Научить балету, Грейнджер?

Течение жизни всегда казалось Гермесу синусоидой с дробным коэффициентом — вытянутой вдоль оси X. Через равные промежутки времени то случается что-то радостное, то — что-то, низвергающее в преисподнюю, но преимущественно происходящие события болтаются в районе нуля, в безопасном диапазоне. Безопасном и выученном до автоматизма. По вторникам и четвергам, около 4:30 после полудня, ученик средней школы «Хогвартс» пятнадцатилетний Гермес Джонатан Грейнджер, коротко помахав рукой членам математического кружка, стремительно вылетал из кабинета, чтобы не было и шанса идти с кем-то ещё. Это, на самом деле, было лишним — мало кто изъявлял желание составить компанию долговязому зануде, который или молчал, пропуская бессмысленные светские монологи мимо ушей, или тараторил так, что заткнуть его без применения силы было невозможно. Но шатен был тем ещё перестраховщиком. Со стороны всегда казалось, что парень просто так сильно торопится домой — он не задерживался ни на мгновение, кивая на ходу на приветствия и бегло отвечая «Завтра» на любые попытки что-то спросить. Цель Гермеса, однако, была совершенно иной и такой смущающей, что он не признался бы в ней никому под страхом смертной казни. Потому что по вторникам и четвергам у Грейнджера было окно ровно в двадцать минут, чтобы разбавить рутину существования чем-то, без преувеличения, волшебным. Его маршрут был выверен и точен: резкий поворот направо сразу после выхода, вдоль кирпичной стены главного корпуса, затем — короткая дистанция по асфальтированной дорожке к низкой пристройке спортивного блока. Возле высокого окна, почти полностью скрытый широким стволом старого клена, он обретал свою невидимую для находящихся в танцевальном зале точку наблюдения. Привычным движением Гермес прислонился плечом к шершавой коре и вытянул шею, скользя взглядом по стройным девичьим фигуркам в чёрных трико и летящих кусках полупрозрачной ткани, обернутой вокруг талии в несколько слоёв и считаемой юбкой. Занятие подходило к концу. Вместо разрозненных упражнений десяток девушек отрабатывали связки будущего номера, — сегодня — на пуантах, — их движения были выстроены в единый, плавный рисунок. Танец не нов, однако парочка балерин-любителей то и дело сбивалась, вызывая у статного хореографа с замашками оберстгруппенфюрера яркое недовольство. У Гермеса бы тоже вызывало. Если бы он приглядывался к кому-то, кроме одной конкретной блондинки, сейчас, в момент небольшого перерыва, вызванного яростной пантомимой руководителя, разминающую лодыжки круговыми движениями ног. Синусоида пошла вверх. Вообще Драко Малфой была образцовой стервой. Дочь владельца банка с многочисленными филиалами по всей Европе (поговаривают, что он был связан в прошлом с криминальной группировкой — к счастью, почившей), писаная красавица и высокомерная гордячка, уверенная в своём превосходстве над «челядью». Общепризнанная королева школы с первого дня, блондинка быстро собрала вокруг себя свиту из богатеньких детишек — для веса, — и обожающих отщепенцев — в качестве прислуги, — и ходила от бедра, источая тонкий аромат цветочных духов и непоколебимого авторитета. Даже удивительно, что такой, как Малфой, могло понадобиться в довольно обычном по меркам Лондона учебном заведении — её место было определенно в каком-нибудь частном французском пансионате. И, с первого же дня, Драко Люциус Малфой решила сделать Гермеса своим личным козлом отпущения, вываливая на его бедную кудрявую голову тонны оскорблений разной степени изощренности. В целом, она не была в этом уникальна — Грейнджер сам частенько иронизировал на тему своего типажа. Со стороны — классический ботаник: постоянно с книжкой, знающий ответы на все вопросы, высшие баллы, больше академических часов, чем у кого бы то ни было. То, что он иногда кулаками махал вместе с Гарри и Роном или, по доброй пацанской традиции, уходил с компанией курить в окошко в мужском туалете, из внимания общественности почему-то выпадало, но тут Гермес был совсем не против. Пусть лучше он запомнится как тихоня-нёрд, чем как балагур-затейник в составе Золотого трио Хогвартса. Затейником, конечно, Гермес не был. Чаще он был скорее жертвой обстоятельств, в которых ему приходилось затейничать. Но кому что докажешь постфактум. Поэтому маленькая привычка шатена на протяжении последних месяцев и казалась парню настолько постыдной: сталкерить, прости Господи, существо женского пола, не далее чем утром усомнившееся в наличии у Грейнджера наполнения ширинки, было действием очевидно нездоровым. Попахивало даже какой-то нестандартной практикой с аббревиатурой из четырёх букв, если вдуматься. Но шатен тут уже успел отыскать контраргументы — его отнюдь не возбуждали постоянные унижения и не приводили в экстаз попытки затоптать его достоинство. Тут скорее... И вот на этом месте привыкший к тщательному анализу мозг Гермеса из раза в раз давал сбой. Не было никакого логического объяснения тому, что Грейнджер, всегда с достоинством и не меньшим ехидством парирующий колкие выпады Драко, дважды в неделю чуть ли не руками удерживал постоянно мигрирующее по телу сердце и с упоением искушенного критика не сводил цепких карих глаз с изящных текучих па. Едва ли не телепортировался за клен, чтобы не упустить ни минуты из оставшегося до конца занятия времени. Чувствовал глубокое разочарование, когда не находил знакомый тугой пучок белоснежных волос среди десятка других. Ни-ка-ко-го. Не влюбился же он, в самом деле. Для влюбленности с человеком нужно хотя бы пару раз нормально пообщаться — не на уровне взаимных упреков. Найти что-то общее, узнать об увлечениях, сойтись в каких-то мнениях и конструктивно поспорить о том, где мнения не совпадают, и только тогда, если ещё и внешние характеристики удовлетворяют сформировавшимся предпочтениям, то... Малфой, встав на носочки пуантов с прижатой к щиколотке пяткой, прогнулась в спине, так, что шатен прекрасно видел небольшие выступающие полушария её груди, развела кисти в стороны, и Гермес, даже не видя себя в зеркало, знал: он покраснел. Стремительно и целиком. Это было чем-то несправедливым. Почему такая отвратительная личность, как Малфой, была настолько грациозна? Настолько... Грейнджер почти услышал звук, с которым в его перегруженной электрической цепи случилось короткое замыкание. Три месяца назад он впервые пошел домой этой дорогой после маткружка. Три месяца назад он зачем-то кинул взгляд в окно во всю стену, подсвеченное неоновыми потолочными лампами. Чуть меньше девяноста дней он, впиваясь пальцами в кору дерева, смотрит на такую другую Драко Малфой. С розовыми от жара щеками. С острыми лопатками, ходящими под бледной кожей, не скрываемыми глубоким вырезом трико. С каменными икрами, напрягающимися от усилий, и стекающей по шее влагой, которую блондинка так по-простому вытирала тыльной стороной ладони. Иногда она ухмылялась — знакомо и холодно. Но чаще её выражение лица было или сосредоточенным, с маленькой морщинкой между бровями и закушенной губой, или весёлым — после идеального гран жете (не спрашивайте, откуда Гермес осведомлён о названии этого элемента) или после какой-нибудь короткой реплики от Паркинсон. Танцы явно были её стихией. Грейнджер успел заметить, что она получала меньше всего критики от хореографа, её выводили в первые линии в номерах, пару раз даже Гермес видел индивидуальную репетицию — Драко ставили сольное выступление, и, боже, её пластика — это что-то невероятное. Гермес даже не догадывался, что живые женщины могут так изгибаться. И это выражение непробиваемого упрямства на лице, когда связка получалась неидеально. Может, именно поэтому Грейнджер и продолжал приходить — он словно заглянул за кулисы в антракте между актами постановки «Стерва Драко Малфой». И увидел девушку, стягивающую пуант со ступни и с шипением накладывающую ещё один слой пластырей на пятку. Или фыркающую так, что вода идет носом. Или влажной салфеткой стирающую потекшую от пота тушь под глазами. В такие моменты Гермес считал дальнозоркость своим благословением. Малфой, наклонившись и уперев ладони в колени, глубоко дышала — весь торс блондинки поднимался и опускался. Что-то ответила подошедшему учителю, да так яростно, что голова с силой мотнулась вверх. Что её не устроило? Вряд ли слишком тяжелая комбинация — она же справилась на пять с плюсом. Насколько Грейнджер в этом разбирался, разумеется. Конфликт нарастал — Драко практически оскалилась, выпрямляясь. Хореограф, судя по лицу, пытался её успокоить, но Малфой напирала, сжимая кулаки. И где же её обычная холодность? Их обступили другие девушки, и Гермес, желая рассмотреть поближе, высунулся больше из-за своего укрытия, прищуриваясь. Паркинсон и старшая Гринграсс, кажется, увещевали подругу замолчать, Чанг даже потянула её за локоть назад — но Малфой выдернула руку, рявкая. Очень много голых ног, мельтешащих юбок и всё больше сатанеющий учитель — Грейнджер на мгновение потерялся в происходящем. Ещё шажок... Толпа ненадолго расступилась, и шатен смог увидеть лицо блондинки: решительное, высеченное из мрамора. Она что-то проговорила, ухмыляясь, хореограф покраснел от возмущения и раскричался, кто-то улыбался, кто-то недоуменно пялился на Малфой. Не может Драко все-таки жить мирно, да? Грейнджер покачал головой и посмотрел на часы. Пара минут — и они закончат. Репетировать они точно больше не будут. А, значит, и ему тут делать нечего. Гермес поправил рюкзак и поднял глаза. Прямо на направленные на него зелёные радужки Паркинсон. Лучшей подруги Малфой. Гермес, хоть и пошел пятнами, выдержал взгляд. Вот же блядь.

***

Грейнджер позорно сбежал. А что еще прикажете ему делать?! Ситуация откровенно патовая. Он не шёл по дорожке, он стоял довольно далеко от неё, всё ещё прислоняясь к дереву, и любой с IQ больше чем у трехлетки сделает верный вывод. А Пэнси Паркинсон, при всей кажущейся легкомысленности, отнюдь не была глупа. Правильнее будет сказать, брюнетка обладала той самой смекалистостью и житейской чуйкой, позволяющей ей, например, получать отлично за эссе, которое она даже не писала — хлопая ресницами, оправдываясь, что забыла, и сочиняя на ходу примерное содержание. Поэтому Драко Малфой уже обо всём знает. И Гермес, заходя в класс химии, с ужасом ожидал последствий. Блондинки, как и её свиты, ещё не было, поэтому ненадолго можно выдохнуть. Гермес, пожав руки Рону с Гарри, плюхнулся за парту перед ними и без предисловий обозначил: — Нет, я не дам вам списать. — Но, Герми, — захныкал Рон, — это очень сложная тема. — Вам просто нужно было ответить на вопросы по параграфу, — Грейнджер закатил глаза, вытаскивая из рюкзака учебник. — Что в этом сложного, скажи на милость? — Всё, — простодушно ответствовал Уизли. — Грейнджер, будь человеком, — подал голос Гарри, похлопывая шатена по плечу. — Мы с тренировок не вылезаем. Просто не успели. Гермес, аккуратно уложив канцелярию на край парты, развернулся, ухмыляясь: — Готов поспорить, что часть этих «тренировок», — Гермес изобразил пальцами кавычки, не скрывая ехидства, — были в горизонтальной позиции и с чирлидершами. — Враки, — с достоинством вздернул нос Рон. — Ага, а гондоны ты у меня брал, чтобы на голову натягивать, — влез в разговор Дин Томас, пошло шевеля бровями. — Нет, на... на всякий случай, — уверенности у Уизли поубавилось, и тот беспомощно обратился к Поттеру: — Скажи им, что я не трахался! — Он не трахался, — послушно повторил Гарри и одними губами вывел, комично округлив глаза. — Никогда. Грейнджер прыснул, но тут же кашлянул и чопорно припечатал: — Тогда тем более мог потратить полчаса на домашку. — Ну Герми-и-и-и, — вид шкафообразного взрослого парня с щетиной на подбородке и абсолютно щенячьим выражением лица привёл Гермеса к состоянию, близкому к когнитивному диссонансу. Шатен, ущипнув себя за переносицу, сдался: — Фиг с вами. В последний раз. — Да благословят тебя боги, величайший из ныне живущих! — Поттер, приняв протянутую тетрадь, молитвенно сложил ладони. — Да будет твой дом полной чашей, да обходят тебя стороной поллюции... — Уймись уже, — фыркнул Грейнджер, разворачиваясь обратно и доставая из чехла очки. Привычно протер обрезом мягкой ткани, предварительно подышав на стекла, и всё отгонял от себя ощущение затишья перед бурей. Цокание каблуков, пробивающееся сквозь гул ожидающих подростков, как третий звонок в театре, уведомило шатена о начале публичной казни. Гермес выпрямился, совладал с нервно дергающимся веком и, уже финально, повторил продуманные ранее реплики. Нет, он не сталкерил. Он шёл домой после математического кружка. Этим путём — потому что захотел прогуляться. Остановился, потому что клен красивый, а он такой дрочила, что любит наблюдать за редкими остатками листвы на ветках. Почему именно этот клен? Случайность. Всего лишь случайность. Нет, я не влюбился. Тебе показалось, Паркинсон. Следи за языком, Малфой. Лаконично и ясно. Главное — не краснеть и выглядеть уверенным. Он справится. «Я не справлюсь», — уныло подумал Грейнджер, когда Малфой в короткой юбке в складку и блузке с таким глубоким декольте, что он видел края чашечек её чёрного бюстгальтера, вплыла в кабинет. Серые глаза, очерченные чёткими стрелками, как прицелы, навелись на совершенно спокойного шатена (он молился всем, кому знает, чтобы он выглядел именно так). Вот сейчас она откроет рот и... Однако Драко, моргнув, перевела взгляд за спину Гермеса и издевательски сложила брови: — Потти, детка, тебя опять током ебнуло с утра пораньше? Может, всё же рассмотришь благородную лысину? — Отъебись, Малфой, — Гарри, сейчас активно переписывающий домашнюю работу, не хотел тратить время на перепалки. — Я-то отъебусь, но полиция нормальных причесок тебя найдет, — Драко, исполнив, таким образом, свой долг по обновлению статуса царицы, прошла мимо. Гермес осторожно обернулся: Малфой села, как и всегда, за последнюю парту вместе с Паркинсон, и, как и всегда, первым делом достала не учебники, а карманное зеркальце, оценивая состояние блеска на губах. Напряжение мгновенно схлынуло, оставив парня в недоумении и с кучей вопросов. Паркинсон не сказала? Или сказала, но Малфой плевать? Или Малфой не плевать и она готовит что-то более изощренное? Что, с другой стороны, может быть более изощренным, чем обличение перед всеми факта нетривиального досуга главного заучки всея параллели? Его убьют? Кастрируют? Или просто привлекут полицию? Какую, в жопу, полицию, когда просто смотреть стало даже административно наказуемым? Грейнджер, медленно выдыхая, расцепил пальцы, до скрипа суставов сжимавшие край парты. Может, Драко просто всё равно на него? Да и, к тому же, неясно же было, за кем он наблюдал. Паркинсон могла бы принять это на свой счёт и готовить акт расправы сама. Слишком много переменных. Как для Гермеса, так и для Малфой. Нельзя сделать однозначный вывод об объекте наблюдения шатена. Грейнджер, негромко пробормотав со всеми приветствие вошедшему учителю, изогнул руку, стуча по передней стенке парты позади и протягивая ладонь. В кисть уперся угол тетради, и Гермес под шепот «ты лучший, Герми» с каменным лицом положил её перед собой, будто только достал из рюкзака. И почему он так переживал?

***

Грейнджер на всякий случай был настороже всю среду, однако ничего так и не случилось. Более того: Малфой словно усиленно делала вид, что Гермеса в природе в принципе не существует. Уизли досталось ядовитое предложение оплатить его обед, Гарри — совет строить из себя избранного в другом месте, а Грейнджеру — равнодушный взгляд, и то не остановившийся на нём ни на мгновение. С одной стороны, это успокаивало: Драко точно не раздула из мухи слона. С другой — это было в каком-то смысле обидно. То есть поймите правильно: когда ежедневно становишься целью чьих-то насмешек и развиваешь навык словоблудствовать, да так, что скорее выигрываешь в социальном аспекте от этих пикировок, такое тотальное игнорирование выбивает почву из-под ног. Дезориентирует. Даже заставляет чувствовать себя пустым местом, более недостойным хотя бы слога из королевского рта Драко Малфой. Гермес ощущал себя деклассированным. Внезапную перемену заметил не только Грейнджер — после английской литературы, последнего из уроков, Гарри выдал, стреляя глазами в блондинку: — Наша принцесса сегодня обходит тебя стороной. Ничего не хочешь рассказать? — Сам не знаю, в чем дело, — Грейнджер пожал плечами. — Может, наконец-то соизволила оставить меня в покое. Достигла критической массы. — Непонятно, — протянул Поттер, взъерошивая и без того торчащие волосы, и встрепенулся, протягивая руку. — Я побежал, Хуч обещала меня за яйца над стадионом подвесить, если опять опоздаю. — М-м-м, властные женщины, — Гермес с усмешкой ответил рукопожатием и хохотнул на брезгливое «Фу, бля, иди нахуй». Так что Грейнджер, возможно, недальновидно, но перестал ждать расплаты, и, когда на следующий день дописывал последнюю строчку решения системы уравнений, даже не ставил перед собой вопрос, идти смотреть на занятие по танцам или нет. Идти, конечно. Возможность быть увиденным, если задуматься, несколько волновала. Но шатен выбрал не задумываться. Погода была на удивление приятной для конца ноября. Мягкое солнышко, взвесь туч и никакого дождя. Грейнджер стянул по пути ветровку, оставаясь в рубашке и трикотажной жилетке, и, щепетильно свернув непромокаемую ткань в плотный валик, сунул её в рюкзак. Ветер ласково шевелил кудри на макушке, забирался под жилетку, и Гермес был совершенно умиротворен. Его ждали двадцать минут искусства в исполнении... Искусства. Просто искусства. Земля под ногами влажно чавкала от прошедшего утром ливня и пожухлой местами травы. Шатен, крадучись и вглядываясь в окно, умудрился со скоростью звука (до света пока не дотягивал) переместиться к клену, и, положив ладонь на прохладный ствол, плавным движением сместился левее. И натурально умер. Гермес в философском вопросе жизни и смерти склонялся к озвученному Декартом тезису «Я мыслю, следовательно, существую», а потому собственное состояние в данный момент без тени сомнения идентифицировал именно как прекращение функционирования. — Малфой, — прохрипел парень, делая два больших шага назад. Или, правильнее сказать, инстинктивно пытаясь спастись бегством. Блондинка в расстегнутом пальто вышла из-за клёна, ухмыляясь, а Гермес со скрипом додумался: её миниатюрный стан просто надёжно скрывался толстым стволом. Она не оказалась тут по волшебству. Она ждала. Гадство. — Ну и ну, — Драко, разочарованно цокая, скрестила руки на груди, заставив ту небрежно показаться из-за выреза водолазки. — Кто бы мог подумать, что положительный во всех смыслах зубрилка окажется таким грязным извращенцем. — Я не извращенец, — ещё один шаг назад. Грейнджер понимал, что, так поспешно ретируясь, он делает себе только хуже, но ничего не мог с этим поделать. Малфой, однако, не отставала, неумолимо приближаясь: — Ах, да? Зачем тогда ты смотрел на девушек в купальниках? — Купальниках? — что? — Да, Грейнджер, эта явно возбуждающая тебя одежда в облипочку на сленге называется так, — Драко стояла вплотную, и, несмотря на разницу в росте, тут скорее она взирала сверху вниз, чем всё больше стрессующий шатен. — И ничего она не... А, знаешь, к черту, — Грейнджер, дойдя до собственной точки невозврата, всплеснул руками, повышая голос. — Да. Да, я смотрел. Прихожу сюда, как идиот, и просто пялюсь на танцующих девчонок. Расстановка сил поменялась: теперь Гермес, нервно осклабившись, напирал на блондинку. — И зачем... — Разумеется, для удовлетворения своих не одобряемых обществом фетишей, — саркастично гаркнул Гермес. — Достаю свой член прямо здесь и натираю свой микроскопический стручок на твою классную задницу в трико. Советую, кстати, не прислонятся во-о-о-от сюда, — Грейнджер, подняв бровь, красноречиво похлопал по нижней части ствола, и с усталым вздохом закончил. — Всё, мы всё выяснили? — Мою? — глаза Малфой округлялись с каждым словом. — Что? — Гермес провёл рукой по лицу. — Ты сказал: «На твою задницу», — Драко выглядела совершенно растерянно. Шатен солжет, если скажет, что видел когда-нибудь девушку в таком состоянии. — Вот чёрт, — выругался Грейнджер, засовывая кисти в карманы брюк, и, сгорбившись, пнул неизвестно откуда взявшийся каштан. — Да, твою. Что-то ещё? — Но почему? — брови Малфой были сложены даже жалостливо. В целом, Гермес прекрасно её понимал: если бы она подошла к нему и заявила, что ходит оценивать его филейные части во время вдумчивого штудирования библиотеки, он бы так же засомневался в её вменяемости. Что ж, он уже не жилец. Помирать, так с музыкой. — Если серьезно, мне нравится, как ты танцуешь, — Гермес, склонив голову и пряча горящие щеки, ковырял носом туфли ямку в земле. — Вот и смотрю после маткружка. Я вообще балет люблю, ходить только часто не получается. — Ты любишь балет, — шатен лишь коротко кивнул, концентрируя всё своё внимание на импровизированном исследовании недр лондонской почвы. Найдет ли он червей или уже попрятались? — Почему тогда не приходишь на репетиции? — Грейнджер недоуменно поднял глаза. Драко с осторожным любопытством разглядывала его красное лицо. — А разве можно? — голос отказывался повиноваться в полной мере, превратившись в какой-то невзрачный писк. — Да, — Малфой заправила волосы за уши. — Обычное дело. Только в это время у большинства свои допы, так что зрителей нет. А так мы каждый день занимаемся. Приходи, если не шутишь. — Я не... Я не помешаю? — Гермес спит и видит сон. Невозможный и странный. Начитался на ночь фентези, вот теперь и мерещится всякая небывальщина. Она не просто не возражает, она зовёт его. Посмотреть. На неё. — Нет. Наоборот, некоторых такое мотивирует, — Драко сжала пальцами край юбки. — Так что... — Ок-окей, — ещё и заикаться не хватало! — Я приду завтра. В три? — Лучше в три сорок — у нас сначала разминка, не слишком интересно, — Драко через короткий вдох вздернула подбородок вверх и ядовито добавила. — Замечу стояк — кастрирую на месте. — Не заметишь, — иронично брякнул Грейнджер. Малфой на секунду непонимающе нахмурилась, а после рассмеялась так весело, что Гермес не смог сдержать ответную скромную улыбку.

***

Грейнджер неловко ерзал на сидении, пытаясь разместиться поудобнее. Когда первое удивление членов кружка прошло и Гермес собрал все возможные подколки, ему указали на ряд стульев у покрытой зеркалами стены, преимущественно занятых бутылками с водой, обувью, кардиганами и косметичками. Найдя свободное место как можно ближе к углу, Грейнджер сел и затаился, пытаясь слиться с обстановкой. — Не переживай, мы не кусаемся, — Лаванда Браун подмигнула и игриво потрепала шатена по голове, пользуясь небольшим перерывом и отсутствием хореографа. Грейнджер хохотнул, дергая шеей: — Не привык быть в центре внимания. — Парни редко интересуются балетом, так что, сам понимаешь, — Лаванда мило пожала плечиками. — И очень зря, — Гермес вздохнул. — Мечтаю однажды попасть на выступление артистов Большого театра. Говорят, поразительный уровень. — О, да! — блондинка вдохновенно сцепила пальцы. — Мало того, что техника идеальна, так еще и театральная часть... — Браун, сиськи спрячь, аэродинамика страдает, — язвительный голос Малфой ворвался в диалог. — Ты вроде попить шла, а не заигрывать. — Тебя природа обделила, вот ты и бесишься, — закатила глаза Лав, поворачиваясь к Драко. Грейнджер выглянул из-за стоящей перед ним Боунс. Драко, опираясь локтем на станок, перекатывалась с пятки на носок и обладала выражением лица столь холодным, что Гермес невольно поежился. — У меня всё в мозг ушло, не беспокойся, — невозмутимо парировала Малфой. — И в задницу, благодаря которой, кстати, у нас появился сегодня зритель, — девушка ухмыльнулась. Грейнджер, нахмурившись, сжал кулаки на коленях. Несносная девчонка! Он ей душу приоткрыл, вообще-то, а она... — Не стоило ей так активно светить, — негромко прокомментировал Гермес, дёрнув уголок рта. Браун и Сьюзен Боунс, услышав реплику, тихонько фыркнули. Малфой опасно сузила глаза: — Что ты сказал? — Я молчал, — Грейнджер невинно посмотрел в потолок, и, желая закрепить успех, мягко-мягко закончил. — Тебе показалось, милая. — Как ты... — Драко не успела договорить: дверь открылась, и хореограф, хлопая, скомандовал становиться в центр. Хихикания по щелчку стихли, а Гермес, ухмыляясь, опустил взгляд. И стер ухмылку с лица. Малфой покраснела. Злобно буравила его серыми радужками, конечно, но с такими очаровательно-розовыми яблоками щёк, что Грейнджер на несколько долгих секунд забыл, в каком порядке нужно дергать диафрагму, чтобы сделать вдох. Зато зачем-то вспомнил, что у мужчин преобладает брюшное дыхание, тогда как у женщин — грудное. То есть если у него сейчас была проблема с диафрагмой, то у становящейся в пятую позицию Драко, судя по продолжающим алеть щечкам — с межреберными мышцами. И это состояние апноэ не прекращалось ещё четыре минуты, потому что зазвучали первые аккорды на фортепиано, а Малфой, вытянув носок, сделала шаг вперед, приседая и выворачивая колено, и Грейнджер боялся, что его сломанный дважды нос будет слишком шуметь, руша всю атмосферу. Рахманинов, гибкость и синхронность. Хрипевший динамик проигрывателя придавал какое-то ретро очарование, имитируя характерные поскрипывания иглы о виниловую пластинку, и Гермес несколько раз успел пожалеть, что не напросился на занятия раньше. С музыкой всё было ещё лучше. Парень не кривил душой, когда говорил, что трепетно относится к балету. Причем не из-за того, что являлся вполне себе обычным гетеросексуальным подростком в разгар пубертата с соответствующими прозаичными желаниями, а потому что... Ну, красиво. Завораживает. Он так точно своим телом не владел. Гермес не заметил, что к концу композиции он уложил локти на колени и подался вперёд так, будто желал сам выйти на паркет. Или пасть ниц перед натруженными ногами Малфой — он не решил. Грейнджер, стирая рукой с лица явно написанное там благоговение, выпрямился. Хореограф тем временем начал отчитывать недостаточно ровную спину Паркинсон и запаздывающие прыжки Браун, а Гермес в открытую рассматривал восстанавливающую дыхание Драко. Полосы на коленке там, где девушка почесалась, сбившаяся резинка на щиколотке и разомкнутые губы, втягивающие в себя кислород. Грейнджер яростно прикусил язык, чтобы привести себя в чувство. Расфокусированные глаза блондинки остановились на нём, и Малфой чуть дернула головой вверх, вопрошающе изогнув брови. Ну, как? Гермес подвис, прикидывая, правильно ли он истолковал жест. Не найдя никакого более подходящего объяснения, шокированно моргнул, явно идиотски вытягивая физиономию. Драко усмехнулась — настолько по-доброму, что Грейнджер был на грани полной дереализации. Но парень, будучи существом высокоорганизованным, нашел в себе ресурс для маленькой улыбки и поднятого большого пальца. И тогда усмешка Малфой стала гордой.

***

К концу часа шатен понял для себя две вещи. Первая — пусть мир горит синим пламенем, но он не пропустит ни одной репетиции. Вторая — он совершенно не хочет разворачиваться и уходить без хотя бы прощания. А при идеальном стечении обстоятельств — без короткого диалога, потому что заводская прошивка в виде интуиции твердила ему: получится поговорить адекватно. Пока блондинка уставшая и утвердившаяся в своём превосходстве. Пока он резко ворвался в её более возвышенные, чем обычно, будни. Пока он поддерживал её каждый прогон, в конце концов. Оставалось лишь дождаться, пока хореограф отпустит группу, и подойти под благопристойным предлогом. Сказать что-нибудь неглупое о музыке Рахманинова, например. Или о точности её махов. В крайнем случае — просто похвалить результат её явно упорного труда, потому что, без преувеличений, Малфой была рождена для жетé и батмáнов. Финальный поклон, аплодисменты друг другу, и вот уже Грейнджер, готовый в любой момент сорваться с насиженного места, не сводит острых глаз с шагающей к своим вещам блондинки, мысленно отгораживаясь от внешних раздражителей в виде стремительно утекающего потока девчонок. — Что скажешь, Гермес? — Лаванда загородила обзор, заставив парня досадливо цокнуть. — Э-э-э-эм, — шатен с усилием перевёл взгляд на девушку перед ним. — Мне понравилось. Честно говоря, мнение парня было гораздо более развернутым. Только вот выражать его с использованием всего своего богатого вокабуляра хотелось совершенно другому человеку. — Это несомненно, — Браун, наклонившись и заставив Гермеса дернуться назад от едва не впечатавшегося в нос бюста, игриво повела плечом. — А кто понравился больше всего? — Ну-у-у, — Грейнджер всё пытался не упустить из вида одну колючую платиновую блондинку, вытягивая шею в разных направлениях. — Все отлично постарались. Правда. — У вас всё-таки есть что-то с Малфой, да? — теперь все сто процентов внимания Гермеса была сосредоточены на лукаво улыбающейся Лав. Шатен от неожиданности смог ответить только: — Что? — Так ругаетесь друг с другом постоянно, а теперь ты вот тут, глаз с неё не сводил... От ненависти до любви — один шаг? — Лав, дорогуша, давай-ка ты не будешь спаривать людей без их согласия, — потерянный шатен никогда не был так рад ледяному тону королевы Хогвартса. — Я и Грейнджер? Ты меня ещё под Вислого подложи. — Ах, ну да, что я это, — Браун, выпрямившись и дав парню сделать полноценный вдох, без какого бы то ни было смятения встретила скучающий взгляд серых глаз. — Ты просто завела себе новую игрушку, а не позвала парня, по которому давно сохнешь, посмотреть на себя во всей красе, да? — Браун, забываешься, — теперь взгляд стал угрожающим. Грейнджер пожалел, что он не умеет становиться невидимым. Стоп, что? Давно сохнет? Ну не-е-е-ет. Это даже смешно. Губы Драко сжались в тонкую линию, а Паркинсон предупреждающе положила руку на плечо подруги, явно удерживая от необдуманных действий. Да ну нет же! — Господи, Малфой, — Лаванда прошагала к выходу, закатывая глаза, и сбросила последнюю информационную бомбу на бедную кудрявую голову Гермеса. — Ты так гасишь любую, кто в сторону твоего ненаглядного ботаника посмотрит, что даже тупой бы допер. Потрахайся уже с ним и успокойся. — Стоять, сука! — Драко с порозовевшими ушами и практически боевым кличем ринулась вперед, лишь на мгновение затормозив от впившейся в неё Пэнси. Браун, несмотря на оценку Малфой её аэродинамических характеристик, скорость развивала весьма хорошую, а потому со смешком успела выскользнуть за дверь, захлопнув ее. А Грейнджер не жаловался, в свою очередь, на скорость обработки информации, так что одним плавным движением поднялся со стула, забаррикадировав собой проход и перебирая варианты дальнейших действий. Дано: 1) Агрессивная барышня, довольно сильно молотящая кулаками по его груди и стремящаяся развязать небольшую дуэль ввиду поруганной чести; 2) Невозмутимая барышня, спокойно напоминающая подруге о последствиях членовредительства в общественных местах; 3) Ни хрена не понимающий юноша, которому только что сообщили, что барышня из пункта 1, по совместительству являющаяся причиной нервного тика на протяжении первого года обучения и занозой в заднице — в последующие, дышит к нему настолько неровно, что ревностно оберегает его от зачатков интереса со стороны однополчанок. От слова «пол». Требуется: не допустить скоропостижной кончины кого-либо из участников процесса и добиться истины. Решение: исходя из условий задачи... — Ты мне ребра сломаешь! — рявкнул Грейнджер, нейтрализуя помеху в виде двух сжатых девичьих кистей всего одним прицельным хватом. Ну не нравится ему, когда его размышления так грубо прерывают. — Пусти! — колено разъяренной Малфой было настроено познакомиться с пахом Гермеса поближе, но тот ловко развернул таз и сурово сказал: — Я тебя отпущу, если успокоишься. Договорились? — Да пошел ты! — Драко сдаваться не собиралась: хорошая растяжка позволяла девушке дотянуться даже так. Парень взвыл и согнулся пополам, но руку не разжал, второй успев взять в плен тонкую щиколотку. Паркинсон наблюдала за этим всем с интересом независимого наблюдателя. — Больно, вообще-то, — зачем-то прохрипел Гермес. — Не отпустишь — ещё добавлю, — шипяще пообещала Малфой, безуспешно стараясь освободить хоть что-нибудь. — Драко, пожалуйста... — парень, кряхтя, уговорил себя поднять голову и, вглядевшись в чужое лицо, растерянно продолжил, — что случилось? — Пусти! — прокричала блондинка, напрягая, по ощущениям, каждую мышцу своего тела. Грейнджер, всё ещё удивленный, разжал пальцы, и Малфой с грохотом упала ему под ноги. — Ну, вы тут сами разбирайтесь. Зал закроете, ключи в замке, — Пэнси могла бы ничего не говорить перед уходом: едва ли кто-то на неё отреагировал. — Драко, — настойчиво обратился Гермес, присаживаясь на корточки, — я слишком сильно сжал? Почему ты плачешь? — Потому что ты идиот! — Драко кое-как встала на колени. Она тяжело дышала, как загнанный в угол звереныш, локти ходили ходуном. Несколько крупных капель, сорвавшись с покрасневшего носа, разбились о паркет. Грейнджер, как и подавляющее большинство мужчин, не слишком умел справляться с девичьими слезами. Навык, точнее, какой-никакой, но имел, и был достаточно эмпатичен, чтобы подобрать слова под ситуацию. Сейчас же всё кардинально усложнялось тем, что вероятная причина этих слез, простите за тавтологию, была невероятна. — Пожалуйста, давай поговорим, — взмолился Гермес, надеясь хоть что-нибудь для себя прояснить, — а потом делай со мной, что хочешь. — Отъебись, — прорычала Драко. Со всхлипами. — Тебе помочь встать? — шатен попробовал другую тактику. — Воду принести? — Я сказала — отъебись! — теперь рычание вышло более грозным. О-о-окей. Терпение, Грейнджер, это классическая истерика. Малфой бы вряд ли так сильно завелась после неудачной шутки, верно? Никогда такого не было, в любом случае. То есть или колкая фразочка Браун лишь задела какую-то часть её необъятной гордости, или... Это «или» очень-очень волновало. И Гермес ой как не хотел надумывать лишнего. Спокойно и негромко парень произнёс: — Я клянусь, я не воспринял тот подкол от Лаванды серьезно, если это тебя волнует. Только имбецил поверит во что-то подобное. Неверно: локти сдались, и Драко совсем легла на пол, упираясь головой в предплечья с нервным смехом. — Только... имбецил... да... — каркающие звуки сменились шумным шмыганием. — Да Господи, — Грейнджер всплеснул руками в отчаянии. — Малфой, ну правда, где ты, а где — я? Вся из себя идеальная принцесса и нёрд в очках. Если ты думаешь, что я пойду слухи распускать дальше или как-то шутить на этот счет — это не так. Я не такой человек. Память я себе уже не сотру, но могу пообещать никогда не упоминать этот эпизод, хочешь? — За кем ты следил вчера? — глухо и совсем невпопад. Гермес ненадолго завис, но со вздохом признал: — За тобой. Я же говорил. — Почему? — Малфой словно пыталась стать меньше. — И это я тоже говорил — потому что мне нравится, как ты танцуешь, — покорно, хоть и через силу, ответил Гермес. — И всё? — так тихо, что еще чуть-чуть — и он бы не услышал ничего. — И в... — парень прикусил язык. А всё ли? Наверное, если бы дело было только в балете, Грейнджер бы и ловил тахикардию исключительно в моменты созерцания прыжков в половину зала. Но, если быть до конца честным, моменты между выверенными па завораживали парня ничуть не меньше. Гермес воспроизвёл перед глазами пойманную неделю назад сцену, как Драко боролась с ниткой на юбке. Тянула в попытке оторвать, хмурилась, просила Дафну придержать ткань и пробовала снова. Крутила синтетику так и эдак, злобно пристукивая носом пуантов. И бросила по итогу, фыркнув и скрестив руки на груди. Никакая не Снежная королева. Живая эмоциональная девчонка. У Грейнджера тогда лицо от улыбки чуть трещинами не пошло. Сражение с ниткой было проиграно! Великолепная Драко Люциус Малфой пала жертвой заговора производителей некачественной одежды! Ужасно глупо. — Нет, Драко, — Гермес уселся по-турецки, подпирая щеку ладонью, — не только. — Что? — судорожно и неверяще. — Мне, по правде, нравится смотреть на тебя всё время. Пока ты не играешь главную стерву уходящего тысячелетия, — мужчина, Грейнджер! Малфой приподнялась и криво усмехнулась: — Даже, когда... так? — Аг-Ага, — Грейнджер на самом деле чувствовал какие-то цыганские пляски в брюшине и фейерверки в груди от не самого привлекательного, если объективно, зрелища. Красный нос, припухшие глаза, тёмные разводы от туши на веках и много-много жидкости. Очередная слеза решила увеличить влажность в помещении, и Гермес, не думая, мягко смахнул её большим пальцем, между делом отмечая последовавший за этим удивленный вдох. Всё ещё не разрешая себе думать (иначе додумается до синего экрана смерти), Грейнджер тихо сказал: — Такую Драко Малфой очень тянет узнать поближе. — Насколько близко? — ох, пресвятые угодники, Драко, опершись о его бедра, подалась вверх, с этими бездонными серыми глазами в обрамлении слипшихся чёрных ресниц, с остаточными всхлипами, и Гермес будет корить себя остаток жизни, если позволит сомнениям одолеть себя сейчас. Какие тут могут быть сомнения? Да, если посмотреть на известные ему факты — шанс с самого начала был до умопомрачения низок, что его рассматривают не как грушу для битья. Но Грейнджер как юноша образованный был отлично знаком с концепцией симпатии, вспыхивающей на почве обоюдной ненависти — вот ровно как сказала Лаванда. Более того, он просто был достаточно умным, чтобы догадаться: Драко, как девчонка, не могла поменять линию поведения по щелчку пальцев и потому выбрала не делать ничего, надеясь, что всё случится как-нибудь само. И, судя по её реакции, она очень боялась, что он будет над ней издеваться. Гермес, наклонившись и затаптывая подавшего голос червячка паники, уверенно прикоснулся к горячей щеке. Вторая по успеваемости, но всё равно... — Глупая, — вслух закончил Грейнджер — немужественным дрожащим шепотом, но чем богат. — Очень близко. Когда расстояние до влажных и солёных губ Драко Малфой сократилось до нуля, а её пальцы впились в его затылок, синусоида плавного течения существования парня достигла исторического максимума. Он, кажется, даже чисел таких больших не знал. А он их знал до омерзения много. Но ни одно из них не будет достаточно серьёзным, чтобы описать неожиданно робкую нежность, с которой целуется язвительная королева средней школы «Хогвартс». И Грейнджер перестал его подбирать, с довольным стоном углубляя поцелуй и наслаждаясь воцарившейся в вечно бурлящем сознании тишиной.

***

Гермес сидел, как на иголках, труся ногой и кидая взгляды в сторону открытой двери. Кровь в пятницу настолько качественно отлила от его мозга и прилила к... кхм... неважно, куда, что Грейнджер, хоть и не сделал ничего абсолютно идиотского, всё же сглупить умудрился. Например, он не поинтересовался, стоит ли подождать Драко из душа и проводить до ворот, просто доведя её до раздевалки, ещё раз поцеловав и упархивая за пределы спортблока. Он не взял номер её телефона. Что самое важное, он не уточнил, встречаются ли они теперь и можно ли об этом кому-то рассказывать. Так промаялся с последними вопросами все выходные, что начал подвергать сомнению факт какого бы то ни было поцелуя. «Долбоеб впечатлительный», — еще раз поругал себя парень, щелкая автоматической шариковой ручкой. — Герми, у нас тест какой-то ожидается? — сонно осведомился Рон. — А? — Грейнджер вздрогнул и обернулся, выныривая из омута самоуничижения. — Ты такой нервный, только когда какая-то важная контрольная, — Уизли зевнул. — Вот и спрашиваю. — Не-нет, не будет ничего, — Гермес постарался обычно ухмыльнуться. — Но ты не расслабляйся. Так, на всякий случай. — Что тогда на взводе? — Поттер включился и в беседу, и в запущенную Роном волну зевков. — Не выспался, — Грейнджер очень убедительно сымитировал зевоту. — Бывает, — философски изрек Уизли, вновь укладываясь на парту. Гарри тоже был полностью удовлетворен ответом, а потому Гермес мог продолжать изводить себя всласть. Всласть, но недолго — Драко Малфой при всей её элитарности никогда не опаздывала на занятия, и сегодняшняя физика исключением не стала. Стук каблуков замер на пороге. Грейнджер замер вместе с ним, внимательно буравя глазами свою, как ему хотелось верить, новоявленную девушку. — Подъем, остолопы, трение скольжения вам пригодится, — цокание возобновилось, и Малфой, хлопая, медленно пошла по ряду. — Вислый и Потти, вас тоже касается — со смазкой мозолей на ладошках не будет. — Нахуй давно не отправляли? — с полоборота завелся Рон. — И всё ещё никакой фантазии, — притворно вздохнула Драко и протянула, в такт двигая кистью, — ску-ко-ти-ща. Гермес не сводил радужек с ехидного девичьего лица. Очень хотелось как-то поздороваться, или взять за руку, или... ну хоть что-нибудь, кроме обычных переругиваний. Но они же так это и не обсудили! Вдруг это её обидит? Грейнджера бы не обидело, но он же не девушка, в конце концов! Гермес смотрел так напряженно, что вспотел от такого нехитрого действия. Просто поздороваться. Это же не смертельно? Шатен, решившись, открыл рот. И распахнул шире — ошалело, потому что Малфой, остановившись около его парты, мягко улыбнулась: — Доброе утро, Грейнджер. — Доброе, — проскрипел Гермес, выглядя, как он подозревал, настолько же позорно, насколько себя чувствовал. Но и это был не предел — Драко, видимо, вознамерилась за одно утро обозначить все мучившие парня ключевые точки, а потому, наклонившись, чмокнула его в щеку. На лице остался след от губной помады, Гермес остался в полной прострации, а Драко так и осталась королевой, равнодушно отрезав: — Челюсть с пола поднимите, дрочеры. Муха залетит. — А, — рассудительный голос Поттера сумел пробиться сквозь поднявшийся шум. — Поэтому ты нервничал. Грейнджер, стирая костяшками след с щеки, лишь кивнул, оборачиваясь. Драко совершенно буднично поправляла макияж, никак не тронутая произведённым фурором. — И ты, блядь, расскажешь нам, как это вышло, — Рон не был из тех, кто успокаивается быстро. Драко оторвала взгляд от зеркальца и, заметив внимание Гермеса, хитро подмигнула ему. Грейнджер взъерошил волосы с веселой улыбкой: — Я бы сказал, дело случая и обоюдной любви к балету.