнбок. Хотя бы немного.       Он не стал ждать ответа — просто развернулся и вышел.

***

      Через десять минут Хёнджин сидел в пустом коридоре, пролистывая новости, жуя булочку с автомата и запивая все это клубничным молоком. Мысли не держались, его полноценный углеводный обед прервала вибрация телефона. fe.lix: я тебе заказал кое-что, позвоню в 21:00, будь готов.       У него перехватило дыхание. Вот просто — щелк. Как будто мир на секунду стал резче, а все вокруг потеряло фокус.       Хёнджин почувствовал, как в нем, будто на автомате, просыпается та теплая, болезненно приятная зависимость. Сексуальное нетерпение, нервная радость, смешанная с чем-то почти детским.         Он даже не успел подумать, пальцы уже набирали ответ.

hyun.jin: 

что именно ты заказал?

и почему у меня от твоих сообщений сердце скачет, как у идиота?

      Пауза. Экран мигнул. fe.lix: секрет)       Хёнджин закрыл глаза, вдавил телефон в ладонь, будто хотел заглушить этот глупый, нервный смех, который пробивался из груди. Он чувствовал себя зависимым. Феликс стал его привычкой — самой грязной и самой любимой.

***

      Хёнджин домой бежал. Через двор, через переход, не чувствуя ни ветра, ни холода. Сердце стучало в висках так, будто он несся на свидание, хотя… ну, по сути, да.       К подъезду подлетел запыхавшийся, выругался под нос, пока возился с ключами, открывая свою квартиру. И вдруг заметил у двери небольшую коробку. На ней был его адрес, ровный почерк, и в углу — короткая подпись: felix.       Он замер.       Потом медленно поднял коробку, и быстро захлопнул за собой дверь. Феликс часто отправлял ему «подарки». Будь это безобидная доставка готовой еды или съедобная смазка с каким-нибудь ментолом.        Квартира у Хван Хёнджина была простая — почти до аскетизма. Светлые стены, серый диван, стопка книг на подоконнике, которые он никогда не прочитает, аккуратная кухонная стойка с двумя чашками, всегда одинаковыми. На стене — одно фото: море, снятое им очень давно. Ни лишних деталей, ни беспорядка. Все слишком ровно, слишком аккуратно, как сам Хёнджин, когда не хотел, чтобы кто-то заглядывал внутрь.       Он поставил коробку на кровать, сел рядом, потом, немного подумав, лег прямо в джинсах, не разуваясь. Затаил дыхание и открыл крышку.       …и застыл.       Несколько секунд просто смотрел внутрь, не веря глазам. Потом шумно выдохнул, закрыл коробку обратно, снова открыл — проверил, вдруг показалось.       Нет. Не показалось.       — Ох ты, блять, — только и выдохнул он, прижав ладонь к лицу. — Феликс, ты гребаный извращенец.       Щеки вспыхнули, уши горели, а смешок, нервный и короткий, вырвался сам собой.        Внутри лежал резиновый член. Пиздец какой большой.        Пальцы дрогнули, он резко вдохнул — и в тот же миг телефон вспыхнул уведомлением. fe.lix: ты плохо себя вел сегодня. я не планировал такого времяпровождения изначально.  ))

