Echoes of You

      Быть чемпионом никогда не было простой задачей. Иметь титул означало нести на своих плечах груз, о котором никто никогда не говорил вслух, выдерживать давление, которое непрестанно шептало тебе в уши, напоминая о том, что вчерашний триумф был только началом, что сегодня ты должен доказать, что это была не просто удача. Нико часто думал о том, чтобы уйти. Разве он уже не вложил достаточно сил в этот мир? Разве он не пожертвовал всем, чем только мог, для того, чтобы стоять на вершине? И сейчас, когда все взгляды были устремлены на него, когда само ожидание, казалось, стало материальным и давило ему на плечи, он не мог просто развернуться и все бросить.       2016-й год был буквально худшим в его жизни, хоть он никогда об этом не говорил. Этот сезон измотал его, оставил опустошенным и измученным, но, тем не менее, закончился триумфом. Но холодный, металлический, блестящий трофей не приносил никакого утешения. Не тогда, когда единственный человек, с которым он хотел разделить мгновение этого триумфа, не мог смотреть ему в глаза без вспышки гнева или презрения. Победа стала пустым звуком, напоминая ему скорее о том, что он потерял, а не о том, чего достиг.       Он помнил тот момент, когда Льюис впервые стал чемпионом мира. Как они праздновали, безрассудно и безудержно, пока закат плавно не перетек в рассвет, чтобы уединиться вместе в одном гостиничном номере и с безрассудной надеждой мечтать обо всем, что ждет их впереди. Те годы изменили все. Иногда Нико казалось, что его жизнь разделилась на до и после. Часть «до», яркая, волнующая и ничем не запятнанная, закончилась, когда Льюис попал в Мерседес. И все же только сейчас, спустя годы, он осознал, насколько же хрупким было то совершенство. Поначалу все казалось таким, каким оно и должно было быть: победы, титулы, разделенные мгновения – все это сливалось в единую, ослепительную арку амбиций и любви.       А затем, именно эти мечты и стали разделять их, медленно и неумолимо. То, что когда-то связывало их – общий голод, яростное желание победить, превратилось в напряжение, возникшее между ними, в невидимую силу, от которой ни один из них не мог избавиться. Это чувствовалось в каждом взгляде, в молчании, воцарившемся между гонками, в невысказанных словах, застрявших в горле, потому что они оба были слишком испуганы, чтобы говорить.       И теперь, стоя на вершине, Нико почувствовал это – боль одиночества, прикрытую маской победы. Каждый возглас толпы казался лишь призрачным эхом. Каждая вспышка камер напоминала ему о том, что мир не волновало то, что он потерял на этом пути, мир волновал только его итог – победа. Ни слова о том, какой ценой она ему досталась. Он достиг вершины. Он выжил. Победил. И все же какая-то часть его существа бесконечно шептала о ком-то, кто никогда больше не посмотрит на него с той же дикой, беспечной нежностью, с той же безрассудной любовью, которая когда-то заставляла мир казаться бесконечным.       Следующим утром, меряя шагами свой гостиничный номер в Абу-Даби, Нико думал – вот он, тот самый момент. Я получил все, что хотел. Пришло время отойти от дел. Лучшего момента для того, чтобы уйти со сцены с высоко поднятой головой, уже не будет. Будет ли это больно? Однозначно. Но где-то в глубине души что-то шептало ему, что он не переживет еще один такой сезон, что если он не уйдет – этот спорт уничтожит последние осколки того, кем он был.       И все же… он не мог. Он не мог просто взять, развернуться и уйти. В конце концов у него не осталось больше ничего в этой жизни, у него больше не было ничего другого. Кто он, если не гонщик, кем бы он мог быть? Он даже не мог вспомнить тот момент, когда отец впервые посадил его за руль карта, он не мог вспомнить своих самых ранних побед, они были слишком далекими, слишком незначительными для того, чтобы отложиться в его памяти. Зато он отчетливо помнил то, как был горд его отец, когда он наконец получил место в Формуле-1. Он помнил свой первый подиум, как помнил и ту радость, которое это принесло ему.       Он отчетливо помнил тот первый раз, когда они с Льюисом прыгали вместе, празднуя победу и стискивая друг друга в объятьях так крепко, что было больно. Сможет ли он когда-нибудь снова ощутить это счастье, хотя бы на одно мгновение? Может быть. Но если он уйдет сейчас, он никогда не узнает.       Так что он остался. Еще один сезон. Он решил попробовать снова, защитить титул, доказать всем, кто сомневался, что они ошибаются, заткнуть тех, кто вопил о том, что он украл эту победу у Льюиса. Поднимая свой трофей, он позволил себе одну маленькую, едва заметную улыбку. «Посмотрим, смогу ли я сделать это еще раз», – пронеслось у него в голове.       Зимний перерыв пролетел крайне быстро: праздники с семьей, Новый год в окружении друзей. Прежде, чем он успел это заметить, настал март, ознаменовав собой начало сезона 2017-го года. Нико все еще ощущал тяжесть неуверенности, все еще сомневался, правильно ли он поступил, не решившись уйти, пока у него был такой шанс.       Особенно сильно этот груз дал о себе знать тогда, когда перед началом сезона он появился на заводе, а Льюис вел себя так, словно его там и не было, словно Нико был просто пустым местом. Это было хуже, чем злость, хуже, чем если бы он просто его игнорировал. Это было леденящее ощущение того, что тебя просто стерли, сделав вид, будто тебя никогда и не существовало. «Новая тактика для того, чтобы поиграть со мной в эти дурацкие игры», – подумал Нико. Но может быть… Просто может быть – это было даже лучше, чем все остальное. Может быть, эта навязчивая потребность маячить друг у друга перед глазами исчезла бы, и, по меньшей мере, они перестали бы ранить друг друга.       Так что да, он промолчал. Он не сказал ничего, потому что даже не знал, что тут можно было сказать. Извиниться? Для этого уже слишком поздно. Кроме того, он был слишком горд, чтобы первым признать свою вину. В каком-то смысле извиниться означало бы признать, что ты виноват, а он вовсе не считал себя виновным во всем, что произошло.       Может быть, ему стоило сосредоточиться на том, чтобы заставить его победы говорить за себя, показать, что все эти игры не имели смысла, потому что, в конце концов, его имя навсегда будет выгравировано на этом трофее, рядом с именем Льюиса. В некотором смысле, это было бы поэтично, подумал Нико однажды вечером. Даже если они никогда больше не будут вместе, их имена навсегда останутся рядом на этой дурацкой чашке. Рядом. Не по отдельности. Больше никогда не по отдельности.       Раннее мартовское солнце отразилось от гладкого металла болидов, когда Нико впервые в этом году ступил на гоночный трек для участия в первой предсезонной практике. Воздух был пропитан запахами резины, машинного масла и предвкушения. Вдалеке взревели двигатели, но его мысли были слишком далеко, привязанные к тихой буре эмоций, которая возникла между ним и Льюисом.       Он мог видеть его с пит-лейна, Льюис, как обычно собранный и спокойный, двигался с присущей ему непринужденной уверенностью. У Нико сжалось сердце. Воздух между ними казался практически хрупким, натянутым, готовым взорваться при первом же неосторожном касании. Когда Нико проходил мимо гаража Мерседеса, Льюис поднял голову, и на одно, невероятно короткое мгновение, их взгляды пересеклись. Конечно, в глазах Льюиса было узнавание, но места привычной теплоте там больше не было. Всего мгновение, как дрожь пламени свечи на ветру. Губы Нико сжались в тонкую линию. Не произнеся ни слова, он отвернулся к своей машине.       – Утра, – сказал Льюис нейтральным голосом, почти отрывистым, словно он прощупывал почву.       – Утра, – отозвался Нико так же отстраненно. Ни улыбки. Ни огонька не промелькнуло в его глазах. Только тихий профессионализм, которым они оба пытались прикрыть всю ту бурю, которая творилась у них внутри.       Оставшиеся часы они передвигались практически синхронно, словно продолжения друг друга, настраивая болиды, проверяя телеметрию, совещаясь с инженерами. Достаточно близко для того, чтобы слышать дыхание друг друга сквозь рев двигателей и в то же время отдаленно, будто два незнакомца.       Каждый встреченный взгляд нес в себе воспоминания обо всем, чем они были раньше, о каждой победе, каждом споре, каждом шепоте поздней ночью в гостиничных номерах, обо всем том, что сейчас было похоронено под слоями гордости, настороженности и невысказанного напряжения.       В какой-то момент Нико снова встретился глазами с Льюисом, пока они готовились к первой тренировке на трассе. Льюис приподнял бровь, но не с вызовом, а с почти незаметным вопросом: «У нас все в порядке?»       Нико слегка потряс головой, крошечным, практически незаметным глазу движением, словно говоря: «Не сейчас».       И с этим они заняли места в своих болидах. Двигатели с ревом ожили. Трек ждал своего часа. Они ехали бок о бок, не как соперники, не как любовники, а как два человека, которые слишком хорошо знали друг друга, для того, чтобы когда-либо по-настоящему стать чужими, но которым было слишком больно для того, чтобы снова сблизиться.       Первая практика закончилась. Никто из них не произнес ни слова. Холод прочно обосновался внутри, но под ним Нико чувствовал странное, глухое облегчение. Его гонка – робкая попытка снова найти тот хрупкий баланс в отношениях с Льюисом – началась.

