Незапланированная симфония

Слово «позади» повисло в стерильном воздухе кабинета, словно ядовитый газ. Вадим медленно опустил телефон на стол. Звук от падения груза на бархатную поверхность прозвучал оглушительно громко в давящей тишине. «Позади». Он ожидал чего угодно. Истерики. Требований. Слёз. Даже молчаливой ненависти. Он был готов к борьбе, к обороне, к сложным переговорам. Он мысленно выстраивал стратегии, продумывал аргументы, взвешивал риски. Но не этого. Не этого ледяного, безжизненного тона. Не этой чудовищной, окончательной простоты. «Всё уже... позади». Его мозг отказывался воспринимать смысл. Он услышал лишь набор звуков, которые сначала не сложились в картину. Потом они сложились. И картина эта ударила его под дых с такой силой, что он физически согнулся, опершись локтями о стол и уткнув лоб в холодное стекло. Облегчения не было. Того самого, которого он, казалось бы, так жаждал всего несколько дней назад, того, ради чего он говорил свои подлые, неуверенные слова о «вероятности» и «личной жизни». Вместо него в груди разверзлась пустота. Глухая, чёрная, бездонная. Как если бы в его идеально обустроенном мире внезапно рухнула одна из несущих стен, и он остался стоять среди руин, оглушённый и не понимая, что произошло. Он представил себе это с болезненной, мучительной чёткостью. Белую клинику. Холодный блеск инструментов. Её, Ольгу, на столе. Её глаза, которые он видел такими живыми — то смеющимися на корпоративе, то полными ярости в его кабинете, — теперь пустые, остекленевшие от чужой боли. И... больше ничего. Просто... конец. «Мой ребёнок», — пронеслось в голове внезапно и с такой невероятной силой, что он аж кашлянул. Он даже не осознавал, что думал об этом именно так. Для него это было «проблемой», «следствием», «осложнением». Но никогда — «моим ребёнком». А теперь его не было. Он поднял голову. Его взгляд упал на планшет, где был открыт график молодёжного форума. На стену с дипломами и благодарностями. На дорогую ручку, подаренную ректором. Всё это — его карьера, его достижения, его безупречный путь — вдруг померкло, стало бутафорским, не имеющим никакой цены. Ради этого? Ради этого он... что он сделал? Он не подал ей руки. Не поддержал. Не сказал: «Стоп, давай подумаем вместе». Он намекнул, что она лгунья и интриганка. Он заставил её прийти к этому решению в одиночку. Он, 32-летний мужчина, проректор, испугался как мальчишка и спрятался за ширму карьеры и репутации. С волной осознания на него накатила такая волна стыда и отвращения к самому себе, что ему стало физически плохо. Он вскочил с кресла, подошёл к панорамному окну, упёрся ладонями в стекло. Город жил своей жизнью, мигал огнями, куда-то спешили люди. А он стоял в своей стеклянной клетке, раздавленный тяжестью одного-единственного слова. «Позади». Он представил, каково было ей звонить ему. Набирать номер человека, который оскорбил её, и говорить ему это. Холодным голосом. Без эмоций. Потому что все эмоции уже выжгло болью. Это был не звонок, это был акт отчаяния. Или приговор. Да, скорее приговор. Её ему. Вадим резко развернулся, схватил со стола дорогую хрустальную пепельницу (он не курил, но она была элементом статуса) и со всей силы швырнул её в стену. Хрусталь разлетелся с оглушительным, пронзительным звоном, осыпаясь на пол тысячами осколков. Он тяжело дышал, глядя на это месиво. Так же, как его иллюзии, его самодовольство, его ложное представление о себе, как о сильном и ответственном мужчине. Что он натворил? Он не спас свою карьеру. Он её опозорил в своих же глазах. Он не избавился от проблемы. Он уничтожил... часть себя. Часть, о которой даже не подозревал. Часть, которую, как он теперь с ужасом понимал, уже успел полюбить за те несколько секунд, что пролетели между осознанием её слов и леденящим душу финалом. Он опустился на колени среди осколков, не чувствуя боли. Он схватился за голову, пытаясь заглушить вой внутренней бури. — Прости, — прошептал он в тишину кабинета. — Ольга, прости... Но было поздно. Его прощение уже ничего не меняло. Ни для неё. Ни для того, кого больше не было. Он остался один. В своей идеальной, чистой, бездушной квартире. С грузом, который, он знал, будет давить на него всю оставшуюся жизнь. И с одним-единственным, выжженным в сознании словом. «Позади».

***

Прошло три дня. Семьдесят два часа, которые Вадим прожил, как в липком, кошмарном сне. Он приходил на работу, проводил совещания, подписывал документы, но всё это делал автоматом, а его сознание было заперто в одном и том же моменте — в том телефонном разговоре. Слова Ольги звучали в его ушах на повторе, и с каждым разом он слышал в них всё новые, всё более горькие оттенки — не только холод, но и боль, и разочарование, и тотальное опустошение. Он не мог есть. Не мог спать. При одной мысли о еде его желудок сжимался в спазме. А ночью, стоило закрыть глаза, он видел её. Не живую, яркую Ольгу, а ту, которой она была в его воображении сейчас — бледную, с пустыми глазами, покидающую клинику. Он пытался заглушить голос совести работой, но это не помогало. Он пытался злиться на неё — «сама приняла решение, не дала времени!», — но злость тут же оборачивалась против него самого. Это он не дал времени. Это он своим поведением подтолкнул её к самому радикальному выходу. На четвертый день он не выдержал. Он сидел в своём кабинете, уставившись в одну точку, и понимал, что сходит с ума. Ему нужно было поговорить с кем-то. Но с кем? Друзья? Коллеги? Они бы не поняли. Они видели бы только скандал, компромат, угрозу репутации. Ему нужен был человек, который смотрел бы глубже. И он вспомнил о Маргарите Павловне. Пожилой профессор, его бывший научный руководитель, мудрая, проницательная женщина, которая давно отошла от дел, но чьё мнение он до сих пор ценил. Она одна из немногих, кто мог говорить с ним не как с проректором, а как с человеком. Он набрал её номер, не дав себе времени передумать. — Вадим? — её голос, спокойный и немного хриплый, прозвучал как бальзам. — Какая неожиданность. Всё в порядке? — Маргарита Павловна, — его голос сломался. Он сглотнул. — Мне очень нужно с вами поговорить. Можно я приеду? Пауза. Она всё поняла. Без лишних слов. — Приезжай, милый. Чай заварю. *** Час спустя он сидел в её уютной, заставленной книгами и цветами гостиной, сжимая в руках фарфоровую чашку с горячим чаем. Запах старой бумаги, лаванды и печенья был таким далёким от его стерильного мира, что на мгновение ему показалось, что он перенёсся в другую реальность. — Ну, — мягко сказала Маргарита Павловна, усаживаясь напротив. — Выкладывай, что стряслось. По твоему лицу вижу — стряслось немало. И он выложил. Всё. С самого начала. Про корпоратив, про ту ночь, про её признание. Он не оправдывался, не искал себе смягчающих обстоятельств. Он говорил о своём страхе, о своей глупой, трусливой реакции, о своих подлых словах-уколах. И наконец, о том телефонном звонке. О её ледяном голосе и о том, что она сказала. — Я унизил её, — закончил он, и голос его снова дрогнул. Он смотрел не на Маргариту Павловну, а на пар, поднимающийся из чашки. — Я заставил её чувствовать себя грязной, лживой... одинокой. И она... она пошла и сделала это. Потому что я не оставил ей выбора. Он ждал упрёков. Нравоучений. Но Маргарита Павловна молчала. Потом тяжело вздохнула. — Вадим, Вадим... — покачала она головой. — Карьера, репутация... Всё это такая ерунда в сравнении с человеческими судьбами. Ты испугался. Это понятно. Но ты испугался не того. Он поднял на неё глаза. — Чего я должен был бояться? — Остаться одиноким, — просто сказала она. — Прожить жизнь в этой своей красивой, но пустой квартире. Понять в пятьдесят лет, что за всеми дипломами и должностями не осталось ничего настоящего. Ни семьи. Ни любви. Ни даже простой человеческой близости. Вот чего нужно было бояться. Её слова попали точно в цель. Именно это он и чувствовал сейчас — всепоглощающее, сокрушительное одиночество. — Что же мне теперь делать? — прошептал он, и в этом вопросе прозвучала вся его растерянность. — Как мне с этим жить? — Просить прощения уже бесполезно, — констатировала она. — Слова ничего не изменят. Сделанного не воротишь. Она помолчала, глядя на него поверх очков. — Но, возможно, всё не так однозначно. — Что вы имеете в виду? — в его голосе прозвучала слабая, почти неслышная надежда. — Ты говорил с ней сам? Видел её? Ты уверен на сто процентов, что она сказала тебе правду? Вадим замер. Эта мыснь не приходила ему в голову. Он был так ослеплён собственным шоком и чувством вины, что принял её слова за чистую монету. — Вы думаете, она... могла солгать? — он произнёс это шёпотом, боясь спугнуть зарождающуюся в груди искру. — Отчаяние и обида, — сказала Маргарита Павловна, — порой заставляют людей совершать странные поступки. Может, она солгала, чтобы причинить тебе боль, как ты причинил её ей. Чтобы разорвать все связи одним махом. Чтобы ты оставил её в покое. Вадим вскочил с кресла. Его сердце забилось с бешеной силой. Да. Это было похоже на Ольгу. На ту Ольгу, которую он видел в своём кабинете — гордую, яростную, не сломленную, а готовую дать сдачи. — Но... как проверить? — пробормотал он. — Я не могу просто подойти и спросить. — А зачем спрашивать? — мудро заметила старушка. — Если она солгала, твой вопрос снова загонит её в угол. Если нет... ну, тогда тебе уже ничего не поможет. Но если ты хочешь что-то исправить... начни с действий. Не со слов. — С каких действий? — Покажи ей, что ты изменился. Что ты понял. Что ты не трус. Не требуй ничего. Не дави. Просто... будь рядом. Если, конечно, она позволит. И будь готов к тому, что она может тебя послать подальше. Ты этого заслужил. Вадим стоял посреди комнаты, и в его голове, наконец, прояснилось. Давление в груди ослабло. Стыд никуда не делся, но к нему добавилась решимость. Слабый, едва теплящийся огонёк надежды. Он посмотрел на Маргариту Павловну. — Спасибо вам. Вы... вы бросили мне спасательный круг. — Я просто напомнила тебе, кто ты есть на самом деле, — улыбнулась она. — А теперь иди. И помни: репутация — это то, что думают о тебе другие. А характер — это то, кто ты есть. Не перепутай. Он вышел от неё другим человеком. Разбитым, виноватым, но больше не парализованным. У него появилась цель. Слабая, призрачная, почти невозможная. Но она была. Он сел в машину, но не завёл мотор. Он достал телефон и снова посмотрел на её номер. Он не будет звонить. Не сейчас. Но он найдёт способ. Он должен найти способ показать ей, что он не тот подлец, каким себя проявил. Что он готов быть... отцом. И, возможно, чем-то большим. Впервые за эти дни он почувствовал не боль и не отчаяние, а что-то иное. Жгучую, всепоглощающую необходимость всё исправить.

***

Три месяца. Прожитые в состоянии подвешенной реальности. Для Ольги это время разделилось на «до» и «после» не только из-за беременности, но и из-за того телефонного разговора с Вадимом. Сначала было страшно. Страшно, что он поймёт, что она солгала. Что появится снова с расспросами, с давлением. Но дни шли, а Вадим Казанцев будто испарился. Они сталкивались в коридорах Политеха, на общих планерках. Он кивал ей вежливо, его взгляд скользил по ней быстро и безостановочно, будто он боялся задержаться. Он не подходил. Не звонил. И поначалу это приносило Ольге облегчение. Её ложь сработала. Он оставил её в покое. Но по мере того, как её состояние становилось всё более очевидным, росла и тревога. Она носила свободные кофты, но скрывать округлившийся животик становилось всё сложнее. Шёпотки за спиной, колкие взгляды некоторых коллег — всё это давило на неё, заставляя сжиматься в комок от стыда и злости. Она была не «беременной Ольгой Сергеевной», а «той самой Москвиной, которая залетела непонятно от кого». Однажды утром её вызвал к себе ректор, Александр Викторович. Суровый, старомодный мужчина лет шестидесяти. — Ольга Сергеевна, садитесь, — он указал на стул, его лицо было невозмутимым. — Как ваше самочувствие? — Спасибо, нормально, Александр Викторович. — Рад слышать. — Он сложил руки на столе. — Мне поступила информация о вашем... интересном положении. Поздравляю. В его голосе не было ни капли искренности. — Спасибо, — тихо повторила Ольга, чувствуя, как по спине бегут мурашки. — Видите ли, Ольга Сергеевна, — ректор откашлялся, — у нас в Политехе сейчас очень ответственный период. Подготовка к аккредитации, крупный молодёжный форум, который курирует Вадим Юрьевич. Понимаете, определённый... имидж учебного заведения. И появление преподавателя в таком состоянии, без мужа, без официального положения... Это вызывает ненужные вопросы. Сплетни. Мне уже поступали... сигналы. Ольга сидела, превратившись в слух. Её лицо горело. «Сигналы». Кто? Кто-то из «сопереживающих» коллег? Или, может быть... нет, он бы не стал. Хотя кто его знает, этого карьериста. — Я предлагаю вам временно, до окончания декрета, разумеется, перевестись в наш филиал в Нижнекамск, — продолжил ректор, как будто предлагал ей путёвку в санаторий. — Там спокойная обстановка, небольшие группы. Вы сможете сосредоточиться на себе, на ребёнке, без лишнего... внимания. Это, я считаю, будет наилучшим выходом для всех. Для всех. Кроме неё. Ольга смотрела на него, и внутри у неё всё закипало. Унижение, гнев, обида. Её вышвыривали. Под благовидным предлогом, но вышвыривали. Потому что она стала «неудобной». Пятном на безупречной репутации Политеха. И в этот момент её терпение лопнуло. Окончательно и бесповоротно. Она устала. Устала бороться, устала скрываться, устала от этих взглядов, от этого лицемерия. От постоянного, едкого воспоминания о Вадиме. Она медленно поднялась. — Александр Викторович, мне не нужно переводиться в Нижнекамск. Ректор удивлённо поднял брови. — Но тогда... — Я ухожу, — чётко и громко сказала Ольга. Её голос не дрожал. В нём звучала сталь. — Подаю заявление об увольнении по собственному желанию. Сегодня же. Теперь ректор опешил. Он явно не ожидал такого. — Ольга Сергеевна, подумайте! Это же такие необдуманные... — Я всё обдумала, — перебила она его. — Я не могу больше работать в месте, где меня ценят не за профессионализм, а за «имидж» и отсутствие «сигналов». Где моя личная жизнь становится предметом обсуждения. Я не хочу здесь работать. Мне противно. Она развернулась и вышла из кабинета, не дожидаясь ответа. Она шла по коридору, и её не трясло. Напротив, она чувствовала невероятное, горькое облегчение. Она сама перерезала эту ниточку. Сама. Вернувшись в свой кабинет, она быстрыми, решительными движениями стала собирать вещи. Книги, кружка, фотография с родителями. Всё это складывалось в картонную коробку. Она писала заявление об увольнении, когда дверь приоткрылась. — Ольга Сергеевна, вы правда уходите? — испуганно спросила лаборантка Маша. — Правда, Маш. Всё в порядке. Она закончила писать, поставила дату и подпись. Завтра она принесёт её в отдел кадров, а сегодня... сегодня она просто уйдёт. *** В это самое время Вадим был на выездном совещании в другом конце города. Тот разговор с Маргаритой Павловной заставил его действовать. Он не подходил к Ольге, боясь спугнуть, но он начал с малого. Анонимно, через знакомых, он узнал, что в Политехе действительно ходят сплетни о ней. Это заставило его сжать кулаки от бессилия. Он разрабатывал план. Действовать нужно было осторожно, но наверняка. Он решил, что поговорит с ней сегодня, после рабочего дня. Всё. Хватит откладывать. Он вернулся в университет ближе к вечеру, полный решимости. Его первым порывом было пойти к ней в кабинет, но он решил заглянуть сначала к ректору, отчитаться о совещании. — А, Вадим Юрьевич, — встретил его Александр Викторович. — Как раз кстати. Ваша подопечная, Москвина, сегодня меня приятно удивила. У Вадима ёкнуло сердце. — Чем это? — Подала заявление об уходе. Собирается в Нижнекамск, к родителям, как я понял. Сказала, что не может больше здесь работать. Честно говоря, это лучший выход из ситуации. Самый бесконфликтный. Вадим замер. Мир вокруг поплыл. — Она... она уже ушла? — Кабинет, кажется, уже освободила. Заявление на моём столе. Вадим не помнил, как вышел от ректора. Он почти бегом бросился по коридору к кабинету Ольги. Дверь была открыта. Внутри было пусто. Совершенно пусто. Полки, стол — всё голое. Только следы от скотча на столешнице и лёгкий запах её духов. Он стоял на пороге, и его накрыла волна такого отчаяния, по сравнению с которым его прежние муки казались лёгким недомоганием. Он опоздал. Всего на несколько часов. Она ушла. Сбежала. От него. От этого места. От всех. Он медленно вошёл внутрь и опустился на стул. Тот самый стул, на котором она сидела. Он провёл ладонью по столу. Она была здесь. Всего несколько часов назад. И она приняла решение уйти навсегда. Он достал телефон. Набрал её номер. Пальцы дрожали. «Абонент временно недоступен». Он снова позвонил. Тот же результат. Она его заблокировала. Отрезала все пути. Вадим опустил голову на холодную столешницу и застонал. Тихий, безнадёжный звук, полный осознания полного, тотального провала. Он пытался собраться с духом, выстроить стратегию, а она... она просто ушла. Забрала его ребёнка (он уже не сомневался, что ребёнок его) и исчезла из его жизни. Он просидел так, не двигаясь, до самого вечера, пока уборщица не спросила робко, не заблудился ли он. Он вышел из пустого кабинета, чувствуя себя таким же опустошённым. Гонится за призраком, который сам же и создал своим малодушием. И теперь этот призрак растворился в осеннем тумане, не оставив и следа.

***

Ольга стояла на перроне, глядя на хвост уходящего поезда, который увозил из Москвы последние три года её жизни. Не было ни слёз, ни паники. Была лишь оглушительная, всепоглощающая пустота и странное, леденящее душу спокойствие. Она сделала это. Сожгла все мосты. Подала заявление, сдала ключи от кабинета, упаковала в чемоданы самое необходимое, а остальное отправила на хранение. В кармане пальто лежал проездной битет до Нижнекамска. Не в филиал Политеха, нет. Домой. К родителям. Поезд тронулся. Москва, с её стеклянными небоскрёбами, шумными проспектами и болью, которую она оставляла позади, медленно поплыла за окном. Ольга закрыла глаза, прислонившись лбу к прохладному стеклу. Теперь её мир сузился до размеров купе и до маленького, пока ещё невидимого миру существа внутри неё. Она не плакала. Казалось, все слёзы уже выплаканы. Осталась лишь усталость. Такая глубокая, что кости ныли. Когда поезд набрал скорость и за окном поплыли бесконечные осенние леса, она достала телефон. Батарея была почти на нуле. Она подключила power bank и набрала номер мамы. — Олечка? — голос Лидии Петровны прозвучал мгновенно, будто она сидела у телефона в ожидании. — Ты где? Как ты? — В поезде, мам, — тихо сказала Ольга. — Еду домой. Слово «домой» прозвучало так странно и так желанно. — Что? В поезде? Что случилось? — в голосе матери зазвенела тревога. — Я уволилась, — выдохнула Ольга. Она рассказала всё. О сплетнях. О разговоре с ректором. О его «предложении», которое было похоже на изгнание. И о своём решении — уйти. Окончательно и бесповоротно. На том конце провода повисла тяжёлая пауза. — Всё правильно сделала, — твёрдо, без тени сомнения, сказала Лидия Петровна. Ольга почувствовала, как по её телу разлилось долгожданное тепло. — Ничего ты там не потеряла. Одни нервы. Поезжай скорее. У нас тут тебя никто не тронет. — Мам, я... я не знаю, что делать дальше, — призналась Ольга, и её голос, наконец, дрогнул, выдав всю её растерянность. — Работы нет. Квартиру в городе снимать не за что. Деньги... они не бесконечны. — Оленька, остановись, — мягко прервала её мать. — Первое дело — доехать. Второе — отдохнуть. Выспаться. Поесть нормально. А уж потом будем думать. Умная голова сто рук кормит. Ты у нас умная. С работой разберёмся. Сними пока стресс. Ты не одна, помни это. Они поговорили ещё несколько минут, и Ольга положила трубку, чувствуя себя чуть более защищённой. Час спустя, когда она уже дремала под мерный стук колёс, зазвонил телефон снова. На экране горело: «Папа». — Дочка, — его низкий, спокойный голос был лучшим успокоительным. — Мама всё рассказала. — Пап, прости, что подвела вас, — вырвалось у Ольги. Это была её тайная, глубокая боль. Она всегда была поводом для гордости — дочь-москвичка, преподаватель престижного вуза. А теперь... — Что за ерунду ты несешь? — Сергей Николаевич фыркнул. — Ты нас никогда и ни в чём не подводила. А уволиться с дурацкой работы — это не подвести, это поступить по-умному. Слушай сюда. Он сделал паузу, давая ей собраться с мыслями. — У нас тут, на краю города, новый жилой комплекс достраивается. Управляющая компания как раз ищет специалиста. Что-то с документами, с клиентами работать. Английский, я слышал, там тоже нужен, инвесторы какие-то. Зарплата, может, и не московская, но жить можно. Квартира у нас есть. Твоя комната тебя ждёт. Ольга слушала, и ком в горле понемногу рассасывался. Папа уже всё продумал. Нашёл варианты. — Но это же... это не моя профессия, пап. Я преподаватель. — А кто сказал, что ты навсегда в этой конторе останешься? — резонно заметил он. — Это — временная мера. Платформа. Чтобы встать на ноги, родить, окрепнуть. Потом, глядишь, и в местный колледж или на курсы устроишься. Никто не отнимает у тебя твою профессию, Оля. Жизнь просто делает зигзаг. А мы с мамой — твой тыл. Он говорил просто и ясно, как всегда, разбирая проблему по косточкам и предлагая готовые решения. И в его словах не было ни капли сомнения в том, что у неё всё получится. — И чтобы никаких мыслей о том, что ты кому-то что-то должна или кого-то подвела, — строго добавил он. — Ты сейчас самое главное дело в жизни делаешь — ребёнка растишь. Всё остальное — суета. Они поговорили ещё немного, и Ольга положила трубку. Она выглянула в окно. Закат окрашивал облака в багровые и золотые тона. Леса сменились полями, уходящими в темнеющую даль. Она положила руку на свой ещё почти плоский, но уже ощутимо изменившийся живот. Страх никуда не делся. Неопределённость пугала. Но теперь у неё был план. Пусть и не такой грандиозный, как раньше, но чёткий и реалистичный. 1. Доехать. 2. Отдохнуть. 3. Устроиться на работу в управляющую компанию. 4. Родить. 5. А там... видно будет. Она не была одна. У неё была крепость в лице родителей. У неё было её собственное мужество, которое она, казалось, уже исчерпала, но оно снова понемногу возвращалось. Она достала из сумки блокнот и ручку. На чистой странице она написала: «План А». И начала составлять бюджет. Скромный, по-провинциальному, но жизнеспособный. Поезд мчался вперёд, увозя её от прошлого. И впервые за долгие недели Ольга почувствовала, что едет не в никуда, а в новую жизнь. Трудную, неизвестную, но свою. И в этой жизни её ждали не сплетни и осуждающие взгляды, а горячий мамин пирог, крепкое папино рукопожатие и тихая, уютная комната, в которой можно было бы передохнуть и собраться с силами. Она закрыла блокнот, прижала его к груди и снова посмотрела в окно. В отражении в стекле она увидела своё лицо. Усталое, но больше не разбитое. И в глазах, вместо отчаяния, читалась твёрдая, спокойная решимость. Решимость жить дальше. Для себя. И для своего ребёнка.

***

Прошла неделя с тех пор, как Ольга исчезла. Семь дней, которые Вадим прожил словно в аду, сотканном из собственного бессилия и отчаяния. Он метался по своему безупречному кабинету, который теперь казался ему тюремной камерой. Каждый угол, каждый предмет напоминал ему о ней. Вот у стола она стояла, бледная, сжимая сумку так, что костяшки пальцев белели. Вот в дверном проёме, уходя, она обернулась, и в её глазах на мгновение мелькнуло что-то, что он тогда счёл обидой, а теперь понимал — это была боль. Невыносимая, одинокая боль. Он перепробовал всё. Сотни раз набирал её номер, пока наконец не осознал, что она сменила его. Он написал ей письмо на рабочую почту — через два дня пришёл автоматический ответ, что ящик удалён. Он поехал к ней домой, на съёмную квартиру, и твёрдой рукой постучал в дверь. Ему открылся незнакомый мужчина. — Москвина? Нет, не знаю. Мы только въехали. Снимаем. Щёлкнув защёлкой, Вадим отступил от двери, чувствуя, как почва уходит из-под ног. Она сделала это. Испарилась. Намеренно, решительно, безвозвратно. Он звонил в отдел кадров, притворяясь, что ему нужны какие-то документы по её проектам. Ему вежливо сообщили, что Москвина О.С. уволилась по собственному желанию, трудовую книжку забрала, а новое место работы в заявлении не указала. Тогда он, забыв о всякой осторожности, пошёл ва-банк. Он подошёл к лаборантке Маше, которая всегда смотрела на него с обожанием, и спросил напрямую, стараясь, чтобы голос не дрожал: — Мария, вы не знаете, куда уехала Ольга Сергеевна? У нас остались нерешённые рабочие вопросы. Девушка смотрела на него с нескрываемым испугом и сочувствием. — Я... я не знаю точно, Вадим Юрьевич. Она ни с кем не общалась перед отъездом. Кажется, она говорила, что... что уезжает к родителям. Но где они живут, я не в курсе. К родителям. Это была единственная зацепка. Ниточка. Но и она оборвалась, едва успев появиться. Он не знал ничего о её семье. Ни имён, ни города. В её личном деле, которое он с грехом пополам достал через знакомого в отделе кадров, значился город Нижнекамск. И всё. Он сидел ночью в своей тёмной гостиной, уставившись в экран ноутбука. Нижнекамск. Сто пятьдесят тысяч человек. Найти там человека, который не хочет, чтобы его нашли... Это было всё равно что искать иголку в стоге сена. Он лихорадочно пролистывал соцсети, вбивал её имя в поисковики. Ничего. Она была слишком осторожна. Или слишком обижена. В какой-то момент его отчаяние перешло в ярость. Ярость на себя. Он вскочил, схватил со стола дорогую вазу и швырнул её об стену. Грохот разбившегося хрусталя ненадолго заглушил вой в его душе. — Ты довёл её до этого! — крикнул он сам себе в тишину. — Ты, сволочь! Ты испугался, как последний трус, а теперь она одна, беременная, без работы, вынуждена бежать из города! Он представил её в поезде. Одну. Глядящей в тёмное окно. С его ребёнком под сердцем. Ребёнком, которого он так легко, так подло отверг. Мысль о ребёнке больше не пугала его. Теперь она жгла изнутри чувством вины и странным, щемящим чувством потери. Он лишился чего-то, чего даже не успел осознать. Сына? Дочки? Он никогда не узнает. Он снова позвонил Маргарите Павловне. Его голос был хриплым, сломанным. — Она уехала. Я её потерял. Старушка выслушала его долгий, бессвязный монолог, полный самообвинений и отчаяния. — Ну что ж, — вздохнула она, когда он замолчал. — Значит, такова была её воля. Ты причинил ей боль, Вадим. Невыносимую боль. И она выбрала защититься. Уйти. Тебе остаётся только одно — принять её выбор. — Но ребёнок... — прошептал он. — Ребёнок теперь только её, — мягко, но твёрдо сказала Маргарита Павловна. — Ты отказался от него, когда усомнился в его матери. Теперь ты должен уважать её решение. Оставь её в покое. Это единственное, что ты можешь для неё сделать сейчас. Иногда настоящая любовь — это умение отпустить. Он положил трубку, чувствуя себя окончательно разбитым. Она была права. Он потерял право что-либо требовать. Любое его движение в сторону Ольги теперь будет выглядеть как преследование. На следующее утро он пришёл на работу. Дел было невпроворот: форум, отчёты, совещания. Он пытался уйти в работу с головой, как раньше. Но теперь это не спасало. Теперь каждый его успех, каждое одобрение ректора, каждый завистливый взгляд коллег казались ему фарсом. Пустой шелухой. Он строил карьеру, а в это время самое главное в его жизни уезжало от него на восток, в неизвестность. Он стоял у своего панорамного окна, глядя на суетящихся внизу студентов. Они смеялись, спорили, влюблялись. Жили полной жизнью. А он стоял в своей стеклянной башне, успешный и абсолютно... пустой. Вадим понял, что его жизнь разделилась на «до» и «после». И в этом «после» не было ни карьеры, ни амбиций, ни смысла. Была лишь тягостная, гнетущая пустота и одно-единственное, выжженное в памяти слово, которое она сказала ему по телефону. «Позади». Но теперь он понимал, что это была ложь. Ничего не закончилось. Всё только начиналось. Начиналась его вечная расплата. Расплата одиночеством за своё малодушие. И он будет нести этот крест. Каждый день. До конца своих дней.