Дом странных мужчин мисс Уитакер

— Устала, солдат? Я дёрнулась так, как будто врезалась нервом о дверной косяк. От боли свело скулы. Это были не воспоминания и не мысль. Это был голос, поднявшийся прямо из глубины моего подсознания. Зик Йегер. Мне снился сон, отдающий тошнотой. — Бессмысленно притворяться. Ты же знаешь, всё это — игра. Новая форма лжи. Ты хотела в пекло — и что теперь? Нашла себе парнишку с выжженной душой и решила, что тебя спасли? Ты проиграла, Джой. Уже проиграла. Я прикусила губу до крови. Хотелось выдрать его голос из себя — пальцами, ногтями, плоскогубцами, да, сука, чем угодно! Хоть ржавым скальпелем вырезать, и плевать, что потом подхвачу столбняк. — Я собрал тебя по кускам. Ты помнишь, Джой? Помнишь, как пахла моя кожа, когда впервые вырубилась у меня на плече? Я ведь даже убил ради тебя — чтобы ты могла жить спокойней. Чтобы те ублюдки, которые изнасиловали тебя, больше никогда не возвращались из памяти. И что теперь? Вспышка памяти: жар его тела, сигаретный дым, бетонные стены марлийской квартиры, его ладонь на затылке. Не нежная — властная, собственическая. Там тоже была я, только другая, чужая для себя здешней, настоящей. — Это я дал тебе цель. Это я дал тебе смысл жить дальше, Джой. Без меня ты просто дерьмо на улице. И ты это знаешь. Я зажмурилась. Пальцы тряслись, дыхание сбилось. Он прав. Конечно, он прав. Чертовски! Но всё равно — пошёл он. Настоящий Зик так бы не сказал. Настоящего Зика здесь нет. Его. Здесь. Нет. Я дёрнулась так резко, что свело шею. Оказалось, что ваша покорная слуга вырубилась прямо за столом и даже не поняла, как. Повезло, что не воткнулась глазом в карандаш. Мне опять снился Зик. Вторую ночь подряд я торчу в штабе Разведкорпуса, и вторую ночь он сидит у меня в башке, как температура в теле, которую невозможно сбить ни одним жаропонижающим. Я знала, что это не какая-то мистика, а моя долбаная травма привязанности и та вина, что не даёт мне покоя за то, что я сделала. Зик был для меня всем: он действительно спас, дал силы жить дальше, и я почти уверена, что он любил меня — просто любил так, как умел. Он был моим якорем, и теперь у меня оставалось только два пути: либо цепь порвётся, либо снова потянет меня на дно. Я скучала по нему. Это правда. Но Джой Уитакер начинает обретать крылья. Крылья свободы. А будущее невозможно, если хвататься за прошлое. Жить вообще страшнее, чем умирать. Жить — значит чувствовать всё: и боль, и радость, и ненависть. Важно проживать каждую грёбаную эмоцию, даже если ты не понимаешь, зачем она тебе в конкретный момент. Этому я и учусь на Парадизе. И вот вам ещё один занятный факт: я хочу, чтобы Зик тоже был счастлив. Хотя душа этого человека даже для меня была темнее самой безлунной ночи. Пальцы машинально скользнули по губам — сухим, потрескавшимся, будто после затяжной пьянки. Мысль билась одна: я изменила Зику. Пусть сейчас он всего лишь паразитирующий голос у меня в мозгу — я выбрала другого. Когда липкая пелена сна наконец отпустила, я умылась ледяной водой и натянула чужие вещи — те, что дала мне Ханджи. Ткань пахла ею: дымом, кожей и какой-то странной мягкой химией. Запах, который убаюкивает. Но я всё равно отметила про себя: пора забрать своё шмотьё из прачечной. Мне не стыдно ходить в чужом, просто уже хотелось снова вернуть себе себя. Когда я спустилась в столовую, там было шумно. Хотя скорее даже весело, на свой изломанный лад. Солдаты ели, болтали, кто-то ржал, кто-то ругался так, что даже у меня уши в трубочку сворачивались. И всё это с тем ощущением, что смеются они потому, что завтра может уже не быть завтрака. В этом было что-то странно романтичное, живое и до дрожи страшное. Передовой отряд этого ебаного острова. Другой атмосферы в столовой и быть не могло. Я почувствовала на себе взгляды разведчиков: по мне скользили прямо, колюче и местами даже прожигающе. Но не в первый раз. Я уже даже привыкла. Они смотрели на меня не как на