–

Субботний вечер, Мельбурн.       Солнечный луч отразился от асфальта, но Нико чувствовал глухой холод, с которым не могло справиться ни одно тепло. Поул-позиция. Любой другой на его месте праздновал бы это событие, но не он. Внутри него клубился дикий, животный страх, который он не мог списать на предгоночное волнение. Что-то изменилось. Он заметил Льюиса, облокотившегося на стену гаража. Он стоял, скрестив руки, и взгялд его был как никогда остр. Ни одного проблеска былого тепла, ни намека все то, что когда-то их связывало. Простое наблюдение. Бесконечная дистанция.       – Ты взял поул, – сказал Льюис ровным, практически скучающим голосом. – Поздравляю.       – Спасибо, – пробормотал Нико, и его слова практически застряли у него в горле. Он избегал смотреть Льюису в глаза. Он не доверял себе настолько, чтобы посмотреть на него. Не сейчас.       Льюис оттолкнулся от стены, подошел на несколько шагов ближе, тем не менее оставляя между ними почтительное расстояние.       – Ты какой-то… тихий, – наконец произнес он. Нико медленно выдохнул, стараясь сделать так, чтобы его голос продолжал звучать ровно. – Все в порядке. Просто думаю о том, что будет завтра. Льюис покачал головой, изучая его. – Думаешь. Или… переживаешь? Его слова не были упреком, но был в них какой-то вес, ощущать который Нико был совершенно не готов. – Я не переживаю, – сказал Нико резче, чем собирался. А затем добавил так тихо, что можно было счесть, что он говорит это сам себе. – Я просто… Я не уверен, готов ли я пройти через все это снова. – Пройти через что? – спросил Льюис, понизив голос. Его слова прозвучали практически осторожно. – Через… через сезон. Через давление. Через чувство, что в любой момент я могу просто… – Нико остановился, проглатывая ком, стоявший у него в горле. – Я могу сломать все. Сломать себя. На долю секунды взгляд Льюиса смягчился, прежде чем он снова надел на себя маску отстраненности. – Ты всегда немного драматизировал, даже там, где это было не нужно. Нико не улыбнулся в ответ. – Я не драматизирую. И ты это знаешь. – Я знаю больше, чем ты думаешь, – тихо произнес Льюис. – Я знаю то, о чем ты пытаешься сказать, не говоря при этом ни слова. Ты напуган. Напуган тем, что можешь упасть. Напуган тем, что можешь потерять контроль. Напуган тем, что… – он остановился. Его взгляд давил на Нико, острый, почти обвиняющий. – Тем, что мы уже потеряли. Эти слова тяжестью повисли между ними. Нико вздрогнул под грузом воспоминаний о всех тех годах. – Я не боюсь за нас. Как не боюсь и тебя. Льюис стиснул зубы. – Отлично. Потому что, если бы ты… – его голос сорвался, не позволив ему закончить. Они стояли в тишине, воздух сгустился между ними. Ни комфорта. Ни тепла. Только два человека, которые раньше так свирепо любили друг друга, а теперь были лишь незнакомцами с очень длинной и запутанной историей. Пальцы Нико вцепились в угол пит-уолл. Он хотел подойти к Льюису, чтобы разрушить эту пропасть между ними, но не мог. Не сейчас. – Я думал о том, чтобы уйти, – наконец признался Нико, понизив голос. – После Абу-Даби. Я хотел уйти прежде, чем сломаю себя до основания. И вот я стою здесь, завтра первая гонка, а я чувствую себя так, будто нахожусь на пороге катастрофы, будто что-то непоправимое должно случиться завтра. Я не хочу… я не хочу подвести тебя. Или себя. Льюис не придвинулся ближе ни на дюйм, не протянул ему руку, не улыбнулся. Он лишь кивнул один раз, позволив себе только этот формальный, взвешенный жест.       – Ты не подведешь. Ты никогда не подводил.       Но Нико знал все то, что происходило не только с ним самим, но и с ними вообще, гораздо, гораздо лучше. Он чувствовал вес невысказанных слов, их амбиций, утерянной любви и попыток пережить все это, едва ли успешных. Этот гремучий коктейль давил на них обоих.       – Я больше не могу притворяться, что все это так просто. Больше не могу.       Льюис наконец посмотрел на него, выглядя отстраненным, но неуклонным.       – Да, не можешь. Ни один из нас не может. И, знаешь, может быть именно это делает все таким опасным. Или просто настоящим.       Сердце Нико ухнуло куда-то вниз. Он хотел поспорить с этим, побороться за то тепло, которое когда-то было между ними, но единственным, на что его хватило, был шепот.       – Завтра. Это просто гонка. Только и всего. Ничего кроме.       – Ничего кроме, – эхом отозвался Льюис, но в его голосе было что-то, что Нико не смог уловить: предостережение, просьба, воспоминания о той любви, что они имели и потеряли.       И на долгое, казавшееся бесконечным, мгновение, они остались стоять друг напротив друга. Лучшие друзья, возлюбленные, яростные враги, призраки того, кем они были когда-то друг для друга. Ни былого комфорта, ни легких улыбок, только тихое понимание того, что что бы ни случилось завтра на трассе, просто между ними не будет уже ничего и никогда.

