Под знаком скальпеля

В кабинете Ричарда Уэббера пахло старыми книгами, дорогим кофе и безмолвной властью. Солнечный свет, пробивавшийся сквозь панорамное окно, ложился на полированный стол, за которым сидели Эмма и Реджина. Разделявшие их два метра ощущались как пропасть и одновременно как магнитное поле. Уэббер отпил из своей вечной чашки чая, его взгляд скользнул с одной женщины на другую. — Доктор Миллс. Доктор Свон. Спасибо, что нашли время, — он начал без преамбул, как всегда. — Результаты работы с пациентом не остались незамеченными. То, что вы сделали — гибридная операция, совместное ведение сложнейшего случая — это именно тот тип инновационного подхода, который мы хотим видеть в «Сиэтл Грейс». Реджина сидела с безупречно прямой спиной, ее пальцы лежали на коленях неподвижно. Эмма чувствовала ее присутствие кожей — плотное, веское, заряженное тихим гулом после их последнего разговора в кофейне. — Я предлагаю вам возглавить совместный исследовательский проект, — продолжил Уэббер. — Разработка унифицированного протокола для пациентов с сочетанием кардиологических и абдоминальных патологий. Диагностика, хирургическая тактика, послеоперационное ведение. Полный цикл. Грант от фонда Кроули — полмиллиона долларов. Приоритет в закупке любого необходимого оборудования. Воздух в кабинете сгустился. Эмма почувствовала, как по спине пробежал холодок. Совместный проект. Месяцы тесного, ежедневного контакта. Общие идеи, общие победы, общие провалы. Она рискнула взглянуть на Реджину. Та смотрела на Уэббера, ее лицо было маской бесстрастной профессиональной оценки. — Это логичное развитие нашего... последнего клинического опыта, — ровным, лишенным эмоций голосом произнесла Реджина. — Объединение ресурсов отделений может значительно сократить время диагностики и улучшить результаты. Я согласна. Все взгляды перешли на Эмму. Она видела в этом профессиональный вызов высочайшего уровня. Шанс реализовать то, о чем она давно мечтала. Но она также видела и ловушку — ежедневное испытание ее собственных границ, ее способности работать рядом с этой женщиной, не дав воли тому странному, щемящему чувству, что все глубже пускало в ней корни. — Это амбициозная задача, — наконец сказала она, тщательно подбирая слова. — И потребует полной координации. Но потенциал... огромен. Я тоже согласна. Уэббер улыбнулся, удовлетворенно кивнув. — Прекрасно. Ожидаю от вас предварительный план работ к концу недели. Детали можете обсудить между собой. Это было формальным окончанием встречи. Они молча поднялись и вышли в коридор. Дверь кабинета Уэббера закрылась за ними, оставив их один на один в пустом, залитом утренним светом коридоре. Реджина повернулась к Эмме. Ее карие глаза были темными и нечитаемыми. — Похоже, Уэббер решил официально оформить наше вынужденное партнерство, Свон, — произнесла она. И в ее голосе не было ни прежней язвительности, ни тепла. Эмма выдержала ее взгляд, чувствуя, как учащается пульс. — Вынужденное или нет, но, похоже, оно приносит результаты, — парировала она. Уголок губ Реджины дрогнул на миллиметр. — Посмотрим, удастся ли нам повторить успех. Составляйте расписание для совещаний. Я выделю вам время в графике. С этими словами она развернулась и пошла прочь, ее каблуки отбивали четкий, уверенный ритм. Эмма смотрела ей вслед, все еще ощущая на себе отголосок ее присутствия и осознавая одну простую вещь: точка невозврата была пройдена. Теперь их официально связали одним проектом, одним будущим. И это будущее было одновременно пугающим и завораживающе притягательным. Эмма осталась стоять в коридоре, ощущая, как адреналин от встречи медленно рассеивается, сменяясь трезвым осознанием масштаба задачи. Совместный проект. С Реджиной Миллс. Не просто экстренная операция, вынужденное сотрудничество в критической ситуации, а планомерная, ежедневная работа. Месяцы совещаний, споров, компромиссов. Прикосновений к одним и тем же документам. Случайных встреч взглядами над схемами и графиками. Она закрыла глаза, пытаясь отогнать наваждение. Перед ней стоял величайший профессиональный вызов в ее карьере. Шанс реализовать методику, которую она вынашивала годами. Но цена... Ценой было ее душевное спокойствие. Каждый день рядом с женщиной, чье одно прикосновение могло вызвать шквал противоречивых эмоций. «Соберись, Свон, — сурово приказала она себе мысленно. — Это работа. Только работа». Она уже собиралась уйти, когда из-за угла показалась Амелия Шепард. На