солдата, но и не как на гражданскую. Я зависла где-то между формой военного и мирной жизнью. Но, если говорить честно, то мне хотелось уже вслух бросить: расслабьтесь, на моей родине шанс сдохнуть ещё выше. У нас это почти профессия. Я, мать его, элитный марлийский боец. Получше некоторых из вас. Но, увы, просто кивала и мило улыбалась. — Джой Харт? — окликнула меня девушка. Почти моего роста, короткие светлые волосы, а взгляд острый, как хорошо заточенный нож. — Меня зовут Нанаба. Командор Эрвин сообщил, что вы здесь по важному делу. Он велел содействовать вам, если возникнут вопросы. — Очень приятно, Нанаба, — я кивнула. — Вопросов немного. Разве что один: где достать чай и что-нибудь поесть? Она даже бровью не дёрнула, но в её глазах я прочитала жалость и разочарование во мне. — Там, на раздаче. Солдаты помогут. Она уже развернулась, чтобы уйти, но я её окликнула: — Нанаба… вы ведь знакомы с Миком Закариасом? — Да, конечно, — она повернулась ко мне. — Тогда, может, расскажете о нём за завтраком? — я сама от себя этого не ожидала, да ещё и сказала это с улыбкой. Но настроение и правда было… странно хорошее. Наверное, это Леви так на меня влиял. Хотя, может, и не он, а его член. Не зря же говорят: хорошо оттраханная женщина — счастливая женщина. Ладно, я не пытаюсь обесценить то, что между нами случилось. Просто… я всё ещё не до конца понимаю, что это было. А когда не понимаешь — проще спрятаться за привычным сарказмом. Нанаба чуть заметно улыбнулась: — Буду за тем столом. Я взяла кружку чая и что-то, отдалённо напоминающее кашу. Не худшая жратва в моей жизни, особенно после лагеря беженцев в Тросте. Поставила кружку на стол, кашу рядом и села напротив. Нанаба уже ждала: спина прямая, руки сцеплены, будто докладывает невидимому начальству. Я отметила, что в её спокойствии не было холода. Только дисциплина, усталость и что-то похожее на уважение. Или, может, просто честность. А может она так маскировала жалость ко мне, как к недовоенному человеку. — Итак, кто он — Мик Закариас? Как давно здесь? Нанаба сперва посмотрела в окно, потом — прямо на меня. Она говорила медленно, даже без слов-паразитов, что так часто проскальзывали у меня самой. — Мик родился в центральной части Стены Роза. Он из семьи военных. Отец в Гарнизоне, мать в снабжении. У него, говорят, не было детства в обычном смысле. Слишком рано научился армейскому делу. — О, это, похоже, тут особый талант, — усмехнулась я. Она кивнула. — Мик не болтает лишнего. С самого детства казался странным ровесникам. Про него даже думали, что у него с головой беда. А он потом спас мальчишку: лошадь понесла, все оцепенели, а он среагировал за секунду. С тех пор никто не сомневался и не допускал о нём плохих мыслей. — А его нюх? Это правда или байка? — вспомнила про этот факт, который случайно услышала вчера на тренировочной площадке разведчиков. — Нет, — она впервые чуть заметно улыбнулась. — Он действительно так чувствует людей. Можно сказать, что даже запоминает их. Я уставилась в кашу. В мутной жиже отражалась какая-то тень — может, лицо, может, сон, может, он. Мик. Тот, которого я ещё не знала. — Вы его уважаете? — Да. Но и, сказать по правде, немного боюсь. Хотя он не страшный, — Нанаба легко улыбнулась во второй раз. — Просто рядом с ним всегда всё просто и правдиво. Даже, если вокруг полный пиздец. Я сделала глоток чая. Обожглась, но демонстративно не поморщилась. — А что он делает, когда не нюхает людей и не спасает новобранцев? — Обдумывает свои ошибки. Вспоминает имена тех, кто уже не будет заниматься на тренировочной площадке штаба, — она уставилась в стол. — Он хранит личные вещи мёртвых. Несколько раз… я видела его, когда он оставался один: сидит тихо, в руках жетон или старый платок. Он никогда не забывает тех, кто ушёл. Ни одного. Старшие офицеры, особенно те, кто с виду может тебя проглотить целиком, на деле очень сентиментальны. Вот даже взять капитана Леви... — Этот тоже