Дом странных мужчин мисс Уитакер

Вечерний Трост пах дешёвыми специями, прогорклыми маслами и уличным мясом, точнее ошмётками, зажаренными до потери самоуважения. Меня от него подташнивало — организм больше не верил в уют. Он был привилегией, а мы — не про привилегии. Я медленно шла по мощёным улицам, где фонари мерцали, как угасающие свечи, словно вот-вот должны были погаснуть. Торговцы лениво сворачивали лавки, проститутки пудрили носы с механическим достоинством, солдаты Гарнизона сосредоточенно курили. В целом, в городе стоял самый обычный вечер. Немного позже я шла сквозь лагерь у стены, где каждый вздох был пропитан чужой болью. Под ногами хлюпала грязь, в нос бил запах мочи и чего-то животного. Вокруг — только тени, плач детей, стоны взрослых и отсветы костров в лужах. Я знала, что здесь всё держится на обмане. И моя история — не исключение. И тут — она. Энни. Вынырнув из темноты, она бросилась ко мне в объятия. Я поймала её скорее инстинктивно, чувствуя, как она прижалась — резко, на один миг, — а затем рванулась назад, будто это касание обожгло. — Привет, — сказала я осипшим голосом. Она молча кивнула. Никаких лишних слов — словно мы просто случайно встретились на улице, а не в лагере, который стал нашим домом. Или адом. Я уже и не разберу. В этот момент из тени показались Райнер и Бертольд. — Где ты была? — голос Брауна был ровно, я бы даже сказала слегка жёстким и требовательным. — У меня были дела, — отозвалась я, не сбавляя шага в сторону нашего места и моего матраса. — Какие? — Бертольд спросил так резко, что его голос показался чужим. Я прищурилась. Лень было играть в «угадайку». — Те, что могли нам помочь. Я познакомилась с командором Гарнизона. Райнер наклонился ближе. — И он…? — Возможно, я получу шанс выйти на кого-то из Военной полиции. А это значит — ближе к короне и к полезной информации. Думаю, встреча с командором Полиции даст мне работу. Я хочу в газету. А дальше... У них там, в столице, у газетчиков руки длинные. А уши — вообще охренеть какие. Всё стекается к ним: приёмы, церемонии, гости из дворца, передвижения важных персон — особенно тех, кто знает о Координате и семье Рейса. — Ты серьёзно? — Райнер вскинулся так, как будто я сказала, что мы завтра полетим домой. Я повернулась к нему и усмехнулась: — Я что, мать твою, похожа на клоуна, Райнер? Он отступил, ослабив хватку своего командирского пыла. Я села на бревно у костра, стянула сапоги, вытянула гудящие ноги. Райнер сел рядом, глянул на мою разбитую губу. А потом, неожиданно для самого себя, коснулся моего подбородка — бережно, как будто хотел рассмотреть. У меня по шее пробежали мурашки. Внутри — стыд, нелепость и щекотка. Я ведь на восемь лет его старше. И этот жест был слишком… мягкий и слишком уж лишний. — А это у тебя откуда? — Мой новый друг, адъютант командора Пиксиса — Густав. Учил меня пользоваться УПМ. Вещица интересная. Только управлять ей — чистый мазохизм. Идеально для самоубийц и идиотов, — дети у костра затаили дыхание. Для них это всё было героическим. Романтика на костях. Ну и пусть. Райнер молчал. А потом, будто проглатывая мысль, прожёвывая словами: — Мы тоже кое-что решили. Я подняла бровь: — Да? — Мы пойдём в кадеты. Я на минуту задумалась, осмысляла услышанное. — Кадеты? Вы… серьёзно? Это же… — Это короткий путь, — перебил он. — Через военную службу. Через лояльность. Через доверие. Это прямой путь в Военную полицию. А значит — ко двору. К тем, кто знает о Координате. Я смотрела на него и видела, как в нём кипит что-то невыносимое. Думаю, это была вина, такая старая, что стала родной. Вина перед Марселем за то, что с ним случилось, за то, что он — умер, а Райнер остался жить. И я поняла: он не про власть, он про чувство, которое нужно заглушить любой ценой. Даже, если на кону будем мы сами. — Ты не пойдёшь с нами? — спросил Райнер почти нежно. — Нет, — ответила я спокойно, но без колебаний, — Я не хочу снова проходить через... это. Райнер понимающе кивнул. Бертольд растерянно моргнул, будто потерял свою реплику. — Я понимаю, — наконец сказал Райнер. — Но для нас… путь через кадетский корпус — самый короткий. — Хорошо. А я пойду через прессу, — повторила я. Лагерь на фоне нашей беседы жил своей жизнью: кашлял, шевелился, вонял. Кто-то разбил кружку. Кто-то матерился. Мир жил, несмотря на всю свою несправедливость. — Тогда… — Райнер опустил голос. — Объединим усилия? — Мы только это здесь и делаем, — выдохнула я. — Думаю, так мы охватываем всё. Информация, власть и всё то, из чего сделаны эти долбаные стены. Я сняла куртку. Кожа под ней была горячей и явно требовала отдыха. — Главное, — добавила я, глядя в огонь, — не забывать, зачем мы здесь. Координата. Всё остальное — мусор. Ни в кого не влюбляться. Никому не верить. Не брать с собой ничего лишнего. Особенно — личное. Бертольд кивнул, как-то слишком быстро. Райнер выдохнул, мне даже показалось, что облегченно, мол, я сняла с него часть командирского креста. Но только на этот вечер. В долг. — Мы справимся, — сказал он. Я усмехнулась, не отрывая взгляда от огня: — Конечно, справимся. Только держитесь вместе. А я буду где-то рядом. Затем я поднялась и пошла к своей палатке. Мимо костров, мимо сна, окутывающего временным покоем этих несчастных людей. На ходу достала сигарету из кармана. Эта маленькая убийца тлела, как сомнение. Я затянулась. Джой Харт. Не знаю, кто она и на что способна. Но, кажется, у неё есть шанс. А Джой Уитакер..? Я спрятала её на время, но не переживайте — она определённо ещё дышит.

***

На следующий день я снова направилась к штабу Гарнизона — уже без похмелья, но с уверенной походкой, как у официантки с хрустальным подносом: главное — не расплескать свою ложь, особенно перед теми, кто любит разглядывать все твои трещинки. У ворот меня, как положено, остановили. — Куда? — К Густаву, — бросила я, как будто называла имя господа бога. Меня пропустили. Значит, вчерашняя «пресс-конференция» в кабинете Пиксиса сработала. Кто бы мог подумать: я — журналистка, почти что своя, а не угроза из Марлии, о которой тут пока ещё никто не знал. Перед этим я оставила детям всё, что не жалко: пару монет и недопитую флягу. Райнеру сказала, что «налаживаю отношения» с военными, и он кивнул с тем выражением, с каким мальчики обычно кивают, когда мама говорит, что сегодня ужинает с соседом. Энни — вообще не дрогнула. Только пальцы шевельнулись, будто вцепились в что-то, чего не видно глазу. Бертольд смотрел так, как будто прощался. У него это врождённое — прощаться заранее. На тренировочной площадке пахло металлом, потом и мужской тревогой. Я переоделась и ждала. Густав пришёл минут через пятнадцать — с двумя жестяными кружками, и с выражением лица человека, который собрался лепить из тебя боевую единицу. — Доброе утро, Джой Харт, — сказал он. — Готова полетать? Я хотела бы ответить: «Я летаю с тех пор, как ты ещё штаны себе подтягивал в кадетке», но не стала. Я скучала по небу. По своему «второму». По шороху ремней, по гудению винтов, по Паскалю, который, скорее всего, сейчас влез в моторный отсек, чтобы «улучшить» то, что не нуждалось в улучшении. — Я уже смирилась, — сказала я. — Если откинусь — то хотя бы в полёте. Главное — чтобы красиво. Он протянул снаряжение. УПМ. Гадость. Устройство, которое выглядело так, будто кто-то прикрутил гарпун к баллону и стянул всё это ремнями из коллекции «боль и удовольствие». — Всё как вчера. Газовый баллон, две пусковые. Тросы до двадцати метров. Крюки, рукоятки, триггеры, стабилизация. Баланс — твоя спина. С этими словами он затянул пояс на моих бёдрах, прямо под костью. Я скривилась, как будто меня били. Он, кстати, даже не извинился. — Сконструировал его некий Анхель, — пояснил Густав. — Умный ублюдок, видел титанов вблизи и сказал: «А не пошли бы вы…». С тех пор цитируем. — А ты, выходит, из тех, кто цитирует стариков и затягивает ремни на женщинах? Он молча затянул ещё один — под грудью. Я выдохнула так, будто отпустила грехи. Он подошёл сзади. Следующее касание пришлось на плечи, потом чуть ниже. — Рукоятку держи вот так, — его пальцы легли поверх моих. — Я начинаю думать, что тебе просто нравится командовать мной, — пробормотала я. — Или мне просто нравишься ты, Джой. Я кивнула, не глядя. Слишком неправильно давать надежду. Я прицелилась — крюк вонзился в дерево, второй — чуть выше, с углом на подъём. Газ сработал с коротким щелчком, и резкий рывок вытянул меня из укрытия. Произошло чудо! Я не падала и не кружилась — я держалась. Висела над землёй, точно зная: сейчас всё зависит только от меня. — Вау! Кажется, теперь я — настоящий солдат. — Не обольщайся, — Густав усмехнулся моему радостному порыву. Тренировка шла медленно, но, к счастью, уже не катастрофично. Я всё ещё падала, но хотя бы без сотрясений и звона в ушах. Тело отзывалось: голени пекло, плечи ныли, а пальцы вцепились в рукоятки так, будто это была последняя соломинка, удерживающая меня на грани трезвого сознания. И вдруг — всё словно застыло. Как будто кто-то невидимый нажал кнопку паузы, оборвав движение и звук. Густав подошёл и протянул мне плотный и увесистый конверт, с хрустящей бумагой и восковой печатью, от которой веяло чем-то знакомым. Он пах властью. — Письмо от Пиксиса, — сказал он. — А ты не мог отдать мне его сразу? — я вскинула на Густава злобный взгляд. — Мог. Но куда приятнее было наблюдать за тем, как ты пыжишься с УПМ, — он рассмеялся, а я в ответ слегка ударила его кулаком в плечо. — Ладно, рассказывай, что там: признание в любви от Пиксиса? — я с любопытством рассматривала конверт. — Почти. Ты приглашена во дворец на приём, который состоится через две недели. Так что — мы едем в Митрас. И на твоём месте я бы уже задумался о платье. — Ха-ха, Густав. Очень смешно. Это шутка такая? — Нет. Найл Док заинтересован в тебе, как в рупоре качественной пропаганды. Пиксис говорит, ты — звезда. И Найл хочет убедиться лично. — Господи, — я засмеялась. — Я, грязная беженка, на королевском приёме? — Ты — журналистка. Прекрати себя принижать. Это дружеский совет, — он в момент стал слишком серьёзным. А во мне что-то надломилось. Я подскочила, схватила его за шею и прижалась, но тут же отпрянула — резко, как будто сама себя укусила. — Прости. Просто… неожиданно. — Я начинаю привыкать к тебе, — сказал он. — Благодарность от Джой Харт ощущается, как удар в печень. — Это было объятие, дурья ты бошка! — У тебя объятия — как у медведя. Я засмеялась, и, знаете, даже без лишней театрально постановки и иронии, а по-настоящему. — Мне нужно на совещание. С Пиксисом. А ты пока подумай, как будешь блистать и в чём пойдёшь. И он ушёл, оставив меня по дворе штаба Гарнизона одну. Я уселась на скамью под деревом и закурила, затем снова покрутила конверт в руке — настало время его открыть. «Мисс Харт, Командующий Найл Док хочет увидеть вас лично. Надеюсь, вы не против накрахмаленных рубашек и пудры с интригой. Готовьте платье. И свежую голову. С уважением. Д.П.» Я усмехнулась, а затем, чуть склонив голову, псмотрела на окна наверху. Туда, где кабинет Пиксиса. И на секунду мне показалось, что кто-то оттуда только что отошёл. Как будто наблюдал за мной. Густав вернулся только через час. Усталый, но довольный собой. — Почему такая задумчивая? — У меня нет ни платья, ни денег, чтобы его купить, ни времени, чтобы отшить. Он пожал плечами. — Возьми мой второй костюм. Я рассмеялась уже до колик. Этот парень точно делал мою жизнь легче и лучше. А потом я замолчала, когда поняла, что он не шутил. Это было… трогательно. Внутри разлилось такое настояще-тёплое, почти как дома, с Моди. Мы всегда менялись вещами, ещё с детства. Я очень по ней скучала. Мы шли по коридору казармы Гарнизона в странном полумолчании. Как будто оба знали, что сейчас случится что-то… глупое. Или важное. — Только не смейся, — сказал он, открывая дверь. — Костюм с тех времён, когда я ещё думал, что буду частенько ходить на свидания. На спинке стула висел костюм: чёрный, немного блестящий на свету, с широкими лацканами и явно не по моей комплекции. — Та-дам, — сказал он, снимая его. — Самое приличное, что есть. Если не считать моего чувства юмора. — Ну, чувство юмора у тебя нуждается в почистке. Он рассмеялся, а я взяла костюм из его рук. Рубашка была белая, добротная, с тяжёлой тканью и немного чужим запахом, и, как я и ожидала, великовата. Я накинула её на плечи, застегнула пуговицы, но почти сразу расстегнула верхние три — вырез сразу стал куда выразительнее. Рукава пришлось закатать до локтей, иначе в них можно было бы утонуть. — Господи, — пробормотал Густав. — Ты сведёшь всех с ума, а мне влетит за то, что привёл богиню к нам в штаб. Я бросила на него взгляд поверх очков. — Ты что, жалуешься? — Я… оцениваю ущерб своей психики и всей мужской части штаба. Я закатила глаза и накинула пиджак на плечи — тяжёлый, не по размеру, явно мужской. Сидел как чужой, но именно в этом и был смысл. Штаны тоже были не по мне: широкие, неудобные и длинные. Я закусила губу, вытащила из волос пару шпилек и подколола ткань снизу, чтобы не волочилась. Вид, конечно, не изящный, но хотя бы без риска свернуть себе шею. — Волосы? — спросил он. — Распущу. И распустила. Пальцы прошлись по локонам, наощупь. Я искала, не осталось ли там ещё шпилек. Потом — убрала левую прядь за ухо, чтобы открыть висок и взгляд. Густав смотрел на меня не отрываясь, но не похабно и не жадно. Просто… видел. — Что? — Ничего, — тихо сказал он. — Просто думаю: если ты появишься так на приёме, охрана решит, что ты либо богиня, либо служанка. Я усмехнулась, достала сигарету и затянулась. — Тогда...«Тебе чего-нибудь принести, милый?» — театрально выдала я и рассмеялась, а он откинулся на дверной косяк и улыбнулся уголком рта. — Ты правда красивая. Я стояла перед ним в мужской рубашке, в подколотых брюках, с сигаретой в зубах. И впервые за долгое время чувствовала себя не просто нужной. А опасной. И, может быть, даже — красивой. Как Густав мне и сказал.

***

Делегация из Троста выехала за два дня до королевского приёма. В карете находились командор Пиксис — с неизменным запахом перегара и стратегического терпения, его верная, слегка маниакальная Анка, мой совершенно непредсказуемый Густав, и ещё пара офицеров с лицами, которые я успела забыть задолго до того, как мы пересекли ворота Митраса. Устроившись у окна, я приоткрыла щель и закурила, несмотря на протестующее шиканье Анки, которое, конечно, было мной проигнорировано с благородным равнодушием светской дамы. Я смотрела на холмы, на выжженные поля, на деревни, в которых из земли торчала одна лишь бедность. Всё вокруг было серым, затёртым, будто кто-то стёр краски с этой части мира и оставил лишь пыль, камни и немое терпение. И всё же даже в этом ландшафте я видела ресурс. Картину мира, которую стоит запомнить. Кто знает, пригодится ли она мне как журналистке… или, возможно, однажды — как солдату Марлии. Комнаты, выделенные нам во дворце, были настолько роскошными, что даже моя старая, упрямая гордыня замялась на пороге, словно бедная родственница, случайно забредшая на бал. Потолки тянулись вверх, как в музее, кровати утопали в мягкости, будто собраны из облаков и опиума. В ванной — лепестки, соль, мрамор. Настоящий, холодный, гладкий до онемения — МРАМОР. Я не сдержалась и расхохоталась, глядя на позолоченные краны: ну что ж, дети, умирайте за стеной, пока ваши герцоги отмачивают задницы в минералке с розами. Я мылась долго. Так, как будто пыталась отскоблить с кожи не грязь, а прошлое. Сидела на бортике, отмачивала ногти, расчёсывала волосы на голове, а затем — избавлялась от лишних на теле. Хотелось хотя бы на один вечер не пахнуть гарью, кровью и виной. Служанку я упросила одолжить немного косметики. Она посмотрела на меня, как на сумасшедшую, но всё же принесла коробочку с румянами, карандаш и помаду. Может, испугалась. А может, просто прониклась — бывает и такое. Костюм сидел неожиданно хорошо. Брюки я снова подколола снизу, рубашку расстегнула чуть ниже границы приличия, рукава закатала до локтей, а пиджак просто накинула. Волосы оставила распущенными, но одну прядь заправила за ухо — жест не случайный, почти интимный. В зеркале на меня смотрела женщина, которую я с трудом узнавала, но в которой, к моему собственному удивлению, начинала находить что-то своё — живое и сильное. Густав зашёл проводить меня и, увидев, замер. — Чёрт… — только и выдохнул он, будто вместе с воздухом из него вышли остатки самообладания. — Что, только сейчас понял, что я женщина? — Нет. Просто забыл, что иногда женщина — это то, что сносит башню. И мою ты только что унесла. Бальный зал встретил нас светом, звуком и шелестом золота. Люстры висели над головами, как пригоршни звёзд, свечей было столько, что ими можно было бы освещать Шиганшину. Музыка, еда, алкоголь, сигары, цветы — всё это струилось рекой между платьями, манжетами и напудренными бородами. Воздух был плотный, как бульон, насыщенный льстивыми взглядами и политической пылью. Сначала я вдохновилась, но потом ощутила приступ клаустрофобической тошноты. Люди за стеной Роза жрут заплесневелые корки и спят в моче, а тут — сука, ананасы. И фаршированный, блядь, лебедь. Я взяла бокал и закурила. Слуги сменяли друг друга: один подаёт, другой льёт, третий уходит, как будто извиняясь за сам факт своего существования. Всё это было цирком, где я — танцующая собака. И ладно бы просто собака, так нет — ещё и дрессированная. Первым меня пригласил на танец Пиксис, и я отдала ему руку без колебаний. Танец был медленный, нарочито старомодный — словно военный марш, притворившийся вальсом, только без сапог и с более дорогим вином в крови. — Ну как вам здесь, мисс Харт? — спросил он. — Ужасно, — ответила я. — Этой еды хватило бы лагерю за стеной на неделю. А вон того торта — на похороны сорока человек. Он усмехнулся, и я поняла, что сдала первый тест. Дот Пиксис подвёл меня к мужчине с лицом, будто выточенным из самого закона — прямым, сухим, без лишнего выражения. В его взгляде читалась дисциплина, а в осанке — приговор, который даже не нужно было озвучивать. — Командор Найл Док. Мисс Джой Харт — наша новая находка. — Очень рад, — кивнул Найл. — Вы, кажется, журналистка? — Да, за словом в карман не полезу. Он рассмеялся, словно вдохнул немного свежего воздуха. — Великолепно. Завтра зайдите ко мне. Думаю, у меня найдётся работа для вашего… темперамента. — Только если там можно материться. Без этого я не работаю. — Договорились. Пока мы с Найлом обменивались любезностями, от которых меня уже тошнило, к нам подошёл мужчина с профилем, острым, как лезвие — таким, что мог бы резать сталь. В его взгляде не было тепла, только холодная сосредоточенность и выправка, выученная до автоматизма. В нём чувствовалась гордость, сдержанность, и странным образом всё это было… красиво. — Командор Эрвин Смит, — представил его Пиксис. — Разведкорпус. Один из лучших. Я подала руку, ладонь сжалась в его сухой, уверенной хватке. — Джой Харт, — я смотрела ему в глаза и не могла оторваться. Рядом с Эрвином Смитом возникало чувство то ли защищённости, то ли наоборот — смертельной опасности. Я пока не разобралась. — Очень рад, — сказал он, и в голосе не дрогнуло ни грамма сомнения. — Вы впечатляюще выглядите. — Спасибо. Надеюсь, у нас будет повод пообщаться снова — возможно, уже по долгу службы. Он слегка улыбнулся в сторону, но в глазах мелькнул интерес. — Уверен, что будет. Я кивнула и выскользнула из его хватки. Этот мир шёлка, духов и политического фарша начинал душить меня, как плохо сидящий корсет. Я заметила балкон и, зацепив по дороге новый бокал вина, направилась туда. Свежий воздух ударил в лицо. Я забрала волосы в хвост, закурила и отпила вина. Дым резал горло, но лучше так, чем золотая пыль на слизистой. — Вы там пропустите всё веселье, — сказал кто-то сбоку. Голос звучал низко, спокойно. Я невольно вздрогнула, а по спине пробежали мурашки. Я обернулась и увидела парня — чуть старше меня, с тёмными волосами, из которых несколько прядей небрежно падали на лоб. У него были серо-синие глаза, яркие, внимательные, слишком живые для этого места. И, надо признать, он был красив. Но не той поверхностной красотой, а той, что сбивает с мыслей. Да так, что забываешь о том, зачем пришла и где ты вообще находишься. Одет он был просто — закатанные рукава, тёмные брюки, пиджак и жабо на шее. Аксессуар почти вызывающий. В Марлии такие носили только эксцентричные палачи и поэты с манией величия. — Мне не весело, — ответила я. — Там, внутри, жрут до тошноты, а у стены в лагерях дети дохнут в собственных испражнениях. — Так вы не из этих? Он подошёл ближе. Не навязчиво, но достаточно, чтобы я ощутила — если что, он рядом. — Шутите? Я здесь по работе. Претендую на место в газете. И если его получу — клянусь, напишу про этих павлинов всё как есть. Пусть охуеют. — Будете вести двойную игру? — А я вот так возьми и выложи первому встречному все свои планы, — усмехнулась я, не пряча усталости. — Хотя, если подумать… с незнакомцами всегда проще. К утру мы друг друга забудем. Он смотрел на меня долго, пристально, без тени снисхождения, как будто решал, стою ли я того, чтобы дышать с ним одним воздухом, или просто идиотка, по ошибке оказавшаяся в радиусе его существования. Между нами повисло молчание. Оно сплелось с дымом от моей сигареты, с лёгким ночным ветром, с ощущением странной близости, которую невозможно объяснить ни одним здравым словом. Я больше не курила — просто держала сигарету между пальцами, забытая она дымилась сама по себе, а пепел медленно осыпался на пол. Это длилось недолго, всего мгновение, но внутри что-то тихо дрогнуло — не страх, не тревога, с которой я давно свыклась, а ощущение, которое я уже не надеялась когда-либо почувствовать. Оно не было ярким, не просилось наружу, просто сидело во мне — осторожное, почти неживое, и всё же живое. Похожее на надежду, ту, что я когда-то признала вымершей, как сказку, в которую взрослым верить не положено. — Мисс, командор Пиксис ждёт вас! — голос официанта пронзил воздух. — Минуту! — отозвалась я, не отрываясь от нового знакомого. — Меня зовут Джой. — Радость? — Да. Несу добро и любовь в каждом прикосновении. Он усмехнулся и как-то с сомнением посмотрел на меня. — Не верите? Дотроньтесь, — я протянула руку. Он взглянул на неё, как на что-то мерзкое. — Я не люблю касаться людей. — Забавно. Я тоже. Но сегодня, думаю, можно сделать исключение. Рука зависла в воздухе и ждала. — Ну же. Без этого вы не почувствуете любовь. Он ухмыльнулся — не совсем насмешливо, скорее… с лёгкой капитуляцией, будто позволял себе слабость. И дотронулся. Его ладонь легла на мою — тёплая, живая, уверенная, как будто в ней пряталась правда. Вся его внешняя холодность вдруг показалась не более чем тщательно скроенной маской: удобной, но не родной. Я продолжала смотреть ему в глаза. Там было что-то едва неуловимое. Он тоже не отводил взгляда. В этой тишине, в этом медленном, почти церемониальном моменте, наши руки опустились, но не разомкнулись. Мы стояли так, будто весь мир вокруг отступил. Будто мы были влюблённой парой на первом свидании, на котором страшно притронуться друг к другу, но ещё страшнее — отпустить. — Вот видите, — сказала я, чуть склонив голову и не убирая руки. — Ничего страшного. Уже чувствуете? Но прежде чем он успел что-либо ответить, за спиной снова раздался голос официанта — вежливый, но липкий, как пятна на бокале: — Мисс, командор Пиксис ждёт вас. Я повернула голову и посмотрела на него с таким выражением, с каким обычно смотрят на таракана в сахарнице. Он мгновенно исчез, не успев принести извинений — и правильно. — Чувствую, что вам пора, — сказал мой новый знакомый, тихо, почти жалеюще. Его пальцы медленно отпустили мои, и я ощутила, как сквозь ладонь прошло короткое, нелепо тёплое прощание. Лёгкое касание, и вдруг внутри кольнуло. Совсем не так, как я ожидала. Не разочарование, а странная, глупая жалость к тому, что этот момент не мог длиться чуть дольше. Что он — не навсегда. — Да, вы правы, — выдохнула я, туша сигарету о балясину. Искры рассыпались, как остатки глупой надежды. — Увидимся ещё? — Непременно. Я уже развернулась, почти растворилась в музыке и шелесте зала, но вдруг что-то внутри, будто чужая рука, схватило за плечо и потянуло обратно. Я резко обернулась и, прежде чем разум успел вмешаться, выкрикнула: — Парня у меня нет! — голос сорвался чуть выше привычного. — На случай, если вдруг решите пригласить меня на танец! Он не ответил. Только стоял, глядя вслед, с этой своей полуулыбкой, в которой пряталось всё: и интерес, и ирония, и какая-то лукавая, почти небрежная нежность. Когда я вернулась в зал, а потом — собравшись с духом — пошла обратно, на балконе уже никого не было. Только пустота, ночной воздух и догорающие остатки чужого тепла. — Вот чёрт… — выдохнула я, почти смеясь, почти жалея. — Даже не спросила, как его зовут. Я улыбалась, и в этом не было усилия. Просто где-то глубоко, в том месте, где давно всё затихло, вдруг пошёл тонкий сдвиг — как трещина по льду раней весной. Это было не знакомое чувство опасности и не напряжённое ожидание, а скорее тихое узнавание. Я почувствовала интерес. Настоящий, ничем не вызванный, ничем не защищённый. Такой, каким он однажды приходит в детстве, когда слышишь чужое имя, и по какой-то причине хочешь запомнить его навсегда и подружиться с его обладателем. Может быть, завтра я о нём и правда забуду. А может — однажды увижу его лицо на передовице, между вырезкой о вторжении и официальной ложью. Здесь, на этом сраном острове, такие штуки случаются чаще, чем приличный завтрак. Но в ту ночь, среди свечей, вина и безупречно выглаженного обмана, я вдруг поняла: Зика не было. Он не путался в мыслях, не шептал и не тянул. Его голос — всегда такой уверенный, такой всепроникающий — молчал. Моя преданность, сросшаяся с болью, будто отступила. Сделала шаг назад, позволила мне вдохнуть. И я — впервые за долгое, чертовски долгое время — ощутила себя живой. Не бойцом. Не беженкой. Не шпионкой. А просто собой. И пусть это длилось всего одно хрупкое мгновение — оно того стоило. До последней, выкуренной до фильтра, сигареты.