Под знаком скальпеля

Морг «Сиэтл Грейс Мемориал» был самым тихим местом в больнице. Здесь не звенели пейджеры, не раздавались крики медсестер о срочной помощи, и даже шаги звучали приглушенно, словно уважая покой тех, кто больше не нуждался в спешке. Эмма Свон любила эту тишину. После пяти дней на новом месте, заполненных бесконечными встречами, операциями и схватками с вашингтонской бюрократией, она жаждала тишины, как умирающий от жажды — воды. Стук ее каблуков по кафельному полу эхом отражался от стерильных стен. Было три часа ночи — время, когда живые и мертвые разделялись наиболее четко, а граница между ними становилась заметнее. В руке Эмма держала увесистую историю болезни Марка Харрингтона, поступившего накануне с подозрением на метастатический рак поджелудочной железы. Она должна была оперировать его утром, и что-то в КТ-снимках не давало ей покоя. Что-то упущенное, что-то важное... — Доктор Свон? — тихий голос заставил ее вздрогнуть. В дверях патологоанатомического отделения стояла женщина в лабораторном халате и с удивленно приподнятыми бровями. — Обычно в это время здесь только я и мои тихие друзья. Чем могу помочь? — Доктор Шеппард, — Эмма сдержанно кивнула, узнав главу патологоанатомического отделения. — Мне нужен предыдущий материал по Марку Харрингтону. Биопсия от 2018 года, когда у него был обнаружен рак поджелудочной. Я что-то упускаю в его нынешней картине, и мне нужно сравнить. — В три часа ночи? — в голосе патологоанатома прозвучало не осуждение, а искреннее любопытство. — Вы в курсе, что у нас есть день? Он начинается примерно в восемь утра, когда открывается архив и секретари могут выдать вам все необходимое. Эмма улыбнулась — искренне, впервые за несколько дней. — Люблю ночь. Тишина помогает думать, — она подняла историю болезни, как доказательство. — К тому же, утром я буду уже на операции. И если что-то упущу сейчас... — ...то пожалеете потом, — закончила за нее патологоанатом, понимающе кивнув. — Я Сьюзан Шеппард. И да, я в курсе, что Шепардов в этой больнице, как грибов после дождя. Мы с Дереком и Амелией — не родственники, просто совпадение. Хотя иногда, видя их, я благодарю судьбу, что не разделяю с ними ДНК. Она жестом пригласила Эмму за собой, в царство стеклянных шкафов с аккуратно маркированными образцами тканей, микроскопическими препаратами и блоками. — Харрингтон, говорите... — Сьюзан направилась к компьютеру. — Давайте посмотрим. Пока женщина искала в базе данных, Эмма бросила взгляд на металлические столы для вскрытий. Они были пусты и блестели чистотой, но она все равно ощутила призрак холода от них. Ей вспомнилось другое похожее место, в другом, менее престижном, но не менее важном госпитале, где она впервые... — Вот он, — голос Сьюзан прервал ее воспоминания. — Марк Харрингтон, 62 года. Пять лет назад — аденокарцинома поджелудочной железы, умеренно дифференцированная. Проведена панкреатодуоденальная резекция. Чисто по краю, благоприятный прогноз. А теперь, судя по вашим ночным бдениям, рецидив? — Похоже на то, — кивнула Эмма, подходя ближе к экрану. — Только меня смущает, что образование сейчас располагается в ложе удаленной части поджелудочной железы и в брюшной стенке. Не типичный паттерн для рецидива аденокарциномы. КТ показывает абсцедирующую полость, но онкомаркеры повышены. Это противоречие не дает мне покоя. Сьюзан внимательно взглянула на нее, и в ее глазах мелькнуло что-то похожее на профессиональный интерес. — А вы ищете ответы там, где большинство видит только подтверждение очевидному. Интересно, — она развернулась к шкафам. — Давайте посмотрим гистологический материал. Я лично делала это исследование пять лет назад, помню этот случай. Было что-то... Она достала стеклянный препарат и направилась к микроскопу. — Когда я начинала в Майами, — неожиданно сказала Эмма, глядя, как патологоанатом настраивает микроскоп, — у меня был похожий случай. Мужчина с подозрением на рецидив рака желудка через три года после гастрэктомии. Все указывало на метастазы, включая онкомаркеры. Но оказалось, что это хроническая атипичная инфекция, вызванная грибами рода Candida. Она