_

      Следующий день наступил быстрее, чем того хотелось бы Нико. Сон всю ночь обходил его стороной, бросив подачку в виде краткого забыться лишь в тот момент, когда первый луч рассвета пробился сквозь плотные занавески. Он едва успел сомкнуть глаза, прежде чем его разбудил стук в дверь.       Он споткнулся об край кровати, прежде чем успел осознать, что вообще происходит, веки казались неподъемными, зрение было размытым. Он не взглянул на часы. Не проверил свой телефон. Вместо этого, все еще протирая глаза, он пересек комнату и открыл дверь.       – Нико! Ради всего святого, мы должны быть на трассе через пятнадцать минут! Какого черта ты не отвечал на звонки? – голос Льюиса был резким, настойчивым. Нико вздрогнул от громкости, поморщившись так, словно эти слова вонзились ему в мозг.       Только затем Льюис наконец смог оценить его потрепанный внешний вид, и его голос смягчился.       – Эй… ты в порядке? Выглядишь не очень хорошо.       – Я практически не спал, – пробормотал Нико, подавляя зевок. – Думаю, я проспал будильник. Дай мне пять минут. – Он склонился над своим чемоданом, вытаскивая из него первый попавшийся ему под руку комплект одежды, прежде, чем удалиться в ванную.       – Ты можешь присесть, если хочешь, – добавил он беззаботно, в глубине души надеясь, что Льюис не согласится.       Но прежде чем дверь ванной комнаты захлопнулась за его спиной, Нико увидел британца, восседающего в его кресле с такой непосредственностью, словно он всегда был здесь, и эта комната в принципе принадлежала ему.       Когда Нико, наконец, появился, пытаясь пригладить влажные волосы, и поправить рубашку, Льюис все еще ждал. Его локти расслабленно покоились на коленях, но его твердый, непоколебимый взгляд был прикован к Нико.       – Ты уверен на счет своего решения? – тихо спросил Льюис. Нико нахмурился, дергая края своей рубашки.       – Что ты имеешь ввиду? Глаза Льюиса медленно сузились.       – Ты сам на себя не похож. И если ты чувствуешь, что тебе не стоит садиться за руль болида… может быть, тебе и правда не стоит. Не стоит ломать себя ради одной гонки.       Слова повисли в воздухе таким тяжким грузом, что их невозможно было игнорировать. Сердце Нико сжалось. Часть его больше всего на свете хотела просто согласиться. Признать, что Льюис прав, что его тело и разум просто кричат о том, что им нужна отсрочка.       Но другая его часть, та, что была громче и жестче, заставила его огрызнуться прежде, чем он смог себя остановить.       – О, теперь я, кажется, понял, – его голос был резким и ломким. – Ты переживаешь не за меня. Ты просто хочешь вырвать себе гораздо более легкую победу.       Лицо Льюиса не изменилось, но повисшая между ними тишина ранила сильнее, чем любой ответ. Его спокойствие лишь заставило злость Нико вспыхнуть с новой силой.       – Ты бы так хотел этого, верно? – продолжал давить Нико, в его голосе появились нотки горечи. – Одним противником на треке меньше. Никакого давления. Никакой борьбы. Только чистенький и красивый путь к победе.       Мгновение, показавшееся бесконечно долгим, Льюис молчал. Затем он поднялся, медленно и неумолимо приближаясь, сокращая расстояние между ними. Его голос, когда он наконец заговорил, был низким, но твердым.       – Неужели ты правда думаешь, что я хотел бы такой победы? Без тебя рядом? Нико… ты не просто мой соперник. Ты – причина, по которой я борюсь еще упорнее. Ты – причина, по которой я все еще хочу побеждать.       Казалось, что в горле застрял ком из слов, которые он хотел бы сказать. Это были слова, полные злобы, всепоглощающей усталости, правды, которую он не мог признать. Потому что глубоко внутри он знал, что Льюис не врет. Но то, что он знал это, еще не значило, что от этого станет легче. Нико резко развернулся, схватив со спинки стула куртку.       – Мне не нужно твое беспокойство, Льюис, – рявкнул он срывающимся голосом, слишком громким для этой маленькой комнаты. – Не от тебя.       Льюис поднял бровь и спокойствие в его глазах только усилило раздражение Нико.       – Знаешь, что? А ты прав, – невозмутимо сказал Льюис. – Я тебе не нужен. Но это не меняет того факта, что я здесь. И я не слепой. Ты буквально разваливаешься на части.       Нико горько рассмеялся, просовывая одну руку в рукав своей куртки.       – Разваливаюсь на части? Нет, Льюис. Я справляюсь гораздо лучше, чем ты думаешь. Гораздо лучше, чем ты когда-либо думал, что я справляюсь.       – То есть вот это ты называешь «справляться»? – Льюис подошел ближе, жестом указывая на ввалившиеся щеки, на глаза, по которым было видно, что Нико не спал, дрожь в его руках. – Ты истощен, Нико. Ты выглядишь так, будто вот-вот рухнешь. И если ты чувствуешь, что тебе не стоит сегодня садиться за руль болида…       – Я должен сесть за руль! – отрезал Нико голосом, полным ярости. – Это все, что у меня есть. Если я остановлюсь, если я сдамся – мне конец. И это именно то, что тебе нужно, не так ли? Одним человеком, стоящим на твоем пути, станет меньше!       Льюис вздрогнул, как будто эти слова задели глубже, чем Нико того хотел. На мгновение тишина между ними оказалась гораздо более тяжелой, чем любой спор. Нико развернулся, оперся руками о край стола, дыхание его было прерывистым. С темной поверхности телевизора на него воззрилось его отражение, такое же бледное, дрожащее и с потухшими глазами.       – Я просто… – он споткнулся на этих словах. – Я просто знаю, что сегодня что-то случится, – Льюис нахмурился, на его лице отразилось замешательство.       – Что ты имеешь ввиду?       – Я просто чувствую это, – сказал Нико шепотом, злобу в его голосе внезапно выместил неприкрытый страх. – Будто трасса ждет меня. Будто что-то должно пойти не так, а я не в силах это остановить.       Льюис пристально на него глянул. В обычной ситуации он бы посмеялся над суевериями и предчувствиями, отмахнулся от них с ухмылкой. Но в глазах Нико, широко раскрытых, отчаянных, затравленных, было что-то такое, что заставило его заколебаться. Он потянулся и положил ладонь на руку Нико.       – Тогда не садись за руль сегодня, – тихо сказал Льюис. – Если твое предчувствие так сильно… не садись в машину. Ничего не стоит того. Ни трофей, ни лидерство в чемпионате, ни сам чемпионат. А особенно ты и твое здоровье.       Нико яростно встряхнул головой, отталкиваясь от стола и возвращая себе вертикальное положение.       – Я не могу. Ты не понимаешь. Если я откажусь, если позволю страху решать за меня, значит, он победил. А я не могу ему это позволить.       Льюис стиснул челюсти.       – Это не о победе или о проигрыше, Нико. Это вопрос выживания. Это вопрос того, разрушит это тебя или нет.       На один длинный, напряженный момент, они остались в тишине, разбавляемой звуками ночного города, доносившимися через окна отеля. Грудь Нико тяжело вздымалась под тяжестью этого признания, а рука Льюиса все еще висела в пространстве между ними, словно спасательный круг, за который он хотел бы, чтобы Нико ухватился.