хранит вещи мёртвых? — Нашивки. Верно. Они оба несут в себе память всех погибших. Я поджала губу в очередной раз получив подтверждение о том, что Леви — живее некоторых живых. Ровно как и Мик. А потом продолжила: — Значит, Мик святой мученик? — Нет. Совсем нет. Ругается как сапожник, пьёт так, что я сама лично прятала вино от него. Он просто человек, который знает цену каждой смерти. Я кивнула. — Спасибо, Нанаба. Думаю, я с ним встречусь. Только попросите сначала его меня не нюхать. Сегодня от меня несёт чужой формой, мужским потом и, наверное, сексом. Будет неловко. Нанаба едва заметно улыбнулась в третий раз. — Он поймёт. — Надеюсь, не всё. Мы закончили завтрак. Я попрощалась с Нанабой — она что-то ещё говорила мне в спину, но я уже не слушала. В теле оставалось странное послевкусие: будто под кожей поселилась дрожь, похожая на лёгкую температуру. Не болезнь — похмелье от близости. И даже рабочий разговор не излечил моё сознание. Я свернула в коридор прачечной, на ходу стянула волосы в небрежный пучок. Вещи пахли порошком — чуждо, не так, как я привыкла. Забрав их, направилась к Ханджи. У неё было кое-что, что давало мне формальный повод снова зайти к капитану. Оказавшись у её двери, я постучала. — Входите! — за дверью раздался голос, полный электричества, которого на Парадизе не было. Увидев меня, Ханджи едва не подпрыгнула. — Радость пришла в мой кабинет! Она обняла меня — пахла пылью, старой бумагой и чем-то химическим, а потом внимательно посмотрела на моё лицо. — Оу, у тебя на щеках румянец, на губах лёгкая улыбка, а пахнешь ты… сексом. Я не ответила, только усмехнулась. Ханджи взвизгнула, как будто джекпот сорвала. — Так понимаю, интервью с Леви прошло удачно? — Угу. Дважды. — Дважды? Ха! Хотя неудивительно… У него же годами никого не было. Ну, до тебя. Я вскинула бровь от удивления. Это ж каким надо быть изувером в самообладании — пару лет не трахаться, а потом, когда наконец случается, не разорвать партнёра на части и не сожрать его целиком в этой близости. Но обсуждать с Ханджи, как капитан входит в меня и как я позволяю ему это делать, мне не хотелось. Это наше. И ни чьё больше. — Ханджи, я отдаю твои вещи. Спасибо, что выручила. — Обращайся. Тебе — всегда. Не забудь кружку Леви, она на столе, — она махнула рукой, роясь в стопке книг. — Как раз хотела её забрать. — Он, кстати, заходил с утра… но, кажется, нарочно не стал её брать. Ну ты понимаешь, да? Беги. К своей любви. — Ханджи… это не люб… — Бла-бла-бла. Всё с вами уже и так понятно. Буду молиться, чтобы вы быстрее дошли до этого сами. Быстрее, чем один из вас умрёт, — она хихикнула, и в этом было что-то удивительно нежное, почти материнское. — А теперь извини, мне нужно готовиться к миссии. Эрвин сказал — через неделю. — Стоп. Что? Неделя? Этого не было в планах. Мне же придётся писать материал об итогах... — я шумно выдохнула. Не забывайте, что у меня в Тросте и другие обязательства. — Сюрприз! Всё, Джой, иди. Мне правда нужно подготовить документы. Снова будем ловить титана. Ты же любишь неожиданности? Я промолчала. Дверь захлопнулась за моей спиной с тревожно-маниакальным щелчком — будто само здание знало, что ждёт разведчиков. Новая миссия. Значит, мне придётся приехать снова. И очень скоро. Я осталась стоять перед кабинетом Ханджи. В руках — кружка Леви. Тёплая, будто он только что держал её пальцами. Потом пошла к себе. Хотела забрать наброски — всё, что уже было выведено в чистовик, всё, что осталось от ночи. Бумага закончилась, а мне до одури захотелось дописать те истории. Про Леви и Ханджи. Про этот ёбаный остров. Про его армию. Где находится кабинет Леви я знала наизусть. Тело вело само. Я застыла у двери, глядя на металлическую ручку так, словно от неё зависела моя жизнь. Потом постучала. Увереннее, чем могла себе позволить в тот момент. — Доброе утро, капитан! — улыбка всплыла автоматически. — Доброе утро, Радость. — Только радости тебе сейчас и не хватало? — я всё ещё держала улыбку. Он же ответил почти незаметным движением губ. Как будто между нами ничего вчера не было. — Принесла твою кружку. Хотела сказать спасибо. — Если хочешь, оставь себе. Я куплю новую. — Это ещё один твой подарок мне? — Если хочешь, считай так. Он не отрывался от рапортов, взгляд упрямо застрял в бумагах, но я всё равно чувствовала его — телом. В плечах капитана пряталась мягкость, в дыхании — неловкость. Будто он заново учился быть рядом с кем-то. Со мной. Я достала сигарету, подошла к окну и устроилась на подоконнике. Холодный откос давил в спину, воздух тянулся вязкой пеленой. Леви поднял на меня тот самый взгляд, по которому сразу ясно — тебе пизда: — Ты не думала бросить курить? Это дерьмо тебя убивает. — Медленный суицид — всего лишь одна из форм ненависти к себе. Саморазрушение иногда бывает чертовски красивым. — Как и одиночество. — Это уже твой способ умирать медленно. Он качнул головой. — Теперь уже нет. Мы одновременно повернулись друг к другу. В его глазах было то, что словами не описать. То, от чего внутри всё сжимается. Наверное, это было желание того, чтобы я осталась с ним. — У тебя есть бумага? — спросила я. — В комнате кончилась. А я почти закончила историю о… тебе. Он отложил рапорт, открыл ящик и, не поднимая взгляда, спросил: — Сколько? — Листов десять, думаю. Если можно. Хочу сегодня поймать ещё Мика Закариаса. Он отсчитал нужное количество, положил на край стола. Я докурила, раздавила окурок об подоконник и двинулась к нему. — А что мне будет за то, что я брошу курить? — Продлишь себе жизнь, — спокойно ответил он. Чем ближе я подходила, тем сильнее накатывало знакомое, нестерпимое желание — уткнуться ему в шею, под ключицу, раствориться в том коротком, почти невозможном покое, который случался теперь только с ним. В который раз я шла к нему медленно, но внутри всё билось в темпе сердца, бегущего по лезвию. Мои пальцы сами устремились к краю рубашки — вытащили из-под ремня, из брюк, потянули вверх. Пуговицы щёлкали одна за другой. Вот тебе моя голая правда, капитан: я хотела, чтобы он был во мне снова. Прямо сейчас. — У тебя найдётся пять минут на перерыв? Он поднял взгляд. — По-твоему, меня хватит только на пять минут? — сказал он негромко, глядя мне прямо в глаза, а не на то, как я медленно оголяла грудь. Рубашка была уже полностью расстёгнута. Я сняла её и небрежно швырнула в сторону. Потом, не отрывая взгляда, расстегнула и стянула брюки. Они глухо рухнули возле его стола. Обувь тоже слетела в два движения. И вот я стояла перед ним — в одном белье. Тело и та, кто в нём живёт, которых он пока ещё не выбрал. Для меня же снова оказалось проще сбежать в секс, чем выдерживать то, что клокотало внутри. Но тело кричало о другом — о желании быть с ним. Снова здесь и сейчас. Он подошёл медленно, словно боялся не меня, а самой близости. Суровый капитан Леви в эти мгновения менялся до неузнаваемости. Шёл неуверенно, совсем не так, как обычно рассекает по коридорам штаба. И в этом приближении я чувствовала ещё кое-что, от чего желание только росло: Леви не собирался просто отыметь меня. Он всерьёз думал о том, что чувствую я. По телу то и дело пробегали мурашки, а в голове разрасталась буря. Я стояла и ждала, чувствуя, как всё внутри тянется к нему. И этот его взгляд… будто я была всем, что у него есть. Он наклонился, и я ощутила его губы — мягкие, чуть шершавые, с привкусом чая и пыли бумаги. Потом поднял меня: крепкие ладони легли под бёдра, осторожные, но уверенные. Я обвила его ногами, и движение оказалось до боли знакомым — после того, что мы вытворяли вчера в душевой. Он понёс меня к кровати. К той самой, которую вчера мы обходили стороной. К той, что он никогда не расправлял. Я усмехнулась: — Ну вот и настал наш первый скучный секс в кровати. Поздравляю! Он прищурился — поймал мой вызов, в котором сквозила тень сарказма. — Не спеши с выводами. Он поставил меня на пол, взял за руку и без слов развернул лицом к стене. Шероховатый холод камня упирался в лоб, а за спиной становилось жутко жарко и запредельно близко. Его дыхание ложилось в затылок, ладони — на лопатки. Он поцеловал их. Потом медленно, неторопливым движением расстегнул лиф. Его пальцы скользнули ниже. Я чувствовала, как он снимает с меня трусы — будто освобождает от последней преграды между мной и собой. Я прогнулась, упираясь в стену. Он отодвинул меня ровно настолько, чтобы войти. Двигался так нежно, будто всё это происходило в первый раз. В тот миг я поняла — нет, нихера, я знала: нам обоим не хотелось отлипать друг от друга. И это снова было не про любовь. Это был способ справиться с той невозможностью чувств, которая вспыхивала каждый раз, стоило нам оказаться в радиусе поражения друг друга. Секс оставался единственным способом прожить это, вытащить наружу, ничего не обещая. Просто два взрослых человека — усталых, заёбанных, едва умеющих держать за руку — решали быть здесь и сейчас. Я позволяла Леви снова и снова загонять в меня свой член, лишь бы он был ещё ближе. Ещё глубже. Да хоть до стенки желудка — похер. Только бы он не заканчивался... Этот грёбанный момент. Но потом он вышел, провёл по плечу и шее. Затем хрипло сказал: — Ни тебе, ни мне. Пойдём. Добавим немного «скучного секса». Он повёл меня к кровати. Я легла на спину, он лёг сверху и снова вошёл. Потом отстранился, поднял мои ноги себе на плечи. Я чувствовала себя открытой, уязвимой, разоблачённой до самой личности Джой Уитакер, чью настоящую фамилию, ровно как и биографию, Леви никогда не узнает. Капитан смотрел в мои глаза, я — в его. Мы не говорили ни слова, возможно просто решили не загрязнять пространство вокруг нас бессмысленным шумом. Мы оба давно разучились чувствовать себя в безопасности, но сейчас делали вид, что помним, каково это. Мои пальцы вцепились в простыню, его — в мои бёдра. Он задыхался, потом шептал что-то бессвязное прямо в ухо. Дыхание стало рваным. А потом всё закончилось. Некоторое время мы лежали так: он на мне, а я боялась вдохнуть лишний раз, словно любое движение могло его спугнуть. Только общее дыхание. Его пальцы скользили по моей груди — осторожно, почти недоверчиво, будто проверяли, не исчезла ли я. Нет, малыш. Я всё ещё здесь. Я не исчезла. — Можно я попишу у тебя? — прошептала я, уставившись в потолок. Он не ответил. Лишь поцеловал в висок. Как будто сказал без слов: могла бы даже не спрашивать. И я осталась. Мы оба привели себя в порядок. Я хотела было предложить Леви помочь заправить его кровать, но он спокойно ответил, что справится сам. Кровать — место, где обычно отдыхают, или трахаются, а он держал её как запретную территорию. Моё треклятое любопытство снова взяло верх, и я полезла к нему в душу с новыми вопросами. — Кровать — для тех, кто чувствует себя в безопасности, — Леви поднял взгляд, сбивая подушки ладонями. — А я не чувствую. Он пожал плечами, но сделал это как-то совсем буднично, словно только что не вывалил самое обнажённое из всех своих признаний. И я поняла: Леви — это солдат, выживший там, где потеря бдительности равно смерти. Его тело натренировано быть настраже, его мозг —всегда в состоянии повышенной готовности. Уж не знаю, как он до сих не сошёл с ума от тревоги или не спился. Привилегия лечь в постель и поверить, что всё хорошо — не для Леви Аккермана. — И как же ты спишь? — спросила я, искренне не понимая, как можно жить без этой маленькой передышки. — В кресле. За столом, — он говорил просто. — Обычно хватает. Часа два, иногда четыре. Я кивнула, но внутри что-то сжалось, точно от холода. Этот человек знал боль, одиночество и усталость, но понятия не имел, что такое утреннее тепло, как приятно выспаться и что новый день не обязательно хочет тебя убить. Да, я сама редко вспоминала, что у жизни есть опция «спокойствие», но это не отменяло правды: сердце глухо пропустило удар. И вдруг мне смертельно захотелось подарить ему покой — хоть бы на пару часов, хоть на одно утро, хоть бы даже вырвать у этого мира несколько часов тишины только для него. Ещё одна странность — это сам порыв. Когда в последний раз я делала что-то хорошее для другого? Не для дела, не по долгу, не ради одобрения. Просто — чтобы кому-то стало лучше. Не вспомню, но такого не было ни с Зиком, ни даже с Моди. Дети — не в счёт. Мы с ними в одной лодке, да и я не могу себе позволить не быть для них сильной. Забота здесь — это способ выжить. Особенно с моей Энни. Но я ничего не сказала. Пока что. Просто привычно открыла окно — выпустить запах секса — и закурила. Взяла наброски и чистые листы, щедро отданные мне капитаном. Мельком окинула взглядом кабинет, полки — и нашла нужную книгу. Твёрдую, увесистую, идеально подходящую в качестве подложки. — Леви, прости. Можно я возьму вон ту? Чтобы писать, — это прозвучало так, будто мы не в штабе, а за семейным ужином, и я прошу передать соль. — Бери, — отозвался он, не отрываясь от бумаг, а затем снова исчез в работе. Я встала, прошлась по комнате с дымящейся сигаретой в пальцах. Леви прищурился, даже немного театрально кашлянул. Не громко, но так, что всё стало ясно. Я остановилась, выдохнула. — Я обещаю тебе, — голос мой звучал тихо, но уверенно, — Попробую бросить. Или хотя бы курить меньше. Или хотя бы не при тебе. И я верила в то, что говорила. Правда. Мне не хотелось, чтобы рядом со мной ему было тяжело. А потом вдруг поймала себя на мысли: не слишком ли часто я стала о нём думать? Или это просто… нормальное желание заботиться? О человеке, на которого тебе, мать его, действительно не плевать? Я вернулась к окну, села на подоконник и почувствовала, как где-то под рёбрами поднимается странное ощущение. Это было не привычное — ни страсть, ни страх — а текст: слова о нём, о его взгляде и руках, о его словах и пережитом, о его длиной, сложной истории. Я хотела дописать её красиво и громко, доказать всем, что у него есть сердце — живое, горячее и невероятно большое. Текст про Ханджи был готов ещё ночью. Я переключилась на историю о ней, когда закончила первый черновик о Леви. Ханджи же должна была выйти не просто героем, не просто другом и верным соратником, а человеком, сделавшим свой выбор. Человеком, который остался верен себе. Её ум был непредсказуем — как молния, как алхимия. Я пыталась передать это: её подход к науке, её мягкость в разговорах и её жёсткость, когда речь шла о правде, которую именно ей предстояло найти. Мика мне только предстояло разложить по полочкам со слов Нанабы. В нём жила грубая нежность, запах металла, засохшая кровь на воротнике и какой-то детский ужас за всем этим, о котором никто бы не подумал. Вот таким я видела Мика Закариаса. Но чего-то в его истории точно не хватало. Это мне ещё предстояло выяснить и всё-таки вытащить второго по силе солдата Разведкорпуса на честный тет-а-тет разговор. А вот с Леви… было тяжелее. Капитан не был сложнее, он просто был ближе ко мне. Отсюда я иногда теряла присущую журналисту объективность. Ну, вы и так это видите в моих воспоминаниях. Я знала: женщины будут читать между строк. Будут искать шанс. Если он не с кем-то — значит, можно. Сердце свободно, значит, позволено дотронуться. Но они не увидят главного: почему оно свободно. Он отдал своё сердце человечеству, чтобы другие могли жить. Мечтать. Спать спокойно в своих постелях. Я не отрывалась от бумаги. Писала и писала, пока чернила в перьевой ручке не кончились. Спина затекла и ныла так, будто мне не двадцать с лишним, а под шестьдесят. Не самое удобное место я выбрала за затяжной писанины. Я крутилась, выгибалась, словно искала угол, в котором перестанет болеть сама жизнь во мне. — Может, пересядешь в кресло? — вдруг сказал Леви, мне даже на секунду показалось, что в его фразе проскользнул огонёк заботы. Я скосила взгляд на кресла у камина. — Там темновато, — буркнула я. — Да и вообще, это место для другого. Там надо греться у огня, пить чай… Чай, Леви. Слышишь? Не вино. И держаться за руки. Он чуть повернул голову: — Это намёк на то, как ты хочешь провести вечер? — А ты бы так хотел? — спросила я, раньше чем испугалась собственного вопроса. Если уж у меня появилась навязчивая идея подарить ему хоть капельку покоя — почему бы не попробовать? Кто знает, сколько у нас осталось до следующей вылазки… до той, из которой он может не вернуться. Капитан помолчал, затем почти себе под нос сказал: — Я так никогда не делал. Чирк. Я затянулась сигаретой, будто набиралась храбрости, а не дыма в лёгкие. — Тогда, Леви Аккерман, я приглашаю тебя на свидание. Он вскинул брови: — Свидание? — Угу. Ты вообще когда-нибудь был на них? — Нет. — Ну, это такая активность, когда двое людей, которым либо не плевать друг на друга, либо наоборот, встречаются, едят, пьют, болтают. Те, кто влюблены, — счастливы, делают глупости, танцуют, смотрят на звёзды, целуются. А те, кто используют, — жрут, пьют, а потом грязно трахаются, чтобы хоть чем-то забить отвращение внутри. Он не моргнул. Только сказал: — Получается, я был. — Да? И давно? Он посмотрел прямо, абсолютно спокойно: — Вчера. С тобой. Я не отступила. Мне нравилось вести его туда, куда он обычно не идёт: к ответам, которых он избегает. — М-м. Мы были из тех, кто целовались под звёздами, или из тех, кто грязно трахался? Он приподнял уголок губ, скорее даже почти усмехнулся. — Думаю, первый вариант. — Тогда, Леви Аккерман, — сказала я, стряхивая пепел в окно, — Я приглашаю тебя на второе свидание. Он наклонил голову: — Здесь? — Здесь. С меня — сюрприз. С тебя — чай и камин. — Сегодня вечером? — Угу. Он кивнул: — Согласен. Я победно подняла руки над головой, как чемпион после очередной спортивной гонки. — Дорогие зрители, вы только что стали свидетелями редчайшего события. Хищник по имени Леви Аккерман, не спящий даже по ночам, не знающий отдыха, не знающий… — я взглянула на него и смолкла. Он поднял бровь, ожидая моей следующей реплики. Я улыбнулась, затянулась и выдохнула в окно: — …не знающий, что его можно затащить на свидание без угроз, шантажа и уговоров. Просто чаем. И правильным тоном голоса. Он бросил на меня взгляд из-под чёлки — недоверчивый, но с едва заметной усмешкой. Та, что исчезнет, если ты моргнёшь. — Угрозы, шантаж и уговоры… — повторил он медленно. — Могла бы просто сказать «чай». Сэкономила бы себе сигарету и двадцать минут. Я победно улыбнулась. Внутри поднялся трепет: тёплый, почти детский, как перед днём рождения. В нормальных семьях со счастливыми детьми. Мне вдруг до абсурдного захотелось, чтобы вечер настал скорее. Чтобы заваривался чай, потрескивал камин. И чтобы кто-то, кому я правда не безразлична, просто сидел рядом. Я никогда бы не подумала, что однажды мне захочется чая больше, чем вина. Захочется простого и человеческого быть рядом, может едва ощутимо коснуться его руки. Не потрахаться, не попрыгать на члене, а именно ощутить притяжение и желание знать о человеке всё, может даже чуть-чуть пустить его в своё сердце. — Садись за мой стол. Мне нужно к Эрвину, уточнить детали по вылазке, — Леви поднялся и чуть отодвинул для меня свое кресло. — Только нихрена тут не трогай, Джой. И не вздумай использовать моё доверие в своих журналистских аферах и подковёрных играх. «Не в бровь, а в глаз, капитан», — хмыкнула я про себя, но вслух сказала только: — Спасибо. Обещаю ничего не трогать. Я подошла, села. Он задержался за моей спиной, стоял, как тень, мне даже стало немного не по себе. Смотрел, не дотронулась ли я до чего-то лишнего, не нарушила ли его безмолвный порядок. Лишь когда убедился, что всё останется на своих местах, направился к выходу. — Капитан? Он обернулся и вопросительно посмотрел на меня. — У тебя есть конверты? Он закатил глаза и чуть откинул голову, будто просил небеса о терпении. — Верхний ящик, — уже взявшись за ручку двери, он приоткрыл её, но задержался, глядя на меня через плечо. — Только аккуратнее, Джой.