Дом странных мужчин мисс Уитакер

В то утро в штабе Разведкорпуса пахло свежими чернилами и чем-то тревожным. Газета лежала на столе, будто кто-то выронил её из рук, не дочитав. Ханджи стояла над ней — в очках, слегка запотевших от утреннего азарта, и с видом женщины, которая вот-вот откроет новую форму жизни. Она медленно опустилась на стул, дочитала абзац, а затем резко поднялась, оттолкнувшись ладонями от стола. Газета шлёпнулась обратно. Подпрыгнул стакан. Очки сползли на нос. — Ну, Леви... — тихо выдохнула она. — Ты влип. «Разведкорпус: между страхом и доверием» Автор: Джой Харт, специальный корреспондент «Голоса Стен» На фоне сложной ситуации в южных секторах, активизации титанов и тревожных слухов, особенно важно напоминать себе: за пределами Стен есть люди, которые ежедневно сдерживают катастрофу. Один из таких людей — командующий Разведкорпусом, Эрвин Смит. Мы встретились в штабе разведчиков, в его кабинете, которое представляло собой скромное помещение: минимум декора и максимум собранности. На столе — документы и чашка чая. Эрвин Смит и капитан Леви Аккерман, его ближайший соратник, отвечали на вопросы прямо, без дипломатических рюшек. Откуда начинается командование На вопрос о начале службы в должности командора Эрвин отвечает точно: с весны 846 года. Он пришёл на смену Кису Шадису после одной из самых тяжёлых операций в истории подразделения. — Потери были серьёзными. Я понимал: если мы хотим двигаться вперёд, нам придётся пересмотреть многое, — говорит Смит. Когда я спросила, каким он был до командования, тот отвечает не цифрами, а честно: — Упрямым. Очень любопытным, но при этом смертельно наивным. Я верил, что смелость — это всё, что нужно. Сейчас знаю: её цена — это люди. Роль капитана Аккермана С весны 846 года в статистике корпуса видна устойчивая динамика: меньше потерь, больше точных данных, а также повышенная эффективность на миссиях за стенами. По словам Смита, значительная часть этого — заслуга капитана Леви Аккермана и его отряда. Сам капитан, всё интервью стоявший у окна, не склонен к высоким оценкам: — Не приписывайте мне героизм. Я просто знаю, как резать. Тем не менее, цифры говорят сами за себя. И даже сам Эрвин Смит, человек сдержанный, называет Леви «сильнейшим воином человечества». Эта фраза, произнесённая в том кабинете, позже станет крылатой. Но капитан не особенно этому рад. Разумеется, редакция «Голоса Стен» предчувствует большое количество обращений от наших читательниц. Поэтому отвечаем сразу: да, он действительно невысокого роста. Да, голос у него низкий и спокойный. Да, пахнет чаем, кожей и местами, где никому не стоит бывать. И нет, он не носит кольца. Но что бы вы там себе ни фантазировали, помните: у него на руках — кровь. В прямом смысле. Но, если вдруг кому-то покажется, что это делает его менее живым — вы просто не видели как он держит кружку не за ручку — и это почему-то лично мне не даёт спать по ночам, а вам? Исследования титанов: между гипотезой и страхом Одна из тем, которых не избежать, — научная работа, ведущаяся в корпусе. Как выяснилось, последние находки дают основания полагать, что поведение титанов — не полностью хаотично. — Мы наблюдаем повторяющиеся маршруты, целенаправленные действия, — говорит Смит. — Это не доказывает наличие сознания, но исключает полную стихийность. И это тревожит. Подразделение, занимающееся изучением тел и поведения титанов, возглавляет майор Ханджи Зое. Среди последних находок — обломок металлического объекта в шейной области одного из тел. Анализ показал: состав не соответствует известным сплавам. — Мы пока не можем понять, что это. Но сам факт его наличия заставляет пересмотреть многое, — говорит Смит. Леви при этом заметно напрягся. На вопрос, считает ли он, что титанами кто-то управляет, он ответил коротко: — Я не считаю. Я вижу. Итог — в простых словах В финале интервью я попросила Эрвина обратиться к читателям. Сильные слова, чтобы поддержать тех, кто год назад остался без крова. Ответ был коротким: — Граждане могут спать спокойно. За их покой отвечает Разведкорпус и сильнейший воин человечества — Леви Аккерман. Это не лозунг. Это уверенность. Мы можем сомневаться в чём угодно, даже в смысле жизни, но в этих двоих, как ни странно, верится. Интервью с майором Зое и капитаном Аккерманом в следующих выпусках. Обещаю: будет жарко.