–

      Дорога до трассы прошла в тишине. Глаза Нико были прикованы к размытому пятну, в которое по мере движение превращался асфальт, руки скрещены на груди. Каждая кочка на дороге отзывалась в его сердце неровным стуком. Льюис сидел рядом с ним, стиснув зубы, и взглянул на него всего раз или два, как будто чувствуя, что слова могли разрушить хрупкий барьер молчания между ними. Когда они прибыли, паддок уже жил своей бурной жизнью, механики спешили, перекладывая комплекты, инженеры склонились над ноутбуками, гудели журналисты, настраивающие свое оборудование. Стоило им появиться, как все камеры тут же оказались направленными на них, спеша уловить момент появления двух пилотов Мереседес, шедших бок о бок. Для всего остального мира они выглядели хладнокровными и недосягаемыми. А на самом деле Нико чувствовал себя так, будто он сделан из стекла, будто нужно всего одно неверное прикосновение – и он разобьется вдребезги. Льюис слегка наклонился к нему, когда они подходили к гаражу. Его голос был тихим, предназначенным только для Нико.       – Ты не обязан этого делать. Не сегодня. Скажи только слово, и я тебя поддержу. Скажи, что ты заболел, что угодно. Я приму удар на себя.       Нико не ответил. Он шел ровно, глядя прямо перед собой. Воздух в гараже казался тяжелее обычного, насыщенный запахами бензина и топлива. Он чувствовал, что все взгляды устремлены на него, будто выжидая и ожидая от него чего-то.       Проходящий мимо него Себастьян мельком улыбнулся.       – Важный день, да? Ведите себя там прилично, что ли.       Нико выдавил из себя улыбку, кивнув в ответ, хотя сам едва ли уловил смысл слов. В голове у него бушевала буря. В то мгновение, когда Нико уже был готов занять свое место в кокпите, Льюис схватил его за руку. Его хватка была твердой, почти отчаянной.       – Нико. Посмотри на меня.       Нико уже стоял со шлемом в руках и на мгновение поколебался, прежде чем встретиться с ним глазами. Голос Льюиса теперь был едва слышен, хотя в нем буквально пылала вся его настойчивость.       – Если ты правда чувствуешь, что что-то не так… Пожалуйста. Не садись в эту машину. Я не могу… – он остановил себя, с трудом сглотнув. – Я не хочу наблюдать за тем, что может причинить тебе боль.       На мгновение, Нико заколебался. Он хотел согласиться, остаться окруженным тем чувством безопасности, которое предлагал ему Льюис, отпустить все это. Но тяжесть чужих ожиданий давила на него сильнее. Команда. Камеры. Фанаты. В конце-концов – он сам.       Он высвободил руку, скользнул в кокпит и дрожащими руками затянул ремни на груди. Льюис резко выдохнул, отступая назад, огорчение и страх отразились на его лице. Когда механики вывели машину на пит-лейн, сердце Нико бешено заколотилось о ребра. Слова, произнесенные им самим раньше, отзывались в нем эхом, леденящие и безжалостные: «Я просто знаю, что сегодня что-то случится». В тот момент, когда двигатели взревели, отсекая любые посторонние звуки, он осознал, с ледяной уверенностью, что все еще верит в это.       Огни над гридом замигали красным. Дыхание Нико теперь было ровным, каждый вдох, проникавший сквозь шлем, был резче предыдущего. На мгновение окружающий мир, хаос в его голове, гложущий страх сузились до этого единственного мгновения. Трасса. Машина. Битва. Сосредоточься, Нико. Просто веди машину.       А затем – лампы погасли.       Двигатели взревели, двадцать машин устремились вперед. Шины завертелись на асфальте, дым поднимался густыми столбами. Болид Нико чисто вырвался в лидеры, прорвавшись сквозь хаос, творящийся позади него в остальном пелотоне с идеальным, выверенным усилием, необходимым для этого. Он буквально влетел в первый поворот, точный, непреклонный, вырвавшись вперед с такой легкостью, будто это всегда было у него в крови.       К пятому кругу ритм был задан. Тормоз. Поворот. Апекс. Полный газ. Паника в его груди начала ослабевать, сменившись ровным гулом машины под ним. Каждая вибрация, каждое содрогание шасси стали привычными, успокаивающими.       К пятнадцатому кругу ему стало легче дышать. Его отрыв от второго места только увеличивался. Он лидировал, он контролировал каждый момент, он был тем, кто диктовал ход этой гонки. Впервые за последние недели, а может даже и месяцы, он наконец чувствовал себя практически… свободным.       – Хороший темп, Нико, – затрещало его радио. – Продолжай в том же духе.       Он почти улыбнулся. Я могу это сделать. Я делаю это прямо сейчас. А затем – начался двадцать третий круг гонки.       Он резко затормозил, входя в шикану. Задние шины слегка проскользнули, задев влажное пятно на краю гоночной трассы. Машину тряхнуло, но он быстро справился с управлением, и сердце его забилось быстрее. Сосредоточиться. Смотреть прямо перед собой.       Двадцать четвертый круг. Он нырнул в восьмой поворот, еще быстрее, чем он входил в него до этого, изо всех сил давя на педаль газа. Руль задрожал под его пальцами, вибрация передалась по рукам. Он нажал на газ, и тут это произошло. Заднюю часть автомобиля резко дернуло вперед, сцепление с дорогой оборвалось, как хрупкая нить. Мир накренился в сторону. Инстинкты обострились до предела. Он дернул руль влево, резко разворачиваясь, пытаясь скомпенсировать занос, но побороть силу инерции, которая тащила его автомобиль вон с трассы, было уже невозможно. Шины взвизгнули, резина загорелась, дым заполнил кабину. Барьеры полетели на него размытым бело-голубым пятном. Удар был похож на удар кулаком по дых.       Металл смялся. Машина резко вздрогнула, его бросило вперед, ремни глубоко врезались в плечи. Шлем ударился о приборную панель, перед глазами рассыпались искры. Звук был оглушительным, раздираемый карбон, резкий треск ломающейся подвески, стон гнущихся стальных ограждений.       У него перехватило дыхание. Воздух вырвался из его тела одним резким движением. Секунду он не мог дышать. Не мог пошевелиться. Ребра ныли при каждом толчке. Его руки, все еще сжимавшие руль, онемели. Машину развернуло раз, другой, прежде чем она остановилась в облаке дыма и мертвой тишине. Запах горящего топлива и паленой резины просочился через его шлем. Нико задыхался, пытаясь втянуть воздух в легкие, но каждый вдох казался ударом ножа. В груди вспыхнула раскаленная добела боль. Перед глазами все поплыло. Радио слабо потрескивало, слышались настойчивые, панические голоса, но все, что он мог слышать, – это стук собственного сердца, отчаянный и неровный. И когда темнота начала сгущаться, лишь одна мысль пробилась сквозь пелену тумана: Льюис был прав.       На мгновение после столкновения на трассе воцарилась оглушительная тишина, как будто даже двигатели затаили дыхание. Затем радиопереговоры взорвались.       – Красный флаг, красный флаг, красный флаг! Машина врезалась в стену, восьмой поворот!       В гараже Мерседес инженеры вскочили на ноги, плотнее прижав наушники к ушам. На экранах появилось размытое изображение того, как машина Нико беспомощно крутанулась, прежде чем врезаться боком в барьер. Льюис увидел это сначала в зеркалах, а затем снова на большом экране, когда он проносился мимо места аварии. Вспышка серебристого дыма, перышком поднимающаяся над ограждением. Его сердце упало. Он едва расслышал голос Боно, который говорил ему оставаться сосредоточенным.       Нико.       Маршалы уже мчались вперед, оранжевые костюмы мелькали на фоне дыма. Зашипели огнетушители, и из задней части машины повалил дым. Покореженный болид стоял под уродливым углом, уткнувшись носом в барьер, задние шины все еще лениво вращались, прежде чем, наконец, со скрежетом остановились.       – Ты в порядке? Нико, ответь! – голос его инженера пробивался через радио, ломкий от тревоги.       Ничего.       В кокпите голова Нико склонилась вперед, визор запотел. Его грудь неглубоко вздымалась, ребра протестовали против каждого вдоха. Он закашлялся, и кашель его вышел резким и влажным. Во рту появился привкус меди, что-то теплое потекло там, где его не должно было быть. Он попытался поднять руку, чтобы нажать на кнопку радиоприемника, но она бесполезно дрожала на руле. Затем из его груди вырвался еще один кашель, более резкий, и капля крови попала на внутреннюю сторону его шлема.       – Медицинский автомобиль, срочно нужен медицинский автомобиль! Код красный!       Машина безопасности выехала на трассу, мигая огнями. Через несколько секунд его окружили медики, их умелые руки потянулись в кабину. Один потянул за ремни, другой поправил шлем.       – Оставайся с нами, Нико, только не отключайся. Не двигайся, только не двигайся. Ты слышишь меня?       Он моргнул, пытаясь сосредоточиться, но слова были расплывчатыми, приглушенными, словно доносились из-под воды. В гараже Льюис дрожащими руками стянул с себя перчатки. Пот стекал по его вискам, он сорвал с себя балаклаву, не обращая внимания на протесты своего инженера, которые тот шептал ему на ухо.       – Мне нужно знать, все ли с ним в порядке! – крикнул он, не отрывая глаз от монитора, на котором было видно место крушения и то, как медики склонились над Нико. – Скажите мне, что с ним все в порядке!       В ответ прозвучала только оглушительная тишина.       На трассе медики, наконец, сняли шлем с Нико, осторожно касаясь его шеи. Зрелище вызвало всеобщий вздох на трибунах: бледное лицо Нико было покрыто капельками пота, губы посинели. Один из медиков поднял руку, подавая сигнал скорой помощи. У Льюиса сжалось сердце. Он протиснулся мимо механика, срывая с себя наушники, готовый выскочить из гаража. И как раз перед тем, как прервалась трансляция, Льюис увидел это: обмякшее тело Нико, которое они осторожно укладывали на носилки, на лицо ему была надета кислородная маска. Его рука соскользнула с борта кабины и на секунду безжизненно повисла, прежде чем ее подхватил медик. Мир для Льюиса накренился. Его колени почти подогнулись. Единственная мысль, отдававалась в его голове безжалостным и громким эхом:       Он знал. Он сказал мне. И я не остановил его.

