Магистр. Заметки на полях 4

— Дыши, — склоняется над распластавшимся на берегу Цзян Чэном Вэй Усянь. — Дыши. Они оба — мокрые, дышат тяжело, надсадно, почти притопленные тварью, которой вообще не должно было быть в этом озере. — Только не переставай дышать, — шепчут теплом в шею уже. У Вэй Усяня глазища огромные, серые, почти знакомые, почти те. Лицо другое, чужое лицо, не то, чтобы незнакомое и непривычное совсем, но Цзян Чэну всё еще непривычно, всё еще странно. — Вода ледяная, — говорит он. — Ты почти без ядра. Простынешь. Снимай одежду. — Вот так сразу? — смеется в шею усталым теплом Вэй Усянь. Цзян Чэн кладет ладонь на чужой затылок, проверяя, посылая импульс ци, потому что помнит, что головой в этой сумятице внезапного боя Вэй Усянь приложился. Под пальцами нащупывается шишка, но крови нет, и запаха металлического, сладкого, въевшегося в память за войну, его тоже нет. — Как-то мы целыми выбрались из всего этого, — говорит Цзян Чэн, бездумно — привычно — перебирая чужие мокрые волосы. — Мгхм, — отвечает вымотано Вэй Усянь. — Лань Чжань добьет. Цзян Чэн крупно вздрагивает всем телом, выдыхает, вспоминая, что не должен вот так лежать под Вэй Усянем, расслабляться в его уставшем тепле. — Раздевайся, — приказывает Цзян Чэн. — А то простынешь, а твой муж нас за это не простит. Вэй Усянь мычит недовольно. Цзян Чэн честно пытается вместе с ним сесть хотя бы, но внезапно оказывается, что у него тоже сил не особо много, так что хотя бы спихнуть чужое — чужое, уже даже перерожденное и чужое — тело с себя сил нет. И желания нет. — Простынешь, — напоминает Цзян Чэн. — Я ядро рощу, не простыну, — ноет в шею Вэй Усянь. — Не отталкивай. Цзян Чэн бы хотел. Хотел бы, ясно?!.. Но нельзя же. Нельзя. Нельзя. Совсем нельзя. А Вэй Усянь сонно — знакомо — тычется носом в шею, бормоча что-то бессмысленное. Цзян Чэн прикрывает тяжелеющие веки, пытается смотреть, пытается не спать, пытается. — Цзян Ваньинь, — говорит тихо Лань Ванцзи. — Мне нужно раздеть вас. Цзян Чэн смотрит на него в неоткуда взявшейся тьме ночи с легким светом костра, пытается сесть, и Лань Ванцзи помогает, а потом начинает спокойно стягивать с него одежду, словно это нормально, хотя, вон, рядом спит уже переодетый в светлые одежды Вэй Усянь, значит, привычно хотя бы. Но не для него же, не для… не для того, с кем и добрым словом перекинуться не хочется!.. — Я сам!.. — пытается дернуться Цзян Чэн. — Вы отдали много, чтобы спасти Вэй Ина, — сообщает Лань Ванцзи и сопротивления пресекает, не особо щадя чужую стеснительность. Цзян Чэн лежит, краснея от злости, потому что не должен был так вымотаться ведь?.. Да, он возвращался с ночной охоты, да, тварь появилась внезапно, а еще пришлось в бою за Вэй Усянем приглядывать, но… но… он думал, что он сильнее!.. — Спите, — говорит Лань Ванцзи, приткнув Цзян Чэна между костром и Вэй Усянем. Тот, лишившись тепла, наползает на Цзян Чэна, а Лань Ванцзи невозмутимо ложится рядом и накрывает всех своим большим белым рукавом. Кажется, Цзян Чэн утонул в схватке с тварью и сейчас ему мерещится перед смертью что-то невероятное, теплое. С этими мыслями Цзян Чэн сдается теплу костра, одежд, чужого рукава и Вэй Усяня, дышащего в шею, и засыпает. Утром он научится жить с тем, что его действительность странная.