лице нейрохирурга играла ее знаменитая бесшабашная улыбка, но в глазах, цвета бурной морской волны, Эмма уловила мгновенную, цепкую оценку. — Ну что, героиня? — растягивая слова, произнесла Амелия, подходя ближе. — Видела, как ты вышла от Уэббера вместе с нашей Ледяной Королевой. Лица у вас обоих были... многообещающие. Неужто старина Ричард решил вас поженить официально? Или хотя бы обручить? Эмма вздохнула, стараясь сохранить невозмутимость. — Уэббер предложил совместный исследовательский проект. Моему отделению и отделению кардиоторакальной хирургии. Брови Амелии взлетели вверх почти до линии волос. — Нет слов! — она фыркнула. — Серьезно? После всей этой истории с «мое поле — мои правила» и прочих любовных игр в операционной? Он что, решил, что в больнице недостаточно драмы? Или просто хочет поставить на вас эксперимент — выживут ли два альфа-хирурга в одной клетке? — Это профессиональная необходимость, Амелия, — холодно ответила Эмма, чувствуя, как ее терпение лопается. — Речь идет о разработке нового протокола, который спасет десятки жизней. — О, конечно, конечно! — Амелия подняла руки в сдающемся жесте. — Профессиональная необходимость. Ага. Я вот профессионально необходимо предлагаю сходить в «Джо» и отметить это... событие. Напоить тебя до потери пульса, чтобы ты наконец призналась, что тебя больше заводит — ее скальпель или ее взгляд, способный заморозить ад. — Амелия, хватит. — Ладно, ладно, — Амелия внезапно стала серьезной, ее глаза сузились. — Но будь осторожна, ладно? Я не шучу. Реджина... она не из тех, кто легко делится ни славой, ни властью. А проект такого масштаба... это и то, и другое. Не дай себя съесть. С этими словами она хлопнула Эмму по плечу и скрылась за поворотом, оставив за собой шлейф тревоги и легкой паранойи. Эмма снова осталась одна. Предупреждение Амелии отозвалось в ней эхом, но лишь подчеркнуло неизбежность предстоящего. Проблема была не в том, чтобы не дать себя "съесть". Проблема была в том, чтобы найти способ существовать рядом с Реджиной, не теряя себя, но и не возводя новых стен. Это был сложный баланс, тонкое равновесие, где каждая фраза, каждый жест приобретали новый вес. Она посмотрела в сторону кабинета Реджины. Дверь была закрыта. За ней, Эмма знала, уже кипела работа. Составлялись планы, просчитывались риски. Реджина не теряла времени. И Эмма тоже не собиралась его терять. Это партнерство было испытанием. Но не на выживание, а на способность к росту. К сложному, порой болезненному, но необходимому профессиональному и, возможно, чему-то большему, симбиозу. Она развернулась и твердым шагом направилась в свою ординаторскую. Ей предстояло погрузиться в статьи, исследования, статистику. Она должна была прийти на первое совещание не просто готовой. Переговорная на седьмом этаже была маленькой, но светлой. Солнечные лучи падали на стол, заваленный распечатанными статьями, отчетами и томными медицинскими журналами. Эмма пришла на пять минут раньше, расставила ноутбук, планшет и свои заметки по одну сторону стола. Когда дверь открылась и вошла Реджина, воздух в комнате словно сгустился. Она была в своем обычном деловом костюме, но без белого халата. В руках — тонкий кожаный портфель и чашка дымящегося черного кофе. Ее взгляд мгновенно оценил обстановку, расположение Эммы за столом, степень ее готовности. — Доктор Свон, — кивнула она, занимая место напротив. Никаких лишних слов. Ее движения были экономными и точными. — Доктор Миллс, — ответила Эмма, чувствуя, как под этим взглядом по коже пробегают мурашки. Она открыла ноутбук. — Я подготовила предварительный обзор литературы по комбинированным подходам. — И я, — Реджина достала из портфеля стопку аккуратно подшитых бумаг. Ее записи были сделаны от руки — четким, почти каллиграфическим почерком. — Начнем с диагностических критериев. Ваше предложение по модификации МРТ-протокола... Их диалог потек, сначала немного скованно, с паузами, но быстро набирая скорость и уверенность. Эмма предлагала инновационные диагностические алгоритмы, Реджина парировала их потенциальными хирургическими рисками и предлагала свои, подчас неожиданные, решения. Они говорили на одном языке — языке медицины, но за каждым термином, за каждой фразой стоял подтекст, невысказанное измерение. Эмма заметила, как Реджина, увлекшись, жестикулировала — ее длинные, изящные пальцы чертили в воздухе контуры воображаемых анатомических структур. Это было так непохоже на ее обычную скульптурную неподвижность. И Эмма поймала себя на том, что следит за этими движениями, за легким изменением интонации в ее голосе, когда та находила особенно элегантное решение. — Если мы используем комбинированный доступ здесь, — Реджина протянула руку через стол, чтобы показать точку на распечатанной схеме, — мы минимизируем риск повреждения нерва. Ее мизинец на долю секунды коснулся тыльной стороны ладони Эммы. Прикосновение было легким, случайным, почти неощутимым. Но обе замолчали. Воздух в комнате внезапно стал густым и сладким, как мед. Эмма почувствовала, как по месту прикосновения разливается тепло. Реджина медленно убрала руку, ее взгляд на мгновение встретился с взглядом Эммы, и в ее обычно непроницаемых глазах промелькнуло что-то сложное — удивление, смущение, и та самая уязвимость, что Эмма видела в день операции с Арчером. — Да, — выдохнула Эмма, с трудом возвращаясь к профессиональной дискуссии. — Это... это снизит и время операции. Они продолжили, но теперь между ними висело это молчаливое признание случившегося. Случайного прикосновения. И того, что оно не было проигнорировано. Час спустя они подошли к ключевому моменту — выбору хирургической тактики для самой сложной группы пациентов. Реджина, обычно уверенная в своих протоколах, неожиданно замолчала, изучая данные. — Стандартный подход здесь... неоптимален, — наконец сказала она, больше думая вслух. — Я наблюдала подобный случай несколько лет назад. Мы использовали модифицированную технику, не описанную в литературе. Это сработало, но... — она запнулась, как будто делясь чем-то личным. — Данные не были опубликованы. Эмма смотрела на нее, понимая значимость этого момента. Реджина делилась не просто идеей. Она делилась частью своего неопубликованного, интимного профессионального опыта. — Я вижу, как это может работать, — тихо сказала Эмма, мысленно достраивая предложенную тактику. — Если мы комбинируем это с ранней мобилизацией по моему протоколу... Они снова замолчали, но на этот раз тишина была иной — не неловкой, а насыщенной, плодородной. Они смотрели друг на друга через стол, заваленный бумагами, и в воздухе висело осознание: их мышление, их клинический опыт, их интуиция — все это идеально совпадало. Складывалось в единую, мощную картину. Это было пугающе. И невероятно притягательно. Реджина первой опустила взгляд, сделав заметку на полях. — Это требует проработки, — произнесла она, и ее голос снова стал профессиональным и сдержанным, но Эмма уловила в нем легкую, едва слышную дрожь. — Но потенциал есть. — Да, — согласилась Эмма, чувствуя странное возбуждение и легкое головокружение. — Потенциал определенно есть. Они закончили совещание, договорившись о следующей встрече. Когда Эмма вышла в коридор, ее пальцы все еще чувствовали призрачное тепло того мимолетного прикосновения. Она понимала, что проект перестал быть для нее просто профессиональной задачей. Он стал чем-то гораздо более личным и опасным. И, что самое пугающее, эта опасность манила ее все сильнее. Ординаторская Эммы была тихим убежищем после бури эмоций, вызванных совещанием. Она сидела за столом, уставившись в монитор, но слова на экране расплывались в туманные очертания. Перед глазами все еще стоял образ — Реджина, отводящая взгляд после того мимолетного прикосновения. Эмма сжала пальцы в кулаки, пытаясь вернуть себе контроль. Она должна была сосредоточиться на работе. На статистике. На чем угодно, кроме этого навязчивого воспоминания. Тихий стук в дверь заставил ее вздрогнуть. Прежде чем она успела ответить, дверь приоткрылась, и в проеме показалась Амелия. Но сегодня на ее лице не было привычной насмешливой улыбки. Выражение было спокойным, почти серьезным. — Можно? — спросила она, не дожидаясь ответа и мягко закрывая дверь за собой. Эмма с облегчением заметила отсутствие театральности. — Конечно. Что случилось? Амелия подошла и прислонилась к краю стола, скрестив руки на груди. Ее взгляд был внимательным, но без привычной язвительности. — Ничего не случилось. Просто зашла проведать. Первое совещание с Миллс — это как пройти через минное поле в слепую. Хотела узнать, цела ли ты. — Я уже говорила, все прошло нормально, — ответила Эмма, отводя взгляд к монитору. — Нормально, — Амелия мягко повторила за ней. — Знаешь, я тут подумала... Мы все время крутимся в этой мясорубке, где каждый сам за себя. А ведь можно было бы и поддерживать друг друга. Эмма насторожилась. Это было не похоже на Амелию. — Что ты имеешь в виду? — Я имею в виду, что ты не обязана проходить все это в одиночку. — Амелия наклонилась чуть ближе, ее голос стал тише, доверительным. — Реджина... я знаю ее давно. Она выстраивает стены не просто так. И те, кто пытался их разрушить... часто уходили с осколками в сердце. Эмма почувствовала, как по спине пробежал холодок. Слова Амелии отозвались эхом ее собственным тайным страхам. — Я не пытаюсь ничего разрушать, — возразила она, но голос ее прозвучал слабее, чем хотелось бы. — У нас профессиональное партнерство. — Конечно, — Амелия кивнула, и в ее глазах мелькнуло что-то похожее на понимание. — Но знаешь, как бывает. Грань стирается. И когда это происходит, хорошо бы иметь кого-то, кто прикроет тебе спину. Особенно когда дело касается Виктории. Эмма замерла. Это имя прозвучало впервые, но оно явно что-то значило. — Виктории? Амелия сделала паузу, словно взвешивая, сколько можно сказать. — Виктория Бёрк. Общая хирургия, как и ты. Звезда из Джона Хопкинса. И... бывшая жена Реджины. — Она выдержала эффектную паузу, наблюдая, как эта информация оседает. — Она возвращается в Сиэтл. И ее взгляд, я уверена, будет прикован к вашему с Реджиной проекту. И к тебе лично. Эмма почувствовала, как в груди что-то сжалось. Бывшая жена. Конкурирующий хирург. Прямо как в кошмарном сне. — Почему ты мне это говоришь? — спросила она, пытаясь скрыть внезапно нахлынувшую тревогу. — Потому что я устала от этих игр, Эмма. — Амелия вздохнула, и в ее голосе прозвучала искренняя усталость. — И потому что тебе не на кого опереться. Реджина? Она будет защищать в первую очередь себя. А я... я могу быть союзником. Настоящим. Без скрытых мотивов. Она произнесла это так убедительно, что Эмма на мгновение поверила. Поверила в возможность простой человеческой поддержки в этом аквариуме. — Я... ценю это, — Осторожно сказала Эмма. Амелия улыбнулась — теплой, открытой улыбкой, которой Эмма у нее никогда не видела. — И хорошо. Запомни, ты не одна. Если что — я рядом. — Она оттолкнулась от стола и направилась к выходу. У двери обернулась. — И, Эмма? Будь осторожна с Викторией. Она делает вид, что играет в шахматы, но на самом деле предпочитает нож в спину. Дверь закрылась. Эмма осталась сидеть в тишине, ее разум обрабатывал услышанное. Бывшая жена. Соперник. Союзник в лице Амелии. Все это смешалось в один клубок, который давил на виски. Она хотела верить Амелии. Отчаянно хотела. Но глубоко внутри, в том месте, где жил ее врожденный защитный механизм, зрел крошечный росток сомнения. Слишком уж вовремя появилось это предложение о дружбе. Слишком уж идеально оно ложилось в трещины ее неуверенности. Она снова посмотрела на монитор, но теперь уже не могла думать ни о Реджине, ни о проекте. Теперь в ее голове звучало только одно имя, несущее с собой обещание новой, куда более опасной грозы. Виктория Бёрк. Тишина в ординаторской после ухода Амелии стала громкой. Эмма сидела неподвижно, пальцы все еще сжатые в кулаки, медленно разжимались на столе. Перед ее внутренним взором проносились обрывки фраз, образы, ощущения. Прикосновение Реджины. Тепло, пробежавшее по коже. "Бывшая жена". Холодок, сковавший грудь. Искренняя усталость в голосе Амелии. Предложение дружбы. Эмма провела рукой по лицу, пытаясь стереть нарастающую головную боль. Она чувствовала себя пешкой на шахматной доске, где правила игры постоянно менялись, а фигуры оказывались не теми, за кого себя выдают. Она встала и подошла к окну. За стеклом раскинулся вечерний Сиэтл, залитый огнями. Этот город, эта больница — все это должно было стать новым началом. Местом, где она сможет заниматься любимым делом без оглядки на прошлое. Но вместо этого она оказалась втянута в водоворот интриг, скрытых обид и сложных отношений. "Бывшая жена". Эти слова отзывались в ней странным эхом. Не ревностью — до этого было еще далеко. Скорее... пониманием. Пониманием того, что Реджина — не просто "Ледяная королева", каковой пыталась казаться. Что у нее было прошлое, серьезные отношения, боль, которая, судя по всему, до сих пор не зажила. И это понимание делало образ Реджины в глазах Эммы еще более сложным и... человечным. Оно объясняло те стены, ту осторожность, ту мгновенную готовность к защите. Эмма повернулась от окна и снова посмотрела на дверь, через которую вышла Амелия. Ее предложение о дружбе было таким заманчивым. Таким своевременным. И таким... подозрительным. Амелия Шепард не была тем, кто предлагает помощь безвозмездно. Ее мотивы всегда были сложными, многослойными, как сама ее натура. Что, если это всего лишь еще один ход в ее бесконечной игре? Попытка втереться в доверие, чтобы быть ближе к Реджине через нее? Или, что еще хуже, чтобы в нужный момент нанести удар им обеим? Эмма тяжело вздохнула. Она ненавидела эти игры. Ненавидела необходимость постоянно быть настороже, анализировать каждое слово, каждый взгляд. Она пришла сюда лечить людей, а не разгадывать головоломки из чужих амбиций и обид. Но другой реальности не существовало. Проект был запущен. Реджина стала ее официальной партнершей. А теперь на горизонте появилась Виктория Бёрк — призрак из прошлого, несущий с собой новую угрозу. Эмма медленно вернулась к столу и закрыла ноутбук. Работа сегодня не клеилась. Ее мысли были слишком перегружены, слишком хаотичны. Она взяла телефон, на мгновение задумавшись написать Реджине. Спросить... о чем? О Виктории? Это было бы непрофессионально. Слишком лично. И слишком уязвимо. "Грань стирается", — сказала Амелия. И она была права. Эта грань уже стала призрачной, едва заметной. И Эмма стояла по одну ее сторону, а Реджина — по другую. И обе они, кажется, боялись сделать следующий шаг. Она опустила телефон. Нет. Не сейчас. Не таким образом. Вместо этого она собрала вещи, выключила свет и вышла в коридор. Ей нужно было уйти из больницы. Остаться наедине с своими мыслями. Разобраться в этом хаосе. Проходя мимо кабинета Реджины, она заметила, что свет под дверью все еще горит. Остановившись на мгновение, она представила ее там — сидящей за своим идеально чистым столом, погруженной в работу, возможно, тоже обдумывающей их совещание. Или, может быть, думающей о чем-то совсем другом. О чем-то, что связывало ее с Викторией Бёрк. Утренняя планерка на следующий день проходила с обычной рутинной эффективностью. Эмма старалась сосредоточиться на докладах коллег, но ее мысли постоянно возвращались к вчерашнему разговору с Амелией. Имя «Виктория Бёрк» отзывалось в сознании навязчивым эхом. И вот, когда планерка подходила к концу, дверь в конференц-зал открылась. На пороге появилась она. Высокая, с идеальной осанкой, в безупречном белом халате, под которым угадывался дорогой костюм. Ее каштановые волосы были собраны в элегантную, но не строгую прическу, а на лице играла легкая, уверенная улыбка. Она вошла, как входят в собственный дом, ее взгляд скользнул по присутствующим, на мгновение задержавшись на Реджине, а затем на Эмме. Ричард Уэббер поднялся. — Коллеги, разрешите представить доктора Викторию Бёрк. Она присоединяется к нам из Хопкинса и будет курировать новые исследовательские инициативы в области общей хирургии. Виктория сделала несколько шагов вперед. Ее голос, низкий и бархатный, без труда заполнил зал. — Благодарю вас, Ричард. Для меня большая честь оказаться в стенах легендарного «Сиэтл Грейс». Я слышала, здесь собрались лучшие из лучших, — ее взгляд снова метнулся к Реджине, а затем уставился на Эмму. — И я с нетерпением жду возможности... перенять ваш опыт. И, возможно, кое-чем поделиться самой. Слова были правильными, профессиональными. Но в интонации, в том, как она держалась, сквозила непоколебимая уверенность и легкий, едва уловимый вызов. Когда планерка закончилась, врачи начали расходиться. Эмма собирала свои бумаги, чувствуя на себе пристальный взгляд. Она подняла глаза и встретилась глазами с Викторией. Та стояла в нескольких шагах, все с той же улыбкой на лице. — Доктор Свон, — произнесла Виктория, приближаясь. Ее движения были плавными, почти кошачьими. — Я слышала о вашем протоколе диагностики. Очень... амбициозно. Для хирурга с таким небольшим опытом работы в учреждениях такого уровня. Эмма почувствовала, как сжимаются мышцы челюсти. Это был удар, замаскированный под комплимент. — Опыт работы компенсируется результатами, доктор Бёрк. Виктория мягко рассмеялась, словно Эмма сказала что-то забавное. — О, не сомневаюсь. Реджина всегда имела склонность к... ярким индивидуальностям. Она их коллекционирует. Находит талантливых протеже, вкладывается в них. Пока не найдет кого-то еще более яркого. — Она сделала паузу, давая словам просочиться, как яд. — Надеюсь, вы продержитесь дольше, чем предыдущие. Эмма застыла. Она видела за этим не просто профессиональную ревность. Это была личная атака. Попытка добраться до Реджины через нее, посеять семена сомнения и недоверия. Прежде чем она успела найти достойный ответ, к ним подошла Реджина. Ее лицо было абсолютно бесстрастным, но Эмма, научившаяся читать микровыражения, уловила легкое напряжение вокруг ее губ. — Виктория, — произнесла Реджина холодно. — Я не знала, что ты вернулась в Сиэтл. — Сюрприз, — улыбнулась Виктория, поворачиваясь к ней. — Я не могла пропустить шанс поработать в такой... прогрессивной среде. И, конечно, увидеть старых друзей. Слово «друзья» прозвучало с легкой насмешкой. Между двумя женщинами пробежала невидимая искра давно угасшего, но все еще тлеющего конфликта. — Надеюсь, твой визит будет продуктивным, — сказала Реджина, ее тон не предлагал продолжения разговора. — Не сомневайся, — Виктория снова посмотрела на Эмму. — Я уверена, мы найдем множество точек для... профессионального соприкосновения. До скорого, доктор Свон. Она кивнула и ушла, оставив за собой шлейф дорогих духов и ощущение надвигающейся бури. Эмма и Реджина остались одни в пустеющем зале. — Не обращай внимания, — тихо, почти негромко сказала Реджина, не глядя на Эмму. — У Виктории своеобразное чувство юмора. — Это не было похоже на шутку, — возразила Эмма, все еще чувствуя жжение от слов «протеже» и «яркие индивидуальности». Реджина наконец повернулась к ней. В ее глазах Эмма увидела сложную смесь эмоций — раздражение, усталость, и что-то еще, похожее на стыд. — Нет, — согласилась она. — Не похоже. Но это не имеет значения для нашей работы. Но Эмма понимала — это имело значение. Имело огромное значение. Потому что тень прошлого Реджины только что обрела плоть и кровь, и теперь стояла между ними, улыбаясь и обещая неприятности. И Эмме предстояло решить, как существовать в этом новом, усложнившемся уравнении, где профессиональное и личное переплелось так тесно, что уже было невозможно отделить одно от другого. Весь оставшийся день Эмма чувствовала себя так, будто по ее следу идет хищник. Осознание того, что Виктория Бёрк находится где-то здесь, в стенах больницы, заряжало воздух статическим электричеством. Каждый звук шагов за спиной, каждый скрип открывающейся двери заставлял ее внутренне сжиматься. Она пыталась сосредоточиться на работе — просматривала истории болезней, проверяла пациентов, но образ надменной улыбки Виктории вставал перед глазами, а ее слова о «протеже» и «ярких индивидуальностях» отзывались неприятным эхом. Это была не просто профессиональная ревность. Это была попытка принизить, поставить на место, напомнить о некоей иерархии, о которой Эмма не желала и слышать. Под конец дня, когда Эмма заканчивала вносить данные в компьютер, дверь в ее ординаторскую снова открылась. На пороге стояла Реджина. На этот раз на ее лице не было и тени бесстрастия. Она выглядела измотанной, и в ее глазах читалась та самая уязвимость, что Эмма видела лишь мельком. — Можно? — голос Реджины был тихим, почти хриплым. Эмма кивнула, не в силах вымолвить ни слова. Она видела, как та борьба, что кипела в Реджине с момента появления Виктории, наконец достигла пика. Реджина вошла и закрыла дверь, не делая попыток подойти ближе. Она остановилась посреди комнаты, ее руки были сжаты в бессильных кулаках. — Она не должна была... — Реджина начала и замолчала, с силой сглотнув. — То, что она сказала тебе... о «протеже». Это была неправда. Целью была не ты. Целью была я. Эмма медленно поднялась из-за стола. Она понимала. Понимала, что Виктория била по Реджине, используя ее как слабое место. Напоминая о прошлых ошибках, о прошлых отношениях, где, судя по всему, Реджина чувствовала себя использованной. — Я знаю, — тихо сказала Эмма. — Я это поняла. Реджина встретила ее взгляд. — Она всегда так действует. Находит слабое место и давит. А я... — ее голос дрогнул, и она отвела глаза. — Я позволяю ей это делать. Даже спустя все эти годы. Это было самое откровенное признание, какое Эмма когда-либо слышала от нее. Эмма сделала шаг вперед, затем еще один. Она не думала о профессиональных границах, о правилах, о том, что это может быть неправильно. Она видела перед собой человека, который страдал, и действовала инстинктивно. Она остановилась прямо перед Реджиной, близко, так близко, что могла разглядеть мельчайшую усталость в уголках глаз, легкую дрожь в плотно сжатых губах. — Ты не позволила ей сегодня ничего сделать, — твердо сказала Эмма. Ее голос прозвучал тихо, но с непоколебимой уверенностью. — Ты стояла и молчала, но это не было слабостью или унижением. Ты не опустилась до ее уровня. Реджина замерла, ее взгляд прилип к лицу Эммы, словно ища в нем подтверждения ее словам. — А ты... — прошептала она. — Ты вступилась. — Я вступилась за наш проект, — поправила Эмма, но в ее глазах читалась иная правда. Правда о том, что это было личное. Слишком личное. Они стояли в сгустившихся сумерках ординаторской, и тишина между ними была густой, живой, полной невысказанных слов и несовершенных поступков. — Я не могу здесь оставаться, — внезапно сказала Реджина, отводя взгляд. — Стены... давят. Совещание. По проекту. Мы можем... перенести его? В другое место? Эмма почувствовала, как ее сердце сделало непроизвольный скачок. Это был не просто перенос встречи. Это было бегство и приглашение последовать за ней. — Мы можем, — согласилась Эмма. — Назови место. — «Ла Фьорита», — быстро выдохнула Реджина, называя небольшую, тихую кофейню в нескольких кварталах от больницы. — Через час. Она повернулась и вышла, не дожидаясь ответа, оставив Эмму одну с гудящей тишиной и щемящим чувством предвкушения. Они переступали очередную грань. И на этот раз делали это осознанно. Воздух в «Ла Фьорите» был густым и сладким, пахнущим свежемолотым кофе, ванилью и влажным вечерним асфальтом. За стеклом медленно сгущались сумерки, окрашивая Сиэтл в синевато-серые тона. Эмма сидела в углу, за столиком у окна, пальцы нервно барабанили по деревянной столешнице. Она пришла на пятнадцать минут раньше, чтобы успеть освоиться, выбрать позицию, подготовиться. Как к операции. Когда дверь кофейни открылась, впуская внутрь прохладный ветерок и Реджину Миллс, Эмма почувствовала, как все внутри нее натянулось в тугую струну. Та была без белого халата, в темном, безупречно сидящем пальто, волосы были распущены и лежали тяжелыми, глянцевыми волнами на плечах. Это была другая Реджина. Не хирург, не партнер по проекту. Женщина. Уставшая, настороженная, с тенями под глазами, которые не скрывал безупречный макияж. Она подошла к столику, ее взгляд скользнул по Эмме, оценивающе, как всегда, но без привычной ледяной отстраненности. — Прости за опоздание. Непредвиденная консультация. — Ничего страшного, — Эмма отпила глоток воды, чтобы смочить внезапно пересохшее горло. — Я только пришла. Реджина села напротив, сняла пальто. Под ним оказался простой, но элегантный темно-синий джемпер. Она казалась меньше без своего королевского халата. Официантка принесла меню. Реджина заказала эспрессо, даже не взглянув в него. Эмма — латте. Церемония заказа стала короткой передышкой, возможностью отвести взгляд, собраться с мыслями. — Итак, — Реджина первой нарушила молчание, когда официантка ушла. Ее пальцы лежали на столе, неподвижные, но Эмма видела, как напряжены сухожилия на ее кистях. — Протокол этапа диагностики. Я просмотрела твои выкладки. МРТ с контрастированием в режиме реального времени... это смело. Слишком много ложноположительных результатов. — Не с новым алгоритмом обработки, который я разработала, — парировала Эмма, открывая планшет. Профессиональная тема была спасательным кругом. — Я предлагаю использовать не стандартный гадолиний, а микропузырьки с таргетингом к специфическим антигенам на эндотелии. Это снизит шум и увеличит специфичность на сорок процентов. Реджина внимательно изучала графики на экране. Ее брови слегка сдвинулись, губы плотно сжались. Эмма наблюдала за ней, за тем, как свет от экрана ложится на ее скулы, подчеркивая их резкую, благородную линию. — Это... инновационно, — наконец признала Реджина, и в ее голосе прозвучало неподдельное, профессиональное уважение. — Но стоимость... и регуляторные барьеры... — Мы можем начать с малой выборки, в рамках исследовательского гранта, — настаивала Эмма. — Если докажем эффективность, Фонд Кроули покроет расходы на более масштабные испытания. Принесли кофе. Реджина взяла крошечную чашку с эспрессо, ее пальцы на мгновение сомкнулись вокруг фарфора, будто впитывая его тепло. — Хорошо, — она отпила крошечный глоток и поставила чашку. — Допустим. Но что насчет пациентов с почечной недостаточностью? Твои микропузырьки могут быть для них токсичны. Эмма улыбнулась. Она ждала этого вопроса. — Я уже подумала об этом. Модифицированная формула на основе биодеградируемых полимеров. Вот данные доклинических исследований. Она перелистнула слайд. Их разговор потек, как река, набирая скорость и мощь. Споры сменялись моментами молчаливого согласия, возражения — внезапными озарениями. Они говорили о швах, о доступах, о послеоперационном ведении. Внезапно Реджина замолчала, откинувшись на спинку стула. Она смотрела на Эмму через стол, и ее взгляд был тяжелым, задумчивым. — Знаешь, что меня в тебе бесит, Свон? — произнесла она тихо, и в углу ее губ дрогнула тень улыбки. — То, что ты почти всегда права. Это невыносимо раздражает. Эмма почувствовала, как по ее щекам разливается тепло. — Я не всегда права. Я просто... умею слушать и видеть то, что другие предпочитают игнорировать. — Вот именно, — Реджина покачала головой. Она провела рукой по волосам, и этот жест был на удивление уязвимым. — Большинство видят протокол. Стандарт. Ты же видишь пациента. И... возможность. Даже там, где ее, казалось бы, нет. Она снова взяла свою чашку, но не пила, просто смотрела на темную жидкость. — Именно поэтому Виктория тебя боится. Воздух вокруг них снова сгустился. Имя, произнесенное вслух, повисло между ними тяжелым, неудобным грузом. — Боится? — уточнила Эмма. — Она боится того, что ты для меня значишь. Точнее, того, что я могу позволить тебе значить.— Реджина горько усмехнулась. Эмма замерла, боясь спугнуть хрупкую откровенность этого момента. — А что я для тебя значу, Реджина? Та отставила чашку. Звук фарфора о дерево прозвучал оглушительно громко в тишине кофейни. — Ты — напоминание, — ее голос был низким, почти шепотом. — Напоминание о том, какой я могла бы быть, если бы... — она замолчала, снова уходя в себя. — Если бы не научилась выстраивать стены. — Стены защищают, — тихо сказала Эмма. — Но они же и изолируют. — Я знаю, — Реджина посмотрела на нее, и в ее глазах была целая вселенная боли, гордости и одиночества. — Но за некоторыми стенами скрываются вещи, которые лучше не трогать. Раны, которые не зажили. Ошибки, которые... — ее голос дрогнул, и она резко поднялась. — Мне нужно идти. Это было бегство. Стремительное, паническое. Эмма видела, как дрожат ее пальцы, когда та накидывала пальто. — Реджина, подожди... — Нет, — Она отступила на шаг, ее лицо снова стало маской, но на этот раз Эмма видела трещины в ней. — Сегодня... этого достаточно. Слишком достаточно. Мы... мы продолжим в понедельник. В больнице. Она развернулась и почти выбежала из кофейни, оставив Эмму одну с двумя остывающими чашками кофе и гудящей тишиной. Эмма сидела, глядя в темное окно, в котором отражалось ее собственное растерянное лицо. Она чувствовала, как что-то важное только что случилось. Что-то сломалось в привычной динамике их отношений. Реджина показала ей кусочек своей боли. Своего страха. И, возможно, именно это и было самым большим проявлением доверия, на какое она была способна. Эмма медленно допила свой остывший латте. Он был горьким и сладким одновременно. Прямо как осознание того, что, пытаясь помочь Реджине, она сама все глубже запутывалась в паутине ее жизни. И что у нее не было ни малейшего желания выбираться оттуда. Тишина в квартире Эммы была оглушительной после насыщенного дня. Она сбросила пальто, включила свет и остановилась посреди гостиной, не в силах заставить себя двигаться дальше. Образ Реджины — уязвимой, испуганной, бегущей — стоял перед глазами. Внезапно телефон вибрировал в кармане, заставляя ее вздрогнуть. Сердце бешено заколотилось — иррациональная надежда, что это она. Но на экране горело имя Амелии. Эмма сжала аппарат в руке, не решаясь ответить. Предупреждение Амелии о Виктории оказалось верным. Но ее предложение дружбы... Было ли оно искренним? Или это была лишь очередная уловка в больничных играх? Телефон умолк, затем зазвонил снова. Настойчиво. Требуя ответа. Эмма глубоко вздохнула и поднесла телефон к уху. — Амелия. — Эмма! Наконец-то! — голос Амелии звучал возбужденно, почти лихорадочно. — Слушай, ты не поверишь! Я только что узнала кое-что интересное о нашей милой Виктории. То, что может перевернуть все с ног на голову. Эмма почувствовала, как в животе зашевелились холодные черви предчувствия. — Что такое? — Не по телефону. «Джо». Через двадцать минут. Буду ждать. И, Эмма... — голос Амелии стал серьезным. — Это действительно важно. Связь прервалась. Эмма опустила телефон, глядя на свое отражение в темном стекле. Она стояла на распутье. С одной стороны — Реджина с ее стенами и болью. С другой — Амелия с ее шепотом и тайнами. И она, Эмма Свон, оказалась в самом центре этого шторма. Готовая или нет, но ей предстояло сделать выбор. И последствия этого выбора, она чувствовала, отзовутся эхом далеко за стенами больницы, затрагивая самое сердце того хрупкого, едва зародившегося чувства, что она все еще боялась назвать по имени.