***

      Время до 21:00 тянулось невыносимо долго. Хёнджин успел переделать абсолютно все дела, сходил в душ, убрался в той части квартиры, которую будет видно по видеосвязи. На остальную часть без слез не взглянешь.        На нем была обычная белая футболка и черные шорты, сквозь которые выпирал возбужденный член. Феликс еще даже не позвонил, а Хёнджин уже был готов. К тому же анальная пробка все еще была внутри. Он еще раз посмотрел в сторону коробочки и сглотнул.        Звук входящего звонка заставил Хёнджина вздрогнуть так, будто его застукали за чем-то грязным. Он едва не скинул ноутбук с кровати, потом пару раз выдохнул, пытаясь вернуть себе видимость контроля, и все-таки принял вызов. Девять ноль-ноль, ровно по графику — Феликс, в отличие от Хёнджина, был до ужаса пунктуальным.       И как только экран ожил, Хёнджин понял, что к контролю можно даже не пытаться вернуться. Чертов шелковый халат снова был завязан кое-как, пояс болтался где-то на бедрах, а вся верхняя часть тела — чистое искушение, будто вырезанная из журнала для грешников. Пресс — будто кто-то специально создал его, чтобы мучить слабовольных. Хотелось просто приложиться лицом к этой груди, вдохнуть, утонуть в запахе, и чтоб хоть кто-то имел совесть не выдергивать обратно в реальность.       Феликс, наверняка, пах чем-то дорогим — каким-нибудь ебаным Maison Francis Kurkdjian, от которого кружится голова и падает самооценка. А его собственный Dior Sauvage, купленный после трех месяцев экономии и отказа от доставок, теперь казался просто освежителем воздуха из туалета. fe.lix:  малыш, ты чего завис?       Звук уведомления разбил тишину, как пинок под дых. Хёнджин моргнул, будто его выдернули из сна, и поспешно выпрямился, стараясь не показать, что все это время просто пялился.       — Привет, — выдохнул он, сипло, будто неделю пил соджу и курил на голодный желудок.        Взгляд же упрямо не слушался: скользил вверх, по ключицам, по шее, застревая на кадыке, который двигался, когда Феликс пил воду. Господи, даже его кадык сексуальнее, чем вся личная жизнь Хёнджина.       Хёнджин сильнее сжал ноги и зажмурился, член уже откровенно говоря ныл от возбуждения весь чертов день, а ощутить в себе хотя бы что-нибудь было просто необходимо. fe.lix: по твоему лицо вижу, что ты весь день терпел. ляг на спину, отложи ноутбук в правую сторону и возьми то, что я тебе заказал.       Хёнджин сглотнул так шумно, что, кажется, сам себя смутил. Конечно, противиться он не собирался — ну кто в здравом уме будет спорить с человеком, у которого пресс, будто выточен из греха, а голос в голове звучит как порнографический ASMR, только лучше.        На самом деле, Хёнджин бы все отдал, чтобы Феликс хоть раз сказал это вслух, не в чате — чтобы приказы лились прямо в уши, а дыхание било в губы, заставляя его кончить быстрее, чем ноутбук успеет перейти в режим сна. Но Феликс, сука, был молчуном: не говорил, не стонал, только писал свои короткие, идеально выверенные фразы и светил торсом, как будто специально решил проверить, сколько нервных клеток Хёнджина выдержат очередную дозу похоти.       — Ты ведь в курсе, что это, — протянул Хёнджин, махая резиновым членом в воздухе, — в меня не влезет. fe.lix: я просил тебя подготовиться. ты сделал это?       Он мог бы соврать. Мог бы сделать вид, что не успел, но нет, его организм давно жил по внутреннему расписанию Феликса, и, конечно, все было сделано — чисто, вылизано, смазка наготове, совесть на паузе. Просто хотелось немного поиграть.       — Нет, — промурлыкал он с ленивой наглостью, как кот, который знает, что его все равно не выгонят с кровати. Опустил глаза, виновато, но нарочно, потом медленно поднял их, чуть прикусывая губу. — Ты ведь поможешь мне?       Он видел, как у Феликса дернулся кадык, как тот тяжело сглотнул, будто у него в горле застрял целый ад моральных принципов. Рука легла на подбородок, камера чуть сместилась — и теперь Хёнджин мог рассмотреть все: губы, такие мягкие, будто специально придуманные для грязных мыслей, легкое движение плеч, когда тот глубже дышал.       Низ живота уже тянуло так, будто внутри поселился чертовский магнит, реагирующий на каждое движение Феликса. Господи, какие же у него были губы — пухлая верхняя, аккуратная нижняя, идеальный контур, словно их рисовал художник, у которого закончились модели, и он просто решил: «ладно, нарисую своего бога».       Хёнджин уже не знал, чего хочет больше — чтобы Феликс наконец-то заговорил или чтобы заткнул его этими губами. fe.lix: помогу. возьми смазку и выдави ее на пальцы.       Хёнджин рванул к шкафу, схватив флакон, он за кадром вытащил анальную пробку, глухо застонав в сжавшуюся ладонь. Если бы Феликс увидел это... он бы сразу понял, что его Хёнджин уже давно готов, распаложен и жаждет наполнения, как последняя шлюха.       Он вернулся в кадр, зажав тюбик в дрожащих пальцах. fe.lix: мой хороший мальчик.       От этого «мой» у Хёнджина подкосились ноги. Он тут же представил, как стоит на коленях, а Феликс, гладя его по голове, говорит эти слова, пока тот пытается принять в рот весь его член, давясь слюной и слезами. fe.lix: ложись на живот.  подними свою попку для меня.  выше, малыш.  а теперь погладь себя, представляя, что это я.        Хёнджин, покорный, зажмурился, выполняя приказ. Его собственное прикосновение было жалкой пародией, но он так жаждал ласк, что легко представил пальцы Феликса, скользящие по его напряженному колечку. Забывшись, он протолкнул подушечку пальца внутрь, и с его губ сорвался предательский, влажный стон. fe.lix: ах, какой же ты нетерпеливый. я еще не говорил, что можно было проникать внутрь.        Хёнджин лежал с одним пальцем внутри, а на экране сиял пресс его бога, и эта его чертова, всепонимающая ухмылка. Он чувствовал себя унизительно, порочно и так, черт возьми, возбужденно, что готов был расплавиться. fe.lix: а теперь введи палец полностью, до самого основания.  хочу видеть, как твое личико исказится, когда ты почувствуешь это.       Хёнджин сдавленно выдохнул, повинуясь, и полностью погрузил палец, согнув его в поисках той самой точки. Тело выгнулось в судороге наслаждения, хриплый вопль вырвался из его горла, а свободная рука впилась в простыню, пытаясь найти хоть какую-то опору. fe.lix: боже, как я обожаю твои стоны. продолжай.  двигай только пальцами. я вижу, как твоя рука тянется к члену.       Хёнджин окончательно потерял берега. Комната плыла, его тяжелое, сопящее дыхание, неприличные, мокрые звуки и этот проклятый ноутбук, который был единственной связью с тем, кого он так отчаянно желал. Он хотел, чтобы Феликс был здесь. Хотел чувствовать его вес, его запах, его настоящий, пульсирующий член внутри вместо пальцев.        — Пожалуйста, — простонал он, глотая воздух. — Я так хочу тебя... Когда мы уже встретимся? Я сойду с ума. fe.lix: раз ты способен говорить, то значит готов?  возьми резиновый член, Хёнджин.       Хёнджину стало обидно, что его проигнорировали. Феликс никогда не отвечал на вопрос, когда они встретятся в живую, только давал неоднозначные намеки, не более.        Хёнджин с раздражением втянул воздух и сжал зубы. fe.lix: я не вижу, чтобы ты делал то, что я сказал.  раздражение в твоем вздохе было таким сладким.  тебе хочется взбунтоваться?  попробуй.       Хёнджин замер, его сердце бешено заколотилось в груди. Он снова был на крючке, всего парой слов. fe.lix: резиновый член.  в руки.  сейчас. Не заставляй меня повторять.       С неохотой, но с уже нарастающим внутри трепетом, Хёнджин потянулся к игрушке. fe.lix: хороший мальчик.  теперь смажь его.  обильно.  я хочу слышать каждый мокрый звук, когда ты будешь его в себя вводить.       Хёнджин, покорный, нанес лубрикант на холодный силикон, его пальцы дрожали. fe.lix: не торопись, просто кончиком, введи всего на пару сантиметров и замри.       Он послушно сделал это, тихо постанывая, невыносимое ожидание сводило с ума. fe.lix: вот так.  а теперь скажи мне, чей ты мальчик?       Хёнджин, сжимая веки, прошептал в тишину комнаты:        — Твой. fe.lix: не слышу.       — Твой, — выдохнул Хёнджин, вводя игрушку в себя глубже, и стон сорвался с его губ сам собой. fe.lix: правильно.  мой послушный, отчаянный мальчик, который трахает себя резиновым членом, потому что я так велю.  а знаешь, что будет, когда мы встретимся?       Хёнджин замер, прекратив движения, вся его сущность сосредоточилась на экране. fe.lix: я привяжу тебя к кровати.  твои запястья, твои лодыжки. ты не сможешь пошевелиться, а я буду часами мучить твой рот.  ты будешь плакать, умолять, а я буду просто смотреть на тебя и улыбаться.  ты кончишь, просто от того, что я прикасаюсь к тебе пальцами.  без проникновения, только от моего взгляда и прикосновений.  ты этого хочешь?       — Да... пожалуйста... — хрипло простонал Хёнджин, его рука снова задвигалась в бешеном ритме. fe.lix: тогда кончай.  сейчас.  без права прикасаться к себе, только этой игрушкой внутри.  сделай это.       Приказ, отданный низким, властным тоном, который он слышал лишь в своей голове, сработал как спусковой крючок. Хёнджин с криком выгнулся, волна удовольствия накрыла его с головой, оставив дрожащим и беспомощным на мокрой простыне. Он лежал, тяжело дыша, в глазах стояли слезы.       Ноутбук пикнул. Хёнджин слабым движением пальца открыл чат на полный экран, ожидая очередной команды. fe.lix: вот и все, малыш.  ты был таким хорошим для меня, таким прекрасным. теперь аккуратно вытащи игрушку, хорошо?        С трудом заставляя послушные мышцы работать, Хёнджин выполнил просьбу. fe.lix: у тебя есть салфетки на тумбочке? вытрись аккуратно, ты сейчас очень чувствительный.       Дрожащей рукой Хёнджин потянулся за упаковкой влажных салфеток. Прохладная ткань приятно освежила разгоряченную кожу. Он не заметил, как Феликс отключился. В голове, где бушевала отборнейшая порнография, наступило подобие мыслительного процесса.       Пять минут назад Феликс владел им абсолютно, безраздельно, а теперь писал такое. Контраст сводил с ума больше, чем самые грязные приказы. Это была какая-то изощренная психологическая пытка, на которую Хёнджин подписывался с восторгом и трепетом. Его будто разбили в дребезги, а потом принялись аккуратно, по кусочку, собирать обратно кончиками пальцев. И от этой мнимой заботы по коже бежали мурашки, а в животе горячий комок благодарности и новой зависимости сжимался еще туже.       Да, он был озабочен им. Всей этой игрой, этой сменой ролей — от беспристрастного тирана до трепетного любовника. Это доказывало, что Феликс не просто использовал его как анонимную игрушку, он видел его. Видел всю эту дрожь, эту отдачу, эту жалкую и прекрасную размазанность на простынях. И это осознание заставляло сердце биться чаще, чем любая перспектива быть привязанным к кровати.       Хёнджин уткнулся лицом в подушку, сглотнув комок в горле. Он был его. Полностью. И самое страшное, что в этой мысли не было ни капли страха. Одно сплошное, отчаянное желание.       Спустя полчаса после того, как экран погас и Хёнджин почти провалился в сон, в комнате снова раздался звук уведомления. Он даже не шелохнулся — мозг автоматически решил, что это Чонин, который, как всегда, прислал в общий чат очередное тупое видео с котами сгенерированными в искусственном интеллекте. Хёнджин уже привык игнорировать подобное. После разговоров с Феликсом в голове вообще не оставалось места ни для кого — ни для друзей, ни для мыслей, ни, честно говоря, для здравого смысла.       Но уведомление не отставало, мигало в темноте, раздражая боковым зрением. С нехотью, с тяжелым вздохом и уже почти злостью на себя, Хёнджин потянулся к телефону. И, конечно, мгновенно протрезвел. fe.lix: давай встретимся. в субботу.       Он секунд десять тупо смотрел на экран, будто пытался поймать подвох. Но нет — все было слишком просто, слишком спокойно, слишком… реально.       — Блять, — выдохнул он, вслух, потому что иначе не получалось. Сердце в груди прыгало, как будто у него экзамен по всему сразу — по морали, по самообладанию и по искусству не обосраться от волнения.       Пальцы дрожали, когда он наконец ответил:

hynjinnn: ты серьезно?

      Ответ пришел почти сразу, как будто тот ждал. fe.lix: абсолютно. адрес отправлю чуть позже. сладких снов, малыш.       Хёнджин уставился на последнюю строчку и понял, что сна теперь не будет вообще. Ну какой, к черту, сон, когда в субботу он должен встретиться с человеком, из-за которого его бедная психика живет на пределе допустимого возбуждения уже два месяц?       Он прикрыл лицо подушкой, и простонал. В голове крутилось одно: блять, он реально существующий человек, не фантом, не хентай-галлюцинация, а живой, теплый, с этим голосом, который я даже не слышал, и телом, которое хочу целиком.       Суббота казалась одновременно слишком близкой и катастрофически далекой. Хёнджин уже знал, что до нее доживет исключительно на силе воли и дрожащем желании увидеть, как Феликс выглядит вне экрана — без пикселей, без халата, который он теперь ненавидел и боготворил одновременно.

***

      Всю неделю до субботы Хван Хёнджин жил, как на раскаленных углях. Он просыпался с мыслью о Феликсе, засыпал с ней же, и если бы кто-то заглянул в его голову, то увидел бы там один сплошной Феликс-хаос.       Готовиться он начал заранее, с той самой серьезностью, с какой некоторые готовятся к госэкзамену. Купил новый, на минуточку, парфюмированный гель для душа с ароматом черничного йогурта. Пахло, как будто ты случайно упал в химозный десерт, но аромат держался долго, а вдруг Феликсу понравятся сладкие нотки. Хёнджин, конечно, не собирался нюхать себя весь вечер, но пусть уж тело благоухает, мало ли.       Он обновил нижнее белье — черное, обтягивающее. А потом еще и решился на интимную депиляцию. Никогда, блять, в жизни туда не ходил, но решил. Через сорок минут боли и стыда, Хёнджин поклялся, что больше не будет так страдать ради кого-то. Разве что ради Феликса. Если тот скажет иди — побежит, даже со слезами на глазах.       Короче, Хван Хёнджин решил ебашить по всем фронтам. Хотел быть идеальным. Хотел, чтобы у Феликса отвисла челюсть и пропала вся выдержка. И, конечно, его преследовал страх — а вдруг он ему не понравится?  Хёнджин, конечно, знал, что он чертовски хорош — универ давно разделился на тех, кто хотел его, и тех, кто ему завидовал, — но даже с этим, внутри сидел маленький параноик.       Феликс был богат, это Хёнджин понял давно. Любая еда, которую тот присылал, стоила, как половина его месячной стипендии. Все игрушки, что появлялись у него, были из каких-то супердорогих материалов. Хёнджин потом гуглил, сравнивал и думал: спасибо тебе, Феликс, за заботу о моей заднице. В прямом и переносном смысле.        И вот, когда Феликс наконец скинул адрес — Four Seasons Hotel Seoul, Хёнджин чуть не выронил телефон. Он даже открыл сайт, глянул цены и посидел минут пять в тишине.        Поэтому, когда он шел по коридорам отеля, то чувствовал себя так, будто одновременно идет на казнь, на свидание и на кастинг в порнофильм, где его роль уже давно прописана. В руке — телефон с сообщением от Феликса, в голове — оркестр паники, похоти и легкой тошноты.       Мрамор блестел, люстры светили, ковер под ногами был таким мягким, что это чувствовалось даже через кроссовки. Каждая дверь выглядела как портал в чью-то богатую жизнь, и Хёнджин шел по этому лабиринту, как пафосный нищий.       Он пару раз чуть не свернул не туда — благо, на дверях висели номера, а на его экране горело сообщение: fe.lix: номер 809. не опаздывай, малыш.        От этого обращения у него внутри снова все сжалось и одновременно захотело расплавиться. Хёнджин поймал свое отражение в зеркале у лифта — волосы идеально лежат, губы блестят, глаза тревожно сияют. Повернулся в профиль — норм. Прямо — вроде даже сексуальный.        Он дошел до восьмого этажа. Коридор был длинный, как моральный кодекс, который он уже давно нарушил. Из-за тихой музыки и запаха свежего льна все казалось нереальным, как будто он во сне, где все красиво, дорого, и за каждым углом может стоять человек, ради которого он неделями дрочил, мечтая услышать хоть одно живое малыш.       С каждым шагом сердце било так, будто хочет выбить себе отдельный номер. Он почти дошел, остановился у двери 809, сделал вдох, потом еще один, потом — выдохнул.       Дверь была приоткрыта, внутри — полумрак, только два светильника у кровати разливали теплый медовый свет, а панорамные окна впускали в комнату отблески ночного города. Все сверкало, переливалось, отражалось о ковер — роскошь, блеск, дорогой запах, от которого хотелось одновременно раздеться и извиниться за свой социальный статус. Но Хёнджин видел только его.       У окон стояла фигура — расслабленная, руки в карманах, костюм сидел как будто на нем его сшили. Ноги — длинные, стройные, греховно идеальные. Хёнджин автоматически сглотнул, а потом еще раз — вдруг первый глоток не справился с тем, насколько у него пересохло во рту.       Он представлял Феликса чуть выше, но плевать — с такой аурой вообще не до роста. Ему было достаточно одного взгляда, чтобы понять: этот человек способен трахнуть взглядом, словом и, если понадобится, просто присутствием.       Феликс стоял к нему спиной. Волосы, как он и думал, блонд, холодный и ухоженный. До плеч, с укладкой, на которую, по ощущениям, ушло несколько сотен тысяч вон. От него исходила та самая дорогая, недостижимая красота — которую нельзя было объяснить словами.       — Ну привет, малыш, — голос разрезал воздух.       Низкий, уверенный, Хёнджин знал этот голос, но обескураженный предвкушением, не обратил никакого внимания.        Феликс обернулся.       И Хёнджина, мать его, реально перекосило. В голове будто взорвали фейерверк, но вместо искр — ахуение. Он вцепился рукой в дверной косяк, иначе бы просто сел.       — Ты?.. — голос дрогнул, превратившись в жалобное и скулящее. — Ёнбок?