–

      Бригада медиков действовала с пугающей оперативностью, закрепив Нико на носилках и погрузив его в ожидающую машину скорой помощи. Завыли сирены, когда машина отъехала в сторону вертолетной площадки. Камеры над головой отключились, общая трансляция тем временем продолжалась.       Но в гараже Мерседес стояла оглушающая тишина.       Льюис дрожащими руками сорвал с себя гоночный костюм, расхаживая по комнате, как зверь по клетке. Его грудь судорожно вздымалась и опускалась, слова вырывались прежде, чем он успевал их уловить.       – Он не отвечал, Тото. Он не двигался, – он провел рукой по своим влажным волосам, глаза его были дикими. – Ты видел кровь. Он... он даже не мог дышать! И я… – его голос сорвался, сменившись судорожным вздохом. Тото шагнул вперед и крепко положил обе руки на плечи Льюиса. Его голос был ровным и тихим, он казался тем якорем, про который Льюис даже не осознавал, что он ему нужен.       – Послушай меня, Льюис. Они вытащили его. Он дышит. Он на кислороде. Вертолет доставит его прямиком в лучший травматологический центр страны. Сейчас он в самых надежных руках.       Льюис яростно замотал головой, отстраняясь.       – Ты не понимаешь. Он сам мне сказал. Он сказал, что что-то должно произойти. Он... – Остаток фразы застрял у него в горле, его охватила паника. Он крепко сжал кулаки, ногти впились в ладони. – И я все равно позволил ему сесть в машину. Я позволил ему.       – Льюис, – голос Тото зазвучал резче. – Это не твоя вина. Ты бы не смог его остановить. Нико бы никогда и никого не слушал, ты прекрасно это знаешь. Ты прекрасно знаешь его самого, в конце концов.       Но эти слова мало что могли сделать, чтобы успокоить бурю. Льюис прижал ладонь к глазам, плечи его вздрагивали от частого дыхания.       Именно в этот момент раздался знакомый голос, более мягкий, но твердый.       – Дай ему минутку, Тото. Я позабочусь о нем.       Себастьян стоял в гараже, его гоночный костюм был наполовину застегнут, волосы все еще были влажными от пота. Его лицо было бледным, на нем отчетливо читалось беспокойство. Он взглянул на Тото, который поколебался, прежде чем кивнуть, и в последний раз сжал руку Льюиса, прежде чем отступить назад. Себ подошел ближе, осторожно, как будто Льюис мог разбиться вдребезги, если обращаться с ним слишком грубо.       – Льюис, – тихо сказал он, – сядь, пока ты сам не свалился в обморок.       – Я не могу сидеть, – прохрипел Льюис, качая головой и снова расхаживая по комнате. – Мне нужно добраться до него. Мне нужно...       – Вертолет уже улетел, – мягко перебил его Себ. На его собственных руках были едва заметные пятна крови, и взгляд Льюиса тут же остановился на них. Себ заметил это и слегка приподнял их, раскрыв ладони. – Это его кровь. Он выкашлял ее прямо у нас на глазах. Я был там, когда это случилось, я просто остановил машину и попытался добраться до него. Но он сильный, Льюис. Он упрямый. Ты знаешь это лучше, чем кто-либо другой. Он все еще борется.       Льюис застыл, уставившись на пятна, словно они были доказательством чего-то невообразимого. У него перехватило горло, и на мгновение ему показалось, что его сейчас вырвет.       Себ подошел ближе и понизил голос.       – Ты не поможешь ему, если будешь изводить себя. Ты понадобишься ему, позже, когда он очнется. Твоя битва начнется тогда. Не сейчас.       Эти слова, спокойные и практичные, наконец-то рассеяли туман паники. Льюис тяжело опустился на ближайший стул, упершись локтями в колени и прикрыв рот ладонями. Его дыхание стало поверхностным, прерывистым, но теперь более ровным.       Себ присел перед ним на корточки, заглядывая ему в глаза.       – Привет. Еще не все потеряно, ладно? Не опережай события.       Льюис закрыл глаза, и по его щекам невольно покатились слезы. Он прошептал прерывающимся голосом.       – Он сказал мне, что ему страшно. И я не остановил его.       Себ положил руку ему на плечо.       – Тогда убедись, что ты будешь рядом, когда он снова откроет глаза. Это все, что сейчас имеет значение.       И впервые после аварии Льюис кивнул, хотя тяжесть в его груди никуда не ушла. Еще нет.       В гараже стояла тишина, густая и гнетущая, как будто вся команда затаила дыхание. Себастьян вернулся в свой бокс, но пообещал, что еще придет. Гонка была приостановлена; никто и представить себе не мог, что теперь снова сядет за руль. Каждый был погружен в свои собственные мысли.       Льюис не мог пошевелиться. Даже нежные похлопывания по спине и тихие заверения были едва слышны. Он был словно в тумане, не в силах избавиться от образов, которые снова и снова мелькали в его голове.       Только когда Тото присел перед ним, крепко обхватив руками колени Льюиса, он поднял взгляд. Тото выглядел мрачным, бледным, взгляд его стал тяжелым, как будто часы, прошедшие с момента аварии, состарили его на пять лет.       – Я говорил с его отцом, – тихо сказал Тото, его голос был ровным, но в то же время очень серьезным. – Нико оперируют. У него серьезное внутреннее кровотечение. Кеке позвонит, как только появятся какие-либо новости. Но… он все еще здесь, Льюис. Это самое важное.       Льюис сглотнул, у него перехватило горло, и он долго смотрел в пол, прежде чем, наконец, прошептал, почти про себя.       – Он… жив?       Тото решительно кивнул.       – Да. Это то, за что нам сейчас надо держаться.