***

Дверь в кабинет Леви распахнулась спустя тридцать секунд. Без стука — только короткое «тук-тук», почти символическое. — Ты — звезда, — заявила Ханджи с такой торжественностью, будто вручала ему орден за эмоциональные страдания. — Она сделала тебя звездой! И, чёрт возьми, ты теперь просто обязан светиться, искриться и вызывать зависть у всех! Леви сидел за столом с выражением человека, которому ничего не понятно и даже неинтересно то, почему Ханджи притащилась в его кабинет в такую рань. В одной руке — кружка чая. Другой он подцепил газету, которую Ханджи уже успела сунуть ему под нос. Он читал медленно, скользя глазами по строчкам так, как будто выискивал между ними ловушку. Ту самую, в которую уже угодил. И, судя по всему, осознавал это. Потому что, дочитав, он чуть хмыкнул. Можно даже сказать почти улыбнулся, совсем по-левиевски — уголок рта дрогнул. — Скажи мне честно, — начала Ханджи с самым невинным видом, на который была способна женщина, одержимая как наукой, так и чужими сердечными тайнами. — У вас с ней что-то было? Он оторвался от текста. — С чего ты взяла? — Эрвин рассказал, — сказала она с удовольствием доносчика, но с тоном заботливой подруги. — Говорит, вы с ней в кабинете спорили так, что он решил: либо драка, либо постель. И, честно, не знал, чего опасаться больше. Леви сухо усмехнулся. — Ничего у нас не было, четырёхглазая. И вряд ли будет. Он отвёл взгляд в сторону окна. За стеклом горел медленно просыпающийся день. Его профиль казался вырезанным из мрамора. — Оу, — Ханджи вскинула брови. — А что это был за взгляд, а? Она тебя зацепила, да? — Ханджи, твою ж мать… — он не досказал, только провёл рукой по лицу. — С чего ты решила, что я хочу с утра это обсуждать? — Потому что ты ходишь, как привязанный. Как будто хочешь что-то сказать — и не говоришь. Как будто хочешь кого-то увидеть — и не признаёшься даже себе. — У тебя слишком богатое воображение. — У меня — научная интуиция, — она ткнула пальцем в газету. — А ты — пациент. Подопытный. Редкий экземпляр вида Levius Emotionus Maximus. И мне кажется, я стою на пороге удивительного открытия! — Ну? — У Леви Аккермана есть сердце! — О господи, — Леви уткнулся ладонью в лицо. — Ну да, Ханджи, у меня есть сердце. Где-то между кишками и сарказмом. Не беси меня. — Не беси? Да у тебя из глаз свет пошёл, когда ты читал. Ты что, думал, я этого не вижу? Он молча повернулся обратно к окну. В его глазах зависла тишина, но не пустая, как бывало раньше, скорее там собралось... слишком много всего. — Ты ведь знаешь, почему у меня никого нет, — тихо сказал Леви, почти не двигая губами. — Знаешь. Лучше многих. — Да, — кивнула Ханджи. — Потому и спрашиваю. Если кто-то смог тебя пробить — значит, ты ещё живой. Значит, можно… себе позволить. Он закрыл глаза на секунду, как будто взвешивал возможные варианты развития событий. Или даже то, сколько ему придётся заплатить за них. — Леви, она же не из военных. С ней ничего не случится, — Ханджи не сдавалась. — С очень малой вероятностью её сожрёт титан. — Да, скорее уж выпивка и сигареты, — выдохнул он. Затем, будто выдирал из себя плоскогубцами, продолжил: — В Джой... есть что-то. Пока непонятное мне. — Радость? Любовь? Надежда? — глаза майора светились азартом. — Помнишь тот парад еблоторговли в Митрасе? — спросил он. Ханджи закивала. — Она тогда протянула мне руку. Сказала, что несёт «добро и любовь». И, мол, если я не дотронусь — не узнаю, что такое любовь. — И-и-и? Ты дотронулся? — Я взял её руку, — взгляд капитана был направлен куда-то в стол, словно именно там он хранил свои самые главные секреты. — И до сих пор не понял: то ли она врёт чертовски убедительно, то ли это была правда. Ханджи издала неприличный визг восторга. — Боже мой. Я слышу это. Я слышу, как ты это говоришь! — Ханджи. — Я подам заявку в Академию Наук. «Феномен случайного чувства у структурно замкнутого бойца!». Это же революция! — Если ты не уйдёшь, я выкину тебя в окно, — он встал, подошёл к двери и молча распахнул её, указывая на выход. Но в его глазах... дрогнула тень улыбки. Это было буквально мгновение, но Ханджи хватило. — Я жду, когда она снова приедет, — сказала она, проходя мимо. — А ты — думай, как не обосраться, когда это случится. — Спасибо за поддержку, — пробормотал он. — Очень помогло. — Леви... если судьба даёт тебе шанс на радость — не вздумай её проеб... Ханджи не успела договорить. Дверь за ней с силой захлопнулась. Леви остался один в кабинете, где пахло чаем, газетной краской и тенью фразы, которую он уже выучил наизусть: «...он держит кружку не за ручку — и это почему-то не даёт мне спать». Он выдохнул, и впервые за много недель позволил себе чуть дольше смотреть в окно. В ту сторону, откуда могла появиться Джой.

***

Я проснулась от запаха хлеба и безумия. Первое оказалось подарком из соседской булочной: кто-то из ребят успел сбегать и притащил два горячих батона в бумажном пакете, от которого пахло надеждой. Такой, знаете, наивной, поджаристой, липнущей к пальцам. Второе — вездесущим, вечным и особенно громким по утрам, когда тебе хочется не жить, а врастать в подушку, как мох в камень. Я медленно открыла один глаз. — Джой! Смотри, что у меня тут, — раздался над моей головой бодрый голос Бертольда, такого сияющего, будто он только что принял душ из солнечных лучей и комплиментов. — Боже, почему вы такие шумные? — проворчала я, натягивая одеяло на голову. — Дайте женщине поспать! — Уснёшь тут, — фыркнул Райнер, — когда в нашей миссии такие успехи! Бертольд вжал мне в лицо газету. Разумеется, ту самую, с моей колонкой и с этим хвалёным титулом «сильнейший воин человечества». — Вы серьёзно? Я же её писала. Думаете, забыла, о чём? — Мы читаем между строк, — гордо заявил Райнер, уже стягивая с меня одеяло. — Это же победа. Люди верят в разведку. А значит, верят в тех, кто туда идёт. — Напоминаю, — процедила я сквозь зубы, — мы ищем Координату. Не славу у девочек, читающих «Голос Стен» в сортире. — Я думаю, нам стоит вступить в Разведкорпус, — сказал Райнер с такой будничной уверенностью, будто предложил заварить чай с ромашкой. Я открыла уже оба глаза, но с той медленной холодностью, с которой обычно открывают сейф перед ограблением. — Ты точно читал статью? Там прямым текстом написано, сколько смертей за одну вылазку. Ставки точно такие же, как в покере с дьяволом: у него восемь карт в рукаве, а у тебя — истерика и хреновый блеф. И я серьёзно, Райнер. — Мы герои, Джой. Там нам будет самоё место. — Вы психи, — простонала Энни со своей половины кровати. Она не встала, а просто перевернулась на бок. — Я не пойду. — Она мне всегда нравилась больше, чем вы двое, — пробормотала я, тыча пальцем в Энни. Потом обвела взглядом Райнера и Бертольда. — Ну? Ты что скажешь, Берти? Бертольд побледнел, как бумага, на которой была напечатана моя статья. В его глазах плескался страх, похожий на верность. — Куда Райнер — туда и я, — прошептал он, как присягу, от которой и рад бы отказаться, но не может. Я села на край кровати, потянулась и зевнула. — Фантастика. Колоссальный и Бронированный титаны, виновники крушения стены Мария, теперь идут в Разведку. Они молча переглянулись. Я посмотрела на них — этих двоих идиотов, которые волей судьбы и дебильной миссии стали мне очень дороги. — Только не смейте там сдохнуть, — сказала я. — И не вздумайте спалиться. Главное, запомните: держитесь подальше от Леви Аккермана. Я сделала паузу. — Это имя вы должны вбить себе в головы. Как границу, за которую нельзя заходить таким, как мы.

***

Редакция встретила меня привычно: пахло типографской краской, пересушенным чаем и драмой. Такой, что въедается в кожу — между пальцами, в складках на шее, в затылке. Я прошла через коридор, кивнула дежурному редактору у стенда с объявлениями, забрала свои письменные принадлежности и, не задерживаясь, направилась туда, где всегда можно было спрятаться от необходимости чувствовать — на кухню. Моя фляжка, как и всё настоящее в этой жизни, хранилась тайно — за банкой с лавровым листом и стопкой бумаги. Я нашла её почти на ощупь. Открыла, влила немного в кружку со свежезаваренным чаем, сделала глоток. Горло привычно обожгло, а значит виски с чаем шли как по маслу. Мысль о том, что мне снова нужно ехать в штаб Разведки и брать интервью у капитана Леви Аккермана, встала в горле, как кость. Не потому, что я боялась провалить материал — я умела держать удар, а потому что слишком хорошо знала: снова захочу его. Это было непозволительной роскошью в моём то положении. Я сейчас не была готова снова это почувствовать. Слишком много у меня было поломанных доспехов и слишком мало времени, чтобы их чинить. Поэтому я решила выиграть себе ещё немного времени и направилась в лагерь беженцев — искать людей, которых власть якобы переселила из ада. Мой путь в чертоги Люцифера на земле лежал через Трост. Я курила, как паровоз, и с каждой затяжкой из меня выходил дым, но не от сигареты, а от мыслей, тлеющих внутри. Адреналин пульсировал в висках, злость не успевала остыть. Радость по случаю существования Леви — та самая, полупьяная, безответственная — всё ещё трепыхалась где-то под рёбрами. Сигарета жгла губу — я не сразу почувствовала. — Джой? Голос выдернул меня из табачного транса. Я обернулась. В жёлтом пятне солнечного света у стены стояла Энни Леонхарт. Щёки её порозовели от ветра, волосы стояли торчком, а взгляд был настороженным. На плечах висела куртка не по размеру, точно чья-то из парней. — Что-то случилось? — спросила я, машинально отвернувшись, чтобы не выдохнуть дым ей в лицо. — Можно мне с тобой? — Со мной… куда? — На новое задание. Она опустила глаза. Я давно подозревала, что у Энни крик души — беззвучный, такой, что слышен только где-то в грудной клетке, а не ушами. — Конечно, пошли, — сказала я и протянула ей руку. Её пальцы — напряжённые, как струна, натянутая до предела, а прикосновение будто споткнулось обо что-то, прежде чем случиться, но всё же случилось. И я увидела, как дрогнули её губы, почти незаметно, словно впервые в жизни её взяли с собой не из жалости, а просто так, просто потому что она — есть. Мы шли через город, и он дышал исподлобья. Под ногами глухо откликались плиты мостовой, ветер нёс запах хлеба, сырости и чего-то невыносимо человеческого. Энни шагала молча, только изредка задавала вопросы, но я чувствовала: ей важно. Ей жизненно нужно впитывать, понимать, разбирать по кирпичику всё, что ещё держит людей внутри стен. И нас тоже. — А кто такой Пиксис? Он же был с тобой в Митрасе? — Да. Он — это микс между алкоголиком и дедушкой, — фыркнула я. — Если увидишь его со стаканом, то сильно не удивляйся. — И Густав — тоже из Гарнизона — тебе дал костюм? — Да. Кстати, мой единственный костюм. Густав… он добрый. Хотя, как все хорошие люди на этом острове, слегка долбанутый. — А ты никогда не носила платья? Я замерла на долю секунды. Представить себя в платье было всё равно что представить себя замужем, в окружении детей и внуков. Звучит красиво, но только ничего не складывается. — Не помню. Наверное, совсем мелкой, когда ещё можно было проваливаться в родительские руки, а не в пьянку. — А хотела бы? Я хмыкнула. От вопросов этой девочки горло снова пересохло. Энни не подшучивала, ей и не снилось быть кокетливой. Она просто спрашивала, искала в моих ответах что-то своё. — Думаю, да. Однажды надену самое красивое платье и пойду на свидание с принцем. — С Зиком? Её вопрос вынудил меня остановиться, по телу пробежала неприятная нервная дрожь, будто ты коснулась чего-то горячего и мозг скомандовал убрать руку немедленно. Сигарета выпала из пальцев, медленно догорела на мостовой, словно искра, с которой начинается не пожар, а откровение. — Всё немного сложнее, Энни, — сказала я. Мой голос предательски осип. Тонкий нерв в шее начал подрагивать. Она остановилась рядом и смотрела не на меня, а как будто сквозь меня, в ту часть, которую я сама старалась не трогать. — Вы разве не вместе? — Энни… Когда-нибудь, когда мы вернёмся домой, я расскажу тебе всё. Про него. И про себя тоже. Если захочешь. Я посмотрела на неё, а она уже успела вернуть себе привычную каменную маску. — А сейчас, — выдохнула я, собирая себя в кулак, — Пошли делать качественное журналистское расследование. Энни кивнула и больше ничего не спрашивала, а я шла рядом и думала: почему от простого, почти детского вопроса стало так… больно? Почему внутри всё вдруг стало хрупким? Почему «с Зиком?» звучит в голове, как шаг по стеклу босыми ногами? Чёрт возьми, Энни. Ты одним своим вопросом забросила меня в такое пекло, в какое даже он меня не загонял. Лагерь оказался таким же — и даже хуже. Только хуже было не в очевидном, а в тени. В том, что не бросалось в глаза, но въедалось в нос, в кожу, в поджелудочную. Воздух был напитан варёной трухой, тухлой водой и обречённостью, проглоченной без соли. Я физически почувствовала, как он цепляется за поры — этой вязкой сыростью, запахом перепревшего холста, и кислотной жижей, в которой варилась похлёбка. Всё вроде бы так же. И всё же — что-то было не так. «Неужели правда стало меньше людей», — подумала я тогда, пока моё тело сопротивлялось нахождению в лагере. Мне казалось, точнее я надеялась, что никогда сюда не вернусь. Ага, Джой, удачи тебе в ожиданиях от жизни — этой хищницы с улыбкой как будто с распродажи. И всё же я здесь, а внутри начинало разрастаться чувство тревоги и чего-то необратимого. — Энни, не помнишь, где тут комендантский притон? — спросила я, щурясь в дымке лагерного воздуха. Вроде светило солнце, но ощущение, будто ты в подвале с плесенью. — Помню. Пойдём, — она неожиданно схватила меня за руку. Тонкие пальцы — сухие, чуть тёплые. Мы шли сквозь этот уютный ад под открытым небом: дети в мешковатых тряпках, женщины, вросшие руками в кастрюли, мужчины с глазами, из которых уже вылилось всё, что могло быть надеждой. Палатка была та же: скособоченная, с ржавым тентом и запахом «да пошло оно всё». Я кивнула Энни и вошла первой. Внутри пахло так, как пахнет гниение в замкнутом пространстве, но не трупа, а самой жизни, желания жить. Комендант сидел, развалившись в кресле, будто ждал анестезии от своего жалкого существования. Ему где-то за пятьдесят, лицо — как у переспелого сваренного яблока. Щека проедена язвами, губы жуют что-то — то ли табак, то ли старые обиды. Глаза мутные, кожа в саже. Классический представитель лагерного феодализма. — Вам чего? — Меня зовут Джой. Я из «Голоса Стен». Пришла узнать, как обстоят дела, — я говорила ровно, вежливо, но в голосе было достаточно металла. Я не добавила, что мы сами когда-то были частью этого ада. Он бы сразу всё понял: и что мы бедные, и что живём только потому, что хорошо умеем вертеться. Некоторые в этом лагере именно так и выживали — продажей тела, души, надежды. — Это моя помощница. Ращу новое поколение журналистов, — я криво улыбнулась. Не сработало. Он обвёл нас взглядом — медленно, с ленцой, как мясник, оценивающий живую тушу. Я поймала этот взгляд, вгрызлась в него и сделала шаг вперёд, так, чтобы закрыть Энни. Мне был знаком этот тип. Не хватало ещё, чтобы его кислая фантазия начала бродить рядом с ней. — Мне насрать, как вы проводите свою охуительно насыщенную жизнь, — произнесла я тихо. — Но вы дадите мне тридцать секунд вашего сраного внимания или я сделаю их самыми запоминающимися в вашей биографии. Он замер, даже его квадратная челюсть остановилась. Воздух в палатке натянулся. — Отлично, — сказала я, чуть наклоняя голову, собиралась похлопать его по плечу, но потом передумала. Он пах так, как прелая вонь из водостока. — Мне нужны списки расселённых. Или просто имена тех, кто получил жильё. «Второй шанс», как вы это называете в своей ублюдочной методичке. Он смотрел на меня, как на сумасшедшую, а потом громко и мерзко заржал. — Второй шанс? Ты серьёзно? Я приподняла бровь. — Не поняла. — Эти козлы из дворца отправили две сотни тысяч человек за стену Мария без оружия. Обычных крестьян, рыбаков, стариков. Сказали, что дают им «миссию» и «дом». А по факту — отправили на смерть. Ты хоть раз видела, как пацан орёт, когда его мать разрывает титан? Его слова осели в горле, как ржавые гвозди. Я не могла ответить, просто стояла и ждала, когда мозг отфильтрует услышанное. — Писать они будут... — буркнул он. — Вот бы кто правду написал. Мы с Энни вышли. Я достала сигарету, зажгла её с первой попытки — это уже что-то. Руки дрожали, но пламя не дрогнуло. Всё внутри пылало. — Джой..? Голос Энни был почти шёпотом. Она смотрела на меня снизу вверх. — Они правда… всех отправили на смерть? Я выдохнула. Дым вырвался из лёгких, как признание. Она и так всё понимала. — Пока не знаю, — ответила я. — Но скоро узнаю. Внутри всё клокотало. Где-то на уровне живота родилось странное чувство: гнев в форме вопроса. Магнус. Ты же знал. Ты знал с самого начала. «Найди этих беженцев. Посмотри, как они благодарны своему королю». Да пошёл ты, Магнус. Ты просто хотел, чтобы я увидела, чтобы я поверила не тебе, а своим глазам. Ты, Пиксис, Эрвин — вы решили сделать меня сообщницей, вашим оружием. Сделать так, чтобы правда вышла из моих уст. Или чтобы я погибла вместе с ней. Рядом Энни молчала. Стояла, как памятник чему-то, что уже никогда не станет прежним. Я посмотрела на неё: маленькая, сломанная девочка, которой в пору носится по двору, читать книги и влюбляться, а не быть здесь, со мной. И мне вдруг стало страшно, как сильно я хочу её уберечь от этого дня, от правды, которая свербила во всём теле. — Знаешь, что я хочу? Она подняла на меня глаза — синие, колючие, но в этот момент почти прозрачные. — Встретить закат, — сказала я. — Просто уйти повыше, может, на холм или крышу. Сесть и никуда не спешить. Смотреть, как небо медленно умирает — от оранжевого к розовому, от розового к лиловому, и чтобы хоть что-то сегодня было не про смерть... настоящую. Энни заморгала. Я не знала, что она скажет, но знала: ей нужно было, чтобы я это сказала. Призналась в своём желании жить. — Не хочешь со мной? Она не сразу ответила, в ней что-то колебалось, но потом она просто кивнула. Я взяла её за руку снова. Мы искали крышу — повыше, тише, дальше от голосов, запахов, лжи. Нашли заброшенный жилой дом: разбитые окна, лестница, скрипящая как старая обида. Всё было идеально. Энни не возражала — ей вообще редко были нужны слова. По пути я купила бутылку дешёвого вина. Оно было теплым, тяжёлым и нужным. Я чувствовала: мне срочно необходимо что-то, что размоет этот поганый день. Мы залезли на крышу, черепица под ногами шершаво трещала, пахла пылью и летом, которого уже не будет. Я вытащила пробку зубами, старая привычка, которая в любой момент могла обернуться кругленькой суммой у стоматолога. Первый глоток зашёл как пощёчина. Мы сидели и смотрели в закат. Я чувствовала, как тело отлипает от дня, как вино делает грани тупыми, как мысли становятся менее срочными, менее острыми. И в этот момент я поняла главное: меня втягивают в игру. В ту самую, от которой Зик не успел отмахнуться в Марлии. Теперь — моя очередь. Эрвин. Пиксис. Магнус. Они — волки, молчаливые, терпеливые, с хорошими и добрыми глазками и слишком чёткими планами. Им нужны те, кто сам полезет в ловушку — с блокнотом, с УПМ, с убеждением, с усталой верой в слово. Вам не кажется, что как минимум два персонажа в этой истории претендуют на эти звания? Я и Леви. Вот уже хоть где-то мы стоим в одном предложении. Они увидели во мне что-то. Может, честность. Может, упрямство. Может, просто мою утомлённую ненависть ко лжи. А может, всё сразу. Была ли я такой? Не знаю. Я знала только одно: я приехала не за этим. Но если подыграть — я получу информацию, доверие. А это сила. А сила… Да к чёрту, я не знаю, зачем она, но без неё не найти Координату. Я шумно выдохнула и выругалась — вслух, с ударением на каждый слог: — Ёб твою мать. Энни дёрнулась и посмотрела на меня. Я покосилась в ответ, будто извиняясь за откровенность. — Всё нормально. Просто обдумываю, как завтра приду к Магнусу и расскажу ему, что думаю о его старой, паршивой роже, — сказала я с самой невинной из всех своих улыбок и сделала ещё глоток. Энни чуть улыбнулась, но быстро посерьёзнела и застыла, а потом тихо добавила: — Знаешь, Джой… Мы ведь ничем не отличаемся. — В смысле? — Ну… марлийцы и эльдийцы. Они все одинаковые. Учат детей убивать. Жертвуют мирными, будто это просто часть инструкции. Будто иначе невозможно жить. Я замолчала. Мне нечего было сказать, как минимум потому что она была права. Я тупила, мой эмоциональный диапазон заканчивался где-то на дне бутылки. Ну, или начинался. А Энни просто… заплакала. Тихо, уткнувшись в колени, как ребёнок, которому некуда идти, кроме как в себя. — Я просто хочу домой, Джой, — прошептала она сквозь слёзы и дрожь губ. — Ну-ну, Энни, — я хотела сказать не плачь, но остановилась. Не плакать — это моя болезнь. Не её. — Хотя… поплачь. Говорят, помогает. Я вот… не умею. — Совсем? — Угу, — я кивнула, обнимая её за плечи одной рукой, а другой снова поднося горлышко ко рту. Она прижалась ко мне в ответ. Думаю, нам обеим тогда не хотелось оставаться в одиночестве. Мы сидели и смотрели, как солнце исчезает, как небо окрашивается в цвета усталости, тоски, покоя. Всё стало тише. Даже внутри клокот и грохот понемногу стихал. Первый шок тонул в бутылке кислого, красного сухого. — Джой? — М-м? — А можно мне… — она посмотрела на бутылку. Я задумалась, а потом протянула. Энни сделала глоток и поморщилась. — Ужасный вкус. — Ага. Я тоже так думала, когда попробовала впервые. Только, Энни… не привыкай. Это не спасение. Это билет в один конец. Я понимаю, что тебе тяжело. Ты скучаешь по отцу, хочешь домой… — Не только, — перебила она. — Шиганшина. Эти двести тысяч человек. Они ведь умерли из-за нас. Мы виноваты. Я виновата. Я вдохнула глубже. Спорить было бы глупо. Успокаивать — подло. — Детка… мы солдаты. Мы на войне. А война — это… — Я знаю, — отрезала она. — И с меня хватит. Между нами повисла долгая пауза. — Энни… ты же понимаешь, да? Либо мы найдём Координату. Либо за нами придёт Зик. — Звероподобный? — Угу. Мой семнадцатиметровый друг. Он обещал. А он, между прочим, всегда держит слово. Энни уже почти не плакала. Слёзы ещё текли, но дыхание выровнялось. Я чувствовала, как её тело перестаёт сжиматься в комок, как просто становится… живым. — Знаешь, Джой, а плакать и правда полезно, — сказала она, вытирая щёку рукавом. — Мне стало легче. — Я рада. — Да, ты правда радость, — хмыкнула она и положила голову мне на плечо. — Мы бы тут уже сдохли без тебя. Спасибо. Я не ответила. Просто поцеловала её в лоб. Вино снова коснулось языка — горькое и такое родное. Мы сидели и смотрели в небо, где облака расползались так, будто жили в нормальном мире. И я решила: пусть у неё будет детство, хотя бы ненадолго и только сегодня, сейчас. — Энни, гляди. Видишь? Пони. — Где? — Вон — хвост и грива. Целая фигурка из ваты, — я тыкала пальцем в облако, которое напоминало очертание пони. — Ага! А вот это — как щенок. Несётся за косточкой? — она подхватила мою беззаботность. — Или за нами. Она засмеялась. Наверное этого я и добивалась, чтобы девочке Энни впервые за долгое время не было бы страшно, а было смешно. Всё получилось. Когда она начала клевать носом, я проводила её домой, а потом вышла обратно на улицы Троста за новой бутылкой. Город дышал гарью и ложью. А я — просто дышала. И на сегодня, чёрт возьми, этого было достаточно.