давала и абсцессы, и повышение онкомаркеров. Все думали, что он умирает. А вылечили противогрибковыми препаратами за три недели. — Майами? — Сьюзан оторвалась от микроскопа, ее глаза сверкнули пониманием. — Постойте... Вы та самая Эмма Свон? «Протокол Свон» по ведению постоперационных инфекционных осложнений? — В ее голосе прозвучало неподдельное уважение. Эмма смущенно пожала плечами, непроизвольно потянувшись к шраму на шее, скрытому воротником блузки. — Это было давно, в другой жизни. — Не скромничайте, — Сьюзан вернулась к микроскопу. — Ваш протокол спас сотни жизней. Я использую его упоминание как страшилку для нерадивых резидентов: «Доктор Свон разработала его после того, как сама чуть не умерла от постоперационного сепсиса из-за халатности коллег». Очень эффективно действует. Эмма невольно поморщилась. Она не любила вспоминать те дни — лихорадку, забирающую сознание, жгучую боль в шее, где расходились швы, полные гноя, и полную беспомощность, когда ее собственное тело превращалось в поле битвы, которую она проигрывала. — Смотрите, — Сьюзан жестом пригласила ее к микроскопу. — Видите эти клетки? Пять лет назад я отметила их в отчете как «атипичные, но доброкачественные». Они располагались по периферии опухоли. У меня тогда было подозрение на... — она замолчала, давая Эмме возможность самой сделать вывод. Эмма прильнула к окулярам микроскопа. Секунда — и ее сердце забилось быстрее. На секунду она снова почувствовала себя резидентом, делающим невероятное открытие. — Актиномикоз, — уверенно произнесла она. — Это колонии актиномицетов. Эти характерные гранулы... Боже, это не рецидив рака. Это инфекция, развившаяся в ослабленных тканях. Все эти годы она тлела, а теперь дала обострение. Воспалительная опухоль. Это же... — Это диагноз, который спасет вашему пациенту жизнь, — закончила Сьюзан, ее глаза блестели от возбуждения диагностической охоты. — И не только жизнь, но и качество этой жизни. Вместо паллиативной химиотерапии и медленного умирания — курс антибиотиков и полное выздоровление. Неплохо для ночной прогулки в морг, а? Эмма испытала волну облегчения и профессионального счастья. Она уже представляла себе лицо мистера Харрингтона, когда сообщит ему, что его приговор отменяется. Таких моментов в ее карьере было не так много, но именно они давали смысл всем бессонным ночам, сомнениям и тяжелому труду. — Спасибо, доктор Шеппард, — искренне сказала она. — Вы сейчас помогли спасти жизнь. — Взаимно, доктор Свон, — улыбнулась Сьюзан. — Не каждую ночь мне выпадает честь поработать с автором «Протокола Свон». Они обменялись понимающими, теплыми улыбками — улыбками людей, объединенных общим призванием и редким счастьем найти правильный ответ там, где другие сдались бы. Когда Эмма покинула королевство мертвых и снова оказалась в коридоре больницы, на душе у нее было легко. Она направилась к лифтам, мысленно планируя разговор с Харрингтоном, который должен был состояться через несколько часов, и думая о том, что нужно будет срочно отменить операцию и назначить биопсию под КТ-контролем для окончательного подтверждения диагноза. Лифт пришел почти сразу, и двери с мягким шипением открылись. Эмма сделала шаг внутрь и замерла. В кабине, прислонившись к стене и закрыв глаза, стояла Реджина Миллс. Ее обычно идеально уложенные волосы были слегка растрепаны, а под глазами залегли тени усталости. На ней все еще была хирургическая форма, покрытая пятнами — следами долгой, изнурительной операции. Эмма на секунду подумала о том, чтобы подождать следующего лифта. Последний раз они виделись после той совместной операции, когда Реджина пришла к ней в ординаторскую с полупризнанием своей ошибки. С тех пор они избегали друг друга, словно попав в орбиты разных планет. И вот теперь, в три часа ночи, в пустом лифте, они снова были вынуждены встретиться. Эмма шагнула внутрь. Двери закрылись за ней. — Доктор Миллс, — вежливо кивнула она. Реджина медленно открыла глаза. В ее взгляде не было обычной стали — только бесконечная усталость и что-то еще, что Эмма не могла расшифровать. — Доктор Свон, — голос Реджины был непривычно тихим и хриплым. — Бессонница или экстренный случай? — Ни то, ни другое. Исследовательская работа, — Эмма указала на папку в своих руках. — Вы? — Двенадцатичасовая операция. Реконструкция аорты у ребенка, — Реджина провела рукой по лицу, на секунду теряя свой обычный контроль. — Думала, что не выйдем из операционной. Чудом справились. В ее голосе Эмма уловила то, что никогда не ожидала услышать от Ледяной Королевы — уязвимость. Абсолютную человеческую уязвимость после часов титанических усилий на грани возможного. — Поздравляю, — искренне сказала Эмма. — Педиатрические сосудистые реконструкции — это высший пилотаж. Мало кто берется за такие случаи. Реджина слегка приподняла уголок губ — не в своей обычной хищной улыбке, а в чем-то более настоящем, усталом и искреннем. — Его зовут Оливер. Ему четыре года. Он хочет стать пожарным, когда вырастет, — в ее голосе прозвучала такая нежность, что Эмма едва поверила своим ушам. — После таких операций я понимаю, почему выбрала свою специальность. Эмма задумчиво кивнула, внезапно увидев в Реджине не соперницу, не «Ледяную Королеву», а просто невероятно талантливого хирурга, который только что провел марафон, спасая чью-то маленькую жизнь. — Я только что предотвратила ненужную операцию, — неожиданно для себя поделилась она. — Пациент с предполагаемым рецидивом рака поджелудочной. Оказалось — актиномикоз. Вместо трех месяцев жизни на паллиативной химиотерапии — полное выздоровление на антибиотиках. Реджина посмотрела на нее с неожиданным интересом. — Как вы догадались? — Что-то не сходилось в КТ-снимках. И опыт подсказывал, что нужно копнуть глубже. Я не доверяю очевидному, — Эмма пожала плечами. — В Майами у меня был похожий случай. — Майами? — Реджина чуть прищурилась. — Постойте... Вы работали в Майами-Дейд? — Три года, — кивнула Эмма, снова инстинктивно касаясь шрама на шее. Глаза Реджины слегка расширились. — Вы та самая Эмма Свон? Автор «Протокола Свон»? — в ее голосе прозвучало что-то, отдаленно напоминающее уважение. — Вы едва не погибли от сепсиса после аппендэктомии из-за халатности хирурга, а потом разработали протокол ведения пациентов с постоперационными осложнениями, который теперь используется в половине больниц страны? Эмма молча кивнула, не в силах скрыть удивления. Она не ожидала, что Реджина Миллс будет знать о ее прошлом, тем более о том эпизоде, который она предпочитала не вспоминать. — Я провела ревизию протоколов отделения, когда готовилась... — Реджина слегка запнулась, — к вашему приходу. Интересная работа. Особенно для хирурга, который сам пережил сепсис. Лифт остановился на пятом этаже — отделение кардиохирургии. Двери открылись, но Реджина не спешила выходить, глядя на Эмму с каким-то непонятным выражением. — Когда я училась в медицинской школе, — неожиданно сказала она, — мне пришлось пережить операцию на сердце. Ничего серьезного — пролапс митрального клапана, корректируемый пластикой. Но я помню страх перед анестезией, перед тем, как отдать свое тело в чужие руки. И я решила, что если выживу — стану лучшим кардиохирургом, чтобы мои пациенты не боялись так, как боялась я. Это признание, слишком личное, слишком непохожее на холодную, расчетливую Реджину, которую знала Эмма, повисло между ними в маленьком пространстве лифта, создавая странную, неожиданную связь. — Мы выбираем свои специальности неслучайно, — тихо ответила Эмма. — Иногда сами того не зная, мы лечим в других то, что болит в нас самих. Реджина посмотрела на нее долгим, задумчивым взглядом, а затем кивнула — не официально, не холодно, а как человек человеку. — Спокойной ночи, доктор Свон. И поздравляю с верным диагнозом, — она шагнула из лифта, и двери начали закрываться. — Спокойной ночи, доктор Миллс. И поздравляю с успешной операцией, — ответила Эмма. Последнее, что она увидела перед тем, как двери закрылись полностью, была слабая, но искренняя улыбка на губах Реджины — улыбка, которой она не видела раньше. Лифт поехал дальше, унося Эмму к ее кабинету, но странное, теплое ощущение от этой мимолетной встречи осталось с ней. В баре у Джо было людно и шумно. Амелия Шепард сидела за стойкой, задумчиво вращая в руках стакан с томатным соком — ее выбор на сегодняшний вечер. После двенадцати часов в операционной, где она удаляла сложную опухоль головного мозга, стакан с томатным соком — выбор, который она сделала несколько лет назад, когда поклялась себе никогда больше не прикасаться к алкоголю. Не после того, как он чуть не разрушил ее карьеру. Амелия наблюдала за дверями бара, ожидая появления человека, которого она пригласила. Эмма Свон вошла в бар, светлые волосы собраны в небрежный пучок, глаза подчеркнуты легкой усталостью. За неделю работы в "Сиэтл Грейс" она успела не только перевернуть привычный порядок в отделении общей хирургии, но и заработать странную, смешанную с опаской репутацию среди персонала. "Та, что бросила вызов Миллс", "Автор Протокола Свон", "Новая тяжелая артиллерия". Об этом шептались медсестры, переглядывались интерны и обсуждали в курилке анестезиологи. — Не ожидала увидеть тебя этим вечером, — призналась Амелия, когда Эмма села рядом и заказала травяной чай. — Думала, ты уже по уши в пациентах и документах. — Я отменила операцию Харрингтона, — пояснила Эмма, благодарно принимая горячий напиток из рук бармена. — Оказалось — актиномикоз, а не рак. Сегодня вместо четырехчасовой мясорубки — биопсия под КТ и начало антибиотикотерапии. У меня неожиданно появилось свободное время и повод это отметить. — Спасение от ненужного вмешательства — лучшая хирургия, — одобрительно кивнула Амелия. — Немногие это понимают. Большинство рвётся в бой с ножом наперевес, даже когда достаточно таблетки. Они сидели молча, наслаждаясь редким моментом тишины и передышки в бесконечной гонке за спасение чужих жизней. Простая человеческая усталость и удовлетворение от хорошо сделанной работы объединяли их сейчас сильнее, чем любые слова. — Я видела твою боевую подругу сегодня, — тихо произнесла Амелия, осторожно наблюдая за реакцией Эммы. — Реджину. Она только что закончила двенадцатичасовую операцию на сердце малыша. Спасла его. Эмма чуть заметно вздрогнула, вспомнив ночной разговор в лифте и ту неожиданную, редкую человечность, которую проявила Ледяная Королева. — Я знаю. Я столкнулась с ней в лифте. — И? — Амелия подалась вперед, в ее глазах мелькнуло что-то, похожее на настороженный интерес. — Она пыталась заморозить тебя взглядом или обошлось без обморожения? Эмма покачала головой, неожиданно для себя улыбаясь. — Она была... другой. Усталой, но довольной. Почти человечной. Даже сказала мне кое-что личное. — Личное? От Реджины Миллс? — Амелия изобразила шок, прижав руку к груди. — Это всё равно что услышать, как Дарт Вейдер признается в любви к пони и розовым единорогам. Что она сказала? Эмма замялась. Она не была уверена, что может делиться тем, что услышала от Реджины. Это был момент неожиданной, хрупкой откровенности, который казался слишком интимным, чтобы превращать его в предмет обсуждения. — Просто... почему она стала кардиохирургом, — наконец ответила она. Амелия изучала ее лицо с профессиональной внимательностью нейрохирурга. — Осторожно, Свон, — произнесла она, и в ее голосе проскользнули интонации, которых Эмма не слышала раньше. — Не поддавайся чарам Злой Королевы так быстро. Она умеет быть обаятельной, когда ей это нужно. Эмма удивленно посмотрела на собеседницу. — Не понимаю, о чем ты. Амелия отвела взгляд, словно решая, стоит ли продолжать. — Реджина Миллс — сложная женщина с сложной историей. Она... — Амелия замолчала, подбирая слова. — Она амбициозна до мозга костей. И она не привыкла к равным. Она либо выше, либо... устраняет конкурентов. Медицинским путем или не очень. — Звучит как предупреждение, — заметила Эмма, отпивая чай. — Это оно и есть, — коротко кивнула Амелия. — Послушай, Эмма, я не пытаюсь настроить тебя против нее. Просто... будь осторожна. Особенно если она начинает делиться личным. Это не обычный ее стиль. — Возможно, это был просто момент человеческой слабости, — пожала плечами Эмма. — После двенадцати часов за операционным столом даже у Ледяной Королевы тает корона. Амелия усмехнулась, но в ее усмешке не было веселья. — Что насчет ужина? — неожиданно сменила она тему. — У меня есть отличный рецепт спагетти карбонара, который перевернет твое представление об итальянской кухне. Мы могли бы... Ее прервал громкий, требовательный звук пейджера. Эмма и Амелия синхронно потянулись к своим поясам. Экран пейджера Эммы оставался темным, а вот у Амелии высветилось срочное сообщение. — Черт, — выдохнула она. — Интракраниальное кровотечение у постоперационного пациента. Мне пора, — она бросила на стойку несколько купюр. — Дождь чек, Свон. Мое приглашение остается в силе. — Удачи, — кивнула Эмма. — Надеюсь, все обойдется. Амелия уже была на полпути к двери, когда обернулась. — Эй, Свон! Ты не ответила насчет спагетти. Эмма помедлила, обдумывая ответ. Было что-то странное в настойчивости Амелии, в ее взгляде, которым она смотрела на Реджину. Словно между ними была какая-то невидимая, но сильная связь или конфликт, о котором Эмма пока не знала. — Может быть, — наконец ответила она, улыбаясь. — Я подумаю над этим, Шепард. Амелия кивнула и исчезла за дверью, оставив Эмму наедине с мыслями и недопитым чаем. Она откинулась на спинку стула, задумчиво глядя в пространство. То, что начиналось как обычная смена места работы, превращалось в нечто более сложное и запутанное. Политика "Сиэтл Грейс" была непростой, а отношения внутри персонала — еще сложнее. Как будто она попала в театр, где все актеры кроме нее знают сценарий и свои роли. Выброшенный чек с приглашением на ужин лежал на стойке, мокрея от конденсата с бокала. Эмма смотрела на него, ощущая, как медленно в ее жизнь вползает что-то новое, неопределенное, но неизбежное. Как будто после долгой паузы симфонический оркестр снова начал играть... и эта музыка не обещала быть простой. Детское отделение кардиологии "Сиэтл Грейс" было оформлено ярче других — стены украшали рисунки маленьких пациентов, в коридорах стояли разноцветные скамейки и игрушки. Даже воздух здесь казался другим — менее стерильным, более теплым, словно пропитанным надеждой и детским смехом. Реджина Миллс стояла перед палатой в самом конце коридора, сжимая в руке белый халат. Она всегда снимала его, когда входила к детям — для них врачи и так были пугающими фигурами, а белый халат превращал их в неприступных существ из другого, страшного мира. Особенно для таких маленьких пациентов, как Оливер. Она тихо вошла в палату. Мальчик спал, опутанный проводами и трубками. Его грудь ритмично поднималась и опускалась — слишком быстро для здорового ребенка, но стабильно. Кривая на мониторе танцевала свой неровный, но устойчивый танец. Реджина подошла ближе, глядя на тонкую линию шва, который она наложила двенадцать часов назад. Чистый, аккуратный, обещающий жизнь. — Как он? — тихий голос заставил ее вздрогнуть. Реджина обернулась и увидела женщину, сидевшую в углу палаты. Мать Оливера, изможденная бессонными ночами, с потухшим взглядом и кругами под глазами. Она сидела так тихо и неподвижно, что Реджина даже не заметила ее. — Стабильно, — ответила она, подойдя ближе. — Его сердце работает хорошо. Нам пришлось реконструировать аорту, но теперь кровь идет нормально. Отек начнет спадать через день-два. Он сильный мальчик. — Он мечтает стать пожарным, — произнесла женщина, слабо улыбнувшись сквозь очевидное истощение. — Все время рисует пожарные машины и придумывает истории про героев с шлангами. Сможет ли он... после всего этого? Реджина присела рядом с ней, непривычно мягко для себя. — Джессика, послушайте меня. Я не даю обещаний, которые не могу сдержать. Оливер перенес серьезную операцию, и ему потребуется время на восстановление. Но детский организм обладает удивительной способностью к регенерации. Через год он сможет бегать и играть как обычные дети. А когда вырастет... — она на мгновение задумалась. — Я была на том конце. Я видела его сердце. Это сильное, сражающееся сердце. Такое, какое нужно человеку, который собирается спасать других. Женщина смотрела на нее так, словно Реджина была не просто хирургом, а вестником из другого мира — того, где ее сыну было место, где его ждало будущее. — Спасибо, — прошептала она. — За все. За то, что спасли его. За то, что приходите проведать. За то, что говорите со мной как человек, а не как доктор с заученными фразами. Реджина сдержанно кивнула, чувствуя странное смущение от этой искренней благодарности. Она не была создана для эмоциональных сцен, для разговоров с родителями пациентов о надежде и мечтах. Она была создана для операционной, для точных движений скальпеля и уверенности в своих руках. — Я просто делала свою работу, — ответила она, поднимаясь. — Завтра утром зайду снова. Если что-то понадобится — медсестры знают, как меня найти. Она вышла из палаты, аккуратно прикрыв за собой дверь, и направилась к лифтам. День был непривычно длинным, даже по ее стандартам. Все, чего она хотела сейчас — это горячий душ, бокал красного вина и тишина собственной квартиры, где никто не ждал от нее чудес, спасений и надежды. Лифт прибыл быстро, но когда двери открылись, Реджина поняла, что вселенная решила иначе. Внутри стояла Эмма Свон, погруженная в изучение медицинской карты. Она подняла взгляд, встретившись глазами с Реджиной, и на ее лице на мгновение отразилось удивление, которое быстро сменилось спокойным признанием неизбежности этой встречи. — Доктор Миллс, — кивнула она. — Снова вы. — Доктор Свон, — Реджина вошла в лифт, чувствуя странное дежавю. — Нам нужно перестать встречаться так. Эмма улыбнулась — открыто, без напряжения или вызова. — Это больница. Здесь сложно не пересекаться. Хотя ночные смены обычно более... уединенные. Реджина позволила себе небольшую улыбку в ответ. То напряжение, которое обычно висело между ними, сейчас почему-то казалось приглушенным, словно обе были слишком истощены для привычной дуэли. — Как маленький пациент? — спросила Эмма, и в ее голосе прозвучал настоящий интерес. — Оливер, который хочет стать пожарным? Реджина бросила на нее короткий, удивленный взгляд. — Вы запомнили. — У меня хорошая память, — просто ответила Эмма. — К тому же, не каждый день Реджина Миллс проявляет человеческие эмоции. Это было... запоминающимся событием. В ее словах не было насмешки или издевки — только легкая, почти дружеская ирония. — Он стабилен, — ответила Реджина, решив не реагировать на подколку. — Если все пойдет по плану, через неделю мы уберем дренажи и переведем его в обычную палату. Его мать... она сильная женщина. Она не отходила от него ни на минуту. — Дети меняют нас, — задумчиво произнесла Эмма. — Вы работали так долго, чтобы спасти его. Это... впечатляет. — Я не нуждаюсь в вашем одобрении, доктор Свон, — автоматически отреагировала Реджина, и сразу же пожалела об этом. Усталость притупила ее обычную осторожность, и резкость прозвучала неуместно после момента почти нормального человеческого общения. — Я знаю, — спокойно ответила Эмма, не поддаваясь на попытку вернуться к привычной конфронтации. — Это было не одобрение. Это было признание коллеги. Лифт остановился на пятом этаже — отделение общей хирургии. Пора было Эмме выходить. — Кстати, — сказала она, задержавшись в дверях, — я встретила Амелию в баре. Она кажется... заинтересованной. Реджина напряглась, ее лицо приобрело непроницаемое выражение. — Заинтересованной в чем, доктор Свон? Эмма пожала плечами, неосознанно улавливая изменение в настроении собеседницы. — Во мне, полагаю. Она пригласила меня на ужин. Спагетти карбонара, которые «перевернут мое представление об итальянской кухне». Она не была уверена, почему рассказывает это Реджине. Возможно, ей просто было интересно увидеть реакцию, понять, есть ли между Амелией и Реджиной какая-то история, которую она должна знать. Выражение лица Реджины не изменилось, но что-то в ее глазах стало жестче, холоднее. — Доктор Шепард славится своим... кулинарным талантом, — произнесла она, каждое слово звучало отточенно и точно. — И своей коллекцией разбитых сердец. Но кто я такая, чтобы давать советы по личной жизни? Спокойной ночи, доктор Свон. Эмма кивнула, чувствуя, что только что пересекла какую-то невидимую черту, за которой Реджина снова становилась Ледяной Королевой. — Спокойной ночи, доктор Миллс, — ответила она, выходя из лифта. — И спасибо за совет, которого вы не давали. Двери закрылись, и Реджина осталась одна. Она глубоко вздохнула, пытаясь справиться с неожиданной волной раздражения. Эмма и Амелия. Почему эта мысль вызывала у нее такое острое, неприятное чувство? Спор. Конечно, все дело было в споре. Она не могла допустить, чтобы Амелия выиграла. Не могла позволить ей хвастаться своей победой. Только ли в этом дело? — спросил тихий голос где-то в глубине сознания. Реджина отмахнулась от него, как от назойливой мухи. Конечно, только в этом. Лифт остановился на первом этаже, и Реджина вышла, направляясь к выходу. Ей нужно было домой. Нужен был отдых. И ей определенно нужно было придумать новую стратегию. Потому что если в этой больнице было что-то, что Реджина Миллс ненавидела больше всего, так это проигрыш. А она начинала ощущать, что земля уходит из-под ног в этой странной игре, правила которой она сама еще недавно диктовала. Эмма Свон сидела в ординаторской, машинально потирая шрам на шее. Разговор с Реджиной в лифте не выходил у нее из головы. Что-то в реакции кардиохирурга на упоминание приглашения Амелии было странным. Не просто отстраненным или холодным, а... ревнивым? Нет, это было нелепое предположение. Скорее, там была какая-то история, о которой Эмме следовало знать. Она открыла свой ноутбук и, поддавшись внезапному импульсу, ввела в поисковую строку: «Реджина Миллс кардиохирург». Появились десятки ссылок — научные статьи, упоминания в медицинских журналах, фотографии с конференций. Реджина Миллс была звездой медицинского мира, признанным авторитетом в своей области. Эмма прокручивала страницу, пока не наткнулась на статью пятилетней давности: «Инновационная техника реконструкции митрального клапана от доктора Р. Миллс — прорыв в малоинвазивной кардиохирургии». На фотографии к статье Реджина стояла рядом с другой женщиной — старше, с такими же темными глазами, но с более жестким, почти хищным выражением лица. Подпись гласила: «Доктор Кора Миллс (слева) и ее дочь, доктор Реджина Миллс (справа) представляют новую технику на международной конференции в Бостоне». Так Реджина была из медицинской династии. Это многое объясняло в ее характере, в ее неустанном стремлении к совершенству и контролю. Расти в тени такой матери, самой быть кардиохирургом... Эмма продолжила поиски и наткнулась на более старую статью: «Трагедия в операционной: пациент умирает во время экспериментальной процедуры доктора Коры Миллс». Статья описывала скандал десятилетней давности, когда Кора Миллс, известный кардиохирург, потеряла пациента во время рискованной операции, которую провела без должного одобрения. Расследование выявило, что она намеренно обошла этические комитеты и поставила под угрозу жизнь пациента ради медицинского прорыва. Последствием стало лишение ее лицензии и уход из профессии. В статье мельком упоминалось, что ее дочь, молодой кардиохирург Реджина Миллс, присутствовала в операционной как ассистент. Эмма откинулась на спинку стула, пытаясь представить, что значило для Реджины видеть крах своей матери, быть свидетельницей ее профессиональной смерти. И затем встать из ее пепла, построить свою карьеру, стать лучшей, безупречной, непоколебимой. Это многое объясняло. Закрыв ноутбук, Эмма встала и подошла к окну. Ночной Сиэтл раскинулся перед ней — мерцающие огни, тёмная гладь залива, тонкая нить дождя, соединяющая небо и землю. Она вдруг почувствовала странное единение с этим городом, с этой больницей, с людьми, которые работали здесь, спасая жизни и тая в себе собственные раны. Ее пейджер ожил, вибрируя на поясе. Экстренный вызов в приемное отделение. Авария на шоссе, множественные пострадавшие, нужны все свободные хирурги. Эмма глубоко вздохнула, собираясь с мыслями. Размышления о прошлом Реджины, о своем собственном прошлом, о странном треугольнике, который, казалось, формировался между ней, Амелией и Реджиной — все это должно было подождать. Сейчас ее ждала работа. То, что она умела делать лучше всего. То, ради чего она стала врачом. Она направилась к двери, оставляя за собой тени прошлого и неясные контуры будущего. В конце концов, настоящее — это все, что у нее было. И оно требовало ее полного внимания.