–

      Каждая секунда казалась Льюису бесконечностью. Если бы его спросили, он бы не смог вспомнить, кто помог ему добраться до комнаты водителя, кто помог ему смыть с кожи тяжесть гонки или дал ему чистую одежду. Он был погружен в свои мысли, настолько громкие и настойчивые, что казалось, будто кто-то кричит у него в голове. Снова и снова перед его внутренним взором представала разбитая машина Нико. Его обмякшее тело. Закрытые глаза. Яркие капли крови на белом спортивном костюме.       Он цеплялся за другие воспоминания, отчаянно ища облегчения. Дни, когда они были неразлучны. Он не мог вспомнить их самую первую встречу в деталях, только то, что он выиграл ту гонку. Нико подошел поздравить его, и они крепко пожали друг другу руки. И когда Льюис впервые увидел улыбку Нико, он подумал: "Пусть эта улыбка останется в моей жизни навсегда".       И так оно и было. Они стали лучшими друзьями. Нико был шумным, необузданным, полным безграничной энергии. Льюис, напротив, всегда был сосредоточенным, более серьезным и не был склонен искать друзей на трассе. Но Нико все равно нашел его.       Долгое время Льюис не понимал, почему этот золотоволосый мальчик из Монако выбрал его в друзья. Когда они стали постарше и провели вместе свое первое лето, Льюис наконец спросил. Они сидели в комнате Нико, и вентилятор работал на полную мощность, спасая их от невыносимой жары, пока они ждали ужина. Льюис краем глаза наблюдал за ним. На Нико не было ничего, кроме коротких белых шорт, его ноги, которые теперь были длиннее, чем у Льюиса, были свободно подогнуты под себя. Его волосы отросли, пряди развевались вентилятором, некоторые прилипли ко лбу, а влажные кончики на шее слегка завивались от пота.       – Нико, – тихо спросил Льюис, – почему мы вообще стали друзьями? Не то чтобы я возражаю. Но… Тогда я был не самой лучшей компанией.       Нико лениво приподнял веки, затем улыбнулся и пожал плечами.       – Ты выигрывал гонки. И выглядел одиноким. Когда я подошел к тебе, я подумал, что этому парню, вероятно, не помешал бы по крайней мере один друг. Кроме того... – Нико замолчал, на мгновение отведя взгляд. – Я тоже был одинок. Большинство людей окружали меня из-за моего отца. Тебе было на это наплевать.       Льюис никогда не забывал, как он это сказал. Простоту его слов. Эту обезоруживающую честность.       Он помнил ночи, которые они проводили на яхте отца Нико. Звезды над греческим побережьем отражались в его голубых глазах так ярко, что Льюис не мог отвести от них взгляда. То лето неизменно вызывало у него улыбку. Долгие дни на пляже, то, как они плескались в море до тех пор, пока их кожа не сморщивалась, как мятая бумага.       Нико сильно обгорел, его обычно фарфоровая кожа приобрела ярко-красный оттенок. До конца отпуска Льюис безжалостно дразнил его, говоря, что теперь ему буквально предначертано попасть в Феррари, потому что он уже стал их идеальной рекламой.       Теперь, сидя в удушающей тишине своей комнаты, Льюис задавался вопросом: было ли это тем летом, когда он влюбился по-настоящему? Или это произошло раньше, может быть, еще во время того первого рукопожатия, когда, возможно, он уже любил Нико, но был слишком молод, чтобы понять это?       В одном Льюис был точно уверен: Нико был самой большой любовью в его жизни. Он всегда верил, что гонки стоят на первом месте, что спорт поглощает все. Но теперь, осознавая возможность потерять его навсегда, Льюис подумал, что нет, потому что он знал, что отдаст все. Каждый чемпионат, каждый трофей, каждую крупицу славы, только чтобы снова увидеть эту улыбку. Улыбку, которая много лет назад покорила его сердце.       Когда они были молоды, все было так легко и беззаботно. Даже когда они соревновались друг с другом, день всегда заканчивался в одном и том же гостиничном номере, они устраивали очередной поединок по борьбе на кровати или тайком отправлялись на поиски лучшего мороженого в городе. А потом пришла любовь. И, возможно, именно любовь все усложнила.       Сначала все было так чисто, так нежно, их губы соприкасались в робких поцелуях, их руки изучали язык тел друг друга.       Льюису особенно запомнилась одна ночь, хотя город расплывался в его памяти. Они рухнули на кровать в отеле, их тела были усталыми и скользкими от пота. Нико положил голову на бедра Льюиса и что-то без умолку говорил, пока Льюис дремал, лениво запустив руку во влажные волосы Нико.       – Я думаю, мы созданы друг для друга, понимаешь? – Нико склонил голову набок, наблюдая за реакцией. Льюис только фыркнул и еще сильнее закрыл глаза, пока Нико слегка не ткнул его в плечо.       – Не смейся. Я серьезно. Иногда мне кажется, что в этом мире нет никого, кто понимал бы меня лучше, чем ты. Если родственные души существуют, то ты был бы моей.       Он сказал это с непоколебимой уверенностью. Его пальцы блуждали по животу Льюиса, проводя там невидимые контуры, намечая линии трассы, на которой им предстояло участвовать на следующий день. Нико провел в Формуле-1 второй год, Льюис – первый. Они чувствовали себя королями мира.       – Ты пересмотрел слишком много романтических комедий, –поддразнил его Льюис, за что получил резкий тычок под ребра. – Ай! Хорошо, хорошо. Я не знаю, верю ли я во все эти штучки про родственную душу… но если кто и может быть моей, так это ты.       Тогда он в это не верил. Но сейчас, когда Нико лежал где-то между жизнью и смертью, а каждый нерв в теле Льюиса кричал от боли, которая ему не принадлежала, он поверил. Каждой своей разбитой частичкой он верил, что Нико Росберг – вторая половинка его души. А теперь он даже не мог сказать ему об этом. Больше не мог.       Потом все усложнилось. Их самые заветные мечты обернулись против них самих. Льюис впервые стал чемпионом мира, и в тот момент все еще казалось правильным. Затем появился Мерседес. То, что они были товарищами по команде, связало их крепче, чем когда-либо, но серебряная стрела уже пронзила их сердца. Вместе они выиграли все, что только можно было выиграть. Вместе их было не остановить. Но они всегда хотели большего. Нико хотел получить то, что было у Льюиса, а Льюис… Что ж, Льюис не хотел делиться этим даже с ним.       Когда-то они делили друг с другом все: победы и поражения, хорошие дни и неудачи. Они делили все.       Их отношения не закончились одной большой ссорой или драматическим фейерверком. По правде говоря, они никогда по-настоящему не заканчивались. Ни один из них не мог заставить себя расстаться окончательно. И хуже всего было то, что эта любовь, такая сильная и глубокая, отказывалась угасать. Она просто отказывалась исчезать. Даже когда они сломали друг друга, даже когда они мечтали возненавидеть друг друга, они не могли перестать любить.       – Любовь всегда причиняет больше всего боли, – как-то сказал Нико, после того как Льюис завоевал свой первый чемпионский титул. – Забавно, не правда ли? То, за чем все гоняются – самое опасное чувство из всех.       – Разве это все еще любовь, – спросил его тогда Льюис, – когда все, что она приносит - это боль? Любовь должна быть легкой.       – Но она не является таковой, – мягко ответил Нико. – Я люблю тебя. И это ранит меня сильнее, чем я мог бы вынести.       Это был последний раз, когда Нико сказал ему эти три слова.       Последующие годы не оставили у них никаких воспоминаний, которые стоило бы сохранить. Льюис не хотел бы возвращаться к ним сейчас, потому что все, что они могли бы ему принести – это чувство вины. Он сожалел об этом, сожалел о потраченных впустую годах, которые они могли бы провести вместе.       А теперь у них не было больше времени.       Только сейчас Льюис наконец понял, что Нико был прав с самого начала: любовь действительно причиняет боль.       Он не был уверен, как долго пробыл в одиночестве, погружаясь в воспоминания. Он не знал, сколько времени прошло, прежде чем раздался тихий стук в дверь. Его взгляд скользнул в сторону, откуда доносился звук, и на мгновение внутри него возникла пустота, словно кто-то снова украл у него Нико. Ощущение, которое появлялось у него, когда он проводил пальцами по этим золотистым прядям, исчезло, воспоминание об этих по-дурацки длинных ресницах, обрамлявших прекрасные глаза Нико, рассеялось, как дым.       Прежде чем он успел ответить, дверь открылась, и внутрь вошли две фигуры. Себастьян вернулся первым, его руки были чистыми, гоночный костюм Феррари сменился простой футболкой и брюками. За ним вошел Дженсон.       Его лицо ничего не выражало, но Льюис подумал, что, возможно, такой близкий Нико друг, как Дженсон, мог бы хоть в какой-то мере понять, что он сейчас чувствует.       – Тото сказал, что мы найдем тебя здесь, – мягко сказал Себастьян, когда воцарилась тишина, его голос был твердым, но добрым. Он пересек комнату и сел на диван рядом, Дженсон последовал за ним. – Мы будем вместе ждать новостей.       Льюис только кивнул, медленно и тяжело, слова застряли у него в горле. Дженсон все еще молчал, но через мгновение он протянул руку и тихо положил ее Льюису на колено. Этого было достаточно.       Тото быстро вошел в комнату, как раз в тот момент, когда свет за окном сменился сумерками. Его рука, сжимавшая телефон, все еще дрожала, а осанка, которая обычно была такой гордой и непоколебимой, казалось, потеряла свою стройность. Его плечи были опущены, глаза затуманены, как будто он постоянно боролся со слезами.       В это мгновение Льюис подумал, что все кончено. Если Тото так выглядел, значит, это был конец.       – Нет, нет, нет! – голос Льюиса сорвался, он был хриплым и надтреснутым, но громким, таким же громким, как стук его сердца, падающего на пол и разбивающегося на миллион кусочков. – Пожалуйста, только не он. Не он!       Его рыдания эхом отражались от стен, слезы текли по щекам, а легкие отказывались перекачивать воздух. Он ничего не видел. Ничего не слышал. Даже прикосновение рук к его плечам, горячих и тяжелых, как огонь, прошло мимо него. Только когда Тото крепко схватил его и встряхнул, он поднял глаза, ошеломленные и расфокусированные.       – Льюис. Льюис. Успокойся, он жив. Нико жив. Операция прошла успешно, – голос Тото был резким, повелительным, как будто он уже десятки раз повторял эти слова. Льюис прерывисто вздохнул и закрыл глаза, всего на мгновение. Нико все еще был здесь. Кто-то услышал его отчаянные молитвы. – Я еду в больницу, – быстро сказал он, поднимаясь с дивана. Но прежде чем он успел сделать шаг, рука Себастьяна сжала его запястье.       – Пусти меня. Я должен быть там.       – Льюис, присядь на минутку, – приказал Тото, и это была не просьба, а приказ. Неохотно, чувствуя, что каждая мышца протестует против этого, Льюис опустился обратно на диван.       – Это не все, что ты пришел сказать.       Это был голос Дженсона, первые слова, которые Льюис услышал от него за весь день, и он звучал непривычно, отрывисто, грубо. Льюис повернул голову. В глазах Дженсона тоже блестели слезы.       – Операция прошла успешно, – осторожно повторил Тото. – Но Нико все еще в критическом состоянии. Они остановили внутреннее кровотечение. Но... – он запнулся, как будто следующие слова застряли у него во рту, как будто он знал, что список травм уничтожит ту маленькую надежду, за которую все еще цеплялся Льюис. – Льюис… Не знаю, захочешь ли ты дослушать остальное.       – Мне нужно знать, – прошептал Льюис, вытирая лицо трясущимися руками, слезы все еще не могли остановиться. – Я должен.       Тото глубоко вздохнул, его пальцы сжали телефон, словно это был спасательный круг.       – Льюис... Травмы Нико очень обширны, – сказал он напряженным голосом. – Множественные переломы ребер, пробитое легкое, внутреннее кровотечение, потребовавшее немедленной операции. У него серьезная травма позвоночника, повреждены грудные позвонки, но врачи говорят, что после интенсивной реабилитации он сможет снова ходить. Ко всему прочему, у него сотрясение мозга, перелом ключицы и глубокие рваные раны на руках и ногах. Сейчас он в медикаментозной коме... И мы не знаем, как долго это продлится.       Он помолчал, позволяя каждому слову повиснуть в комнате, тяжелому и неподатливому. Льюис едва моргал. Он не слышал ничего, кроме биения собственного сердца, отдающегося в ушах. Каждое слово, сказанное Тото, ощущалось как удар молота в грудь, каждая рана – как свежий порез на его душе. Он попытался осмыслить услышанное, представить своего Нико в таком состоянии. Льюис вскочил с дивана и подбежал к раковине, его вырвало всем, что он съел за день. На этот раз к нему никто не подошел. Дженсон сидел неподвижно, закрыв лицо руками, а Себ закрыл глаза, не в силах сдержать слезинку, скатившуюся по его щеке. Тото дал им немного времени, чтобы хаос в их головах улегся, ровно столько, чтобы они могли перевести дыхание.       Через несколько мгновений Льюис немного пришел в себя и плеснул в лицо холодной водой. Он прислонился к столешнице, закрыв глаза.       – Травма позвоночника... Означает ли это, что он никогда...       Его голос был тихим, он сказал это почти шепотом, но все в комнате услышали. Тото посмотрел на него так, словно не хотел подтверждать это, но, помолчав, слегка кивнул.       – Он не сможет водить машину. На данный момент врачи даже не уверены, сможет ли он ходить.       Эти слова оборвали невидимые нити, удерживавшие его на ногах. Казалось, что все силы, которые у него были, покинули его. Он рухнул на пол, и впервые за этот день позволил суровой реальности обрушиться на него. Его не волновало, что он выглядел жалко, свернувшись калачиком и всхлипывая, как ребенок. Нико был жив, но его жизнь все еще висела на волоске. Эта мысль душила его изнутри, он понимал, что каждая секунда может стать для Нико последней, что он, возможно, умирает прямо сейчас, а Льюис даже не подозревает об этом. Тупая, пронзительная боль разлилась по всему телу, как яд. Его сердце бешено колотилось о ребра, словно пытаясь вырваться на свободу и добраться до Нико.       Это была самая сильная боль, которую он когда-либо испытывал, тупая, но острая, безжалостная, заставлявшая его желать покинуть собственное тело. Но одна мысль продолжала возвращаться, пронзая его, как лезвие: что, если Нико уже ушел, а я здесь, лежу на полу, погруженный в свои страдания?       У него еще не было сил встать, перестать думать, найти в себе мужество пойти в больницу. Но затем сильные руки подняли его, удерживая в вертикальном положении, хотя ноги почти подкосились. Справа его поддерживала рука Себа, слева – рука Тото.       – Льюис… Тебе нужно взять себя в руки. Я знаю, это тяжело...       Красный. Мир расплылся красным перед его глазами, и ярость вспыхнула в нем, придав ему сил высвободить руки и встать на ноги, глядя прямо в глаза своему боссу.       – Тяжело? Тяжело? Тяжело – это не то слово. Это не просто тяжело... это все. Он – все для меня. Каждый день я просыпаюсь с мыслью, что, может быть, сегодня мы сможем исправить то, что потеряли. А теперь… сейчас у меня нет времени. Он может умереть! – Льюис закричал, глядя прямо ему в глаза, затем тише, срывающимся, но твердым голосом, добавил. – Умереть, думая, что мое сердце ему не принадлежит. Думая, что я его ненавижу. Если он умрет, это будет моя вина, и я... Я никогда себе этого не прощу. Моя жизнь без него не имеет смысла. Это не сложно. Это – больно. Это так больно, что мне кажется, будто я умираю вместе с ним.       Телефон в руке Тото резко завибрировал, нарушив напряженную тишину, повисшую в комнате водителя. Тото поднял трубку, и через мгновение выражение его лица стало суровым.       – Это Кеке, – тихо сказал он напряженным голосом. – Он хочет поговорить с тобой, Льюис. Льюис, все еще дрожавший после недавнего всплеска эмоций, замер.       – Что… чего он хочет?       Тото медленно вдохнул.       – Он говорит… он считает, что ты должен быть там. Сейчас. Он говорит, что это, возможно, последний шанс попрощаться.       Эти слова поразили Льюиса, как удар в грудь. Последний шанс? Эта мысль вцепилась в него, не давая ему дышать. Ноги словно налились свинцом, но каждая клеточка его существа кричала, чтобы он двигался.       – Вперед, – мягко подтолкнул его Тото, положив руку ему на плечо. – Сейчас же. Не теряй ни секунды.       Себастьян и Дженсон немедленно окружили его, поддерживая и не говоря ни слова, но Льюис этого едва заметил. Стук сердца отдавался в ушах, и его захлестнула буря страха, вины и отчаянной надежды.       – Я должен… Я должен его увидеть, – прошептал Льюис срывающимся голосом, почти с мольбой, обращенной ко вселенной.       – Да, – слова Кеке, произнесенные по телефону Тото, все еще отдавались эхом в его голове. – Иди. Не жди. Возможно, это твой единственный шанс.       Каждая секунда казалась вечностью, по мере того как решимость Льюиса укреплялась. Он не хотел терять Нико, пока еще нет. Он не мог отпустить его, не сразившись за каждый удар сердца, который у него оставался, чтобы быть рядом.       Поездка в больницу, казалось, продлилась целую вечность. Каждая секунда тянулась бесконечно долго. Себ помог Льюису сесть на одно из задних сидений, хотя Льюис даже не заметил, ему было все равно, где он сидит, и кто за рулем. Все, чего он хотел, – это как можно быстрее добраться до Нико. Чувствовать, что его сердце все еще бьется, видеть, как медленно, размеренно поднимается и опускается его грудная клетка.       Когда машина наконец остановилась, Льюис почти выбежал из нее. Себ и Дженсон были в нескольких шагах позади. Прежде чем он успел ворваться внутрь, готовый потребовать, чтобы медсестра отвела его прямо к Нико, он увидел знакомую фигуру, стоящую у входа в больницу.       Кеке Росберг.       Человек, который всегда казался Льюису олицетворением невообразимой силы и авторитета. Он был один, в одной руке держал сигарету. Кеке мгновенно заметил его и быстрым движением затушил сигарету о ботинок.       Льюис замедлил шаг, а затем бросился в объятия Кеке. Они никогда раньше по-настоящему не обнимались, да и с чего бы им было это делать?                   Поддержка Кеке всегда была размеренной, профессиональной. Иногда это было крепкое похлопывание по спине, обычно просто рукопожатие. Но сейчас, когда им грозила потеря самого дорогого человека в их жизни, они оба нуждались в этом.       Льюис снова разрыдался, и впервые за много лет ему захотелось обнять собственного отца. Позволить ему хотя бы на мгновение снять с себя часть невыносимого груза, который теперь лежал на его плечах.       Через мгновение Кеке выпустил его из своих крепких объятий и быстро протянул руки Дженсону и Себастьяну.       – С ним его мама, – наконец сказал Кеке. – Слава богу, мы согласились приехать на эту гонку. Для него это так много значило... Чтобы мы были здесь.       По спине Льюиса пробежали мурашки. Действительно ли Нико все это время испытывал это странное чувство, этот шепот страха, говоривший ему, что ему не следует участвовать в гонке сегодня? Или это было чистое совпадение, что он настаивал на том, чтобы его родители были там, несмотря ни на что?       – Могу я... могу я его увидеть? – тихо спросил Льюис, внезапно почувствовав, что, возможно, ему здесь вообще не место. – Пожалуйста.       С одной стороны, он знал, что прийти его уговорил родной отец Нико. С другой стороны, он не мог забыть, что последние годы были далеко не самыми добрыми в их отношениях, и все здесь это знали. Но, в то же время, все знали правду: даже когда они вцеплялись друг другу в глотки, вырывали победы друг у друга из рук и отравляли умы друг друга, их все равно связывало нечто более крепкое. Они по-прежнему были самыми важными людьми друг для друга.       Ненависть – мощная штука, всепоглощающая, как тьма, которая проникает в тело и искажает все, к чему прикасается. Но ненавидели ли они когда-нибудь друг друга по-настоящему? Возможно, они пытались. Возможно, они хотели этого. Но за всем этим, за их гневом, всегда скрывалась любовь. Любовь, такая неистовая, что она казалось, что она убьет их, такая глубокая, что скрывалась под горечью и яростью. Но даже скрытая так глубоко внутри, она никогда не уходила. Вот почему они никогда по-настоящему не были способны ненавидеть друг друга.       – Конечно, пойдем со мной. Я отведу тебя к нему, – вздохнул Кеке, направляясь внутрь больницы. – Он в отделении интенсивной терапии. Только одному человеку разрешается находиться в палате одновременно и только на несколько минут. Они дают нам шанс… сказать то, для чего другого момента может и не представиться.       Его голос дрогнул, но каким-то образом он остался невозмутимым. Льюис не мог понять, как. Как Кеке мог хотя бы притворяться спокойным, когда все, чего хотел Льюис – это разнести все здание в щепки, сжечь мир дотла? Но потом он понял, что Кеке всегда был опорой Нико. Если этот якорь сейчас оборвется, Нико потеряет то, что он не мог себе позволить потерять.       Когда они дошли до нужного коридора, Льюис сразу заметил мать Нико. Она сидела, сгорбившись, на хлипком пластиковом стуле, сжимая что-то в руках. Когда она подняла глаза и увидела их, ее плечи расслабились от облегчения. Она первой протянула руки. Льюис наклонился, чтобы обнять ее, и она прошептала ему на ухо хриплым и дрожащим голосом.       – Слава Богу, ты здесь. Если кто-то и может убедить его остаться с нами, так это ты.       Он с трудом сглотнул, борясь с подступившим к горлу комком. Себ и Дженсон обменялись с Синой короткими, безмолвными объятиями, но Льюис уже перевел взгляд на закрытую дверь. Какая-то часть его, отчаявшаяся и наивная, все еще ждала, что Нико выйдет оттуда с привычным полусонным выражением лица, отпуская шуточки по поводу того, что все собрались здесь, как на какой-то бессмысленной пресс-конференции. Но дверь оставалась закрытой.       – Льюис, ты можешь войти, – мягко сказал Сина. Она поколебалась, а затем добавила:       – Но... не пугайся. Он сейчас сам на себя не похож.       Ее слова подействовали на него как ледяная вода, но он кивнул, хотя его руки начали дрожать.       – Правда, – прошептала она, и глаза ее наполнились слезами, – приготовься к худшему.       Медсестра, стоявшая у двери, торжественно кивнула ему, прежде чем приоткрыть ее ровно настолько, чтобы он мог проскользнуть внутрь.       Первое, что поразило Льюиса, – это звук, