Ответ предателя

      Для неё всё произошло с пугающей, бюрократической чёткостью. Не было бури, не было ярости. Было лишь тихое, неумолимое исполнение приговора.       После его слов Тарн не стал даже смотреть на неё. Он активировал канал связи, и его голос, всего несколько минут назад звучавший для неё одним тоном, зазвучал другим — официальным, лишённым каких-либо личных нот, голосом командира ДПП, отчитывающегося перед вышестоящей инстанцией. — Говорит командир «Мирной Тирании». У меня находится объект, бывший сенатор Вонтра. Обвиняется в государственной измене, подтверждёном функционалистами. В соответствии с протоколом передаю её в распоряжение Высшего Совета для... их решения. Она буквально взмолилась и воззвала к нему. — Тарн... Ты можешь сделать что угодно но не надо делать этого. Подумай прежде чем что-то делать и хотя бы я прошу тебя о благоразумимости. Не о прощении сразу. Ты можешь понять если мы поговорим. Мы не будем договариваться. Я просто хочу поговорить и побыть с тобой до того, как это случится. Он посмотрел на неё и ответил: — Я бы хотел тебе поверить но после такого доверие ты не выстроишь никак. Я не автобот чтобы прощать предательство даже один раз. Даже на серьёзных основаниях. Но если ты хочешь то можешь рассказать мне что-то до того, как ты лишишься своей личности и эмоций. Если это твоя последняя воля, то я исполню её –почему бы нет? Но ты всё равно будешь наказана так как это мой долг перед десептиконами.              Он сказал: «Расскажи мне что-то». И в этих словах не было мягкости, лишь холодный, научный интерес коллекционера, наблюдающего за агонией редкого экспоната. Воздух в комнате стал густым и тяжёлым, как расплавленный свинец. Вонтра стояла, ощущая, как почва уходит из-под ног. Её мир сузился до его маски и звука его голоса, объявившего ей приговор. Но в его словах она ухватилась за последнюю соломинку — «я бы хотел тебе поверить». — Ты хочешь, чтобы я рассказала тебе что-то? Что я могу рассказать тебе, Тарн, чего ты не знаешь? Ты знаешь, что я лгала. Ты знаешь, что я предательница. Ты знаешь, чего я заслуживаю по твоим законам. Она делает шаг вперёд, её руки беспомощно сжаты. — Но ты не знаешь... как звучит твой голос, когда ты не командуешь, а просто говоришь. Ты не знаешь, как я ждала этих редких секунд, когда в твоих глазах не было фанатизма, а было... просто размышление. Ты не знаешь, как я ненавидела себя за то, что начала искать в тебе не палача, а... Она замолкает, слова застревают в горле. Говорить — это всё равно что резать себя изнутри. — ...Я боялась стать Шоквейвом. Но сейчас... сейчас я понимаю, что есть вещи страшнее. Быть отданной тобой им — вот настоящая пытка. Они отнимут мои эмоции, но они уже отняли у меня всё, что имело значение. Они отняли тебя. Или... или та иллюзия тебя, которую я создала в своём безумии. Она смотрит на него, уже честно испуганно, с виной и досадой во взгляде. — Вот моя последняя воля, командир. Услышь её. Я не прошу о прощении. Я признаюсь. Я люблю тебя. Этой больной, испорченной, недостойной любовью, которая родилась в страхе и выросла в лжи. И теперь она умрёт в молчании. И когда они сотрут меня, единственное, что, может быть, останется... это смутная тень этой боли. И мне жаль, что это всё, что я могу оставить после себя. Он решил не менять своего решения. Он хотел, но не может. Вместо этого он подошёл к ней и посмотрел уже без обвинения и жестокости. — Твоя воля... услышана, — он говорит тихо, не как командир, а так, как говорил в той самой тёмной комнате. — И твоя боль... — он на мгновение замолкает, — ...останется со мной. Как напоминание. Обещаю, они не получат удовольствия от процесса. Он остался с ней сидеть до прибытия двух десептиконов из Совета и когда её забрали он лишь мрачно посмотрел ей вслед. Вонтра шла, теперь уже уверенно. Нет смысла трястись от того что скоро неминуемо случится. И оставшись в камере она всё ещё невольно думала о нём. Когда её повели туда, где всё должно произойти она тихо подчинилась, стараясь не обращать внимания на жуткую и холодную атмосферу, где на неё смотрели как на бракованный товар. Хотя ей говорили, что после с неё снимут обвинения, она будет свободна и начёт жизнь с чистого листа, но без своей памяти. Вонтра хотела найти в этом хоть какой-то плюс но единственный плюс в том, что когда это закончится то она уже не будет чувствовать ничего и значит ей не будет плохо. Сначала было вторжение в её суть, а потом медленное, систематическое стирание памяти и личных качеств. Она во время этого ощущала, как она забывает всё что было. Воспоминания о первых днях в Совете стирались, о последующих тоже, пока не перешли к воспоминаниям о встрече с Тарном. И вспоминая, как она сидела с ним до этого в последний раз она улыбнулась. Едва заметно, а потом отключилась. И проснулась она уже с другим видом. Она была обезличена и её окрас сменился на более тёмный. Она теперь сама носила маску, но не по своей воле. И ей дали новое имя – Хайден.       А Тарн у себя на "Мирной Тирании" стоял, повернувшись лицом к своим, сняв маску и сказал. Тщательно, с расстановкой выбирая слова, обратившись к Вонтре, которую он уже не может увидеть. — Ты говорила, что только я тот, что может растопить твой лёд. Иногда если лёд не растопить приходится его раскалывать. Я надеюсь где-то всё равно, что это было хотя бы быстро. Я не хотел бы, Вонт, но ты меня заставила. Где бы ты не была... Живи себе дальше, без памяти и проблем. А я буду помнить и в этом будет вся проблема и моя правда. Пока я живу я останусь тем, кто помнил тебя прежней. Ты получила то, что многие не получили. Обычно я убивал и пытал своих жертв без прикрас и сомнений а ты решила перевернуть мой расклад и я не то что не пытал и не убил тебя, а ты наоборот. Ты сделала первое, но не второе для меня морально. Но где-то мой лёд внутри дал трещину и в этом твоя вина и победа. Ты довольна этим, Вонтра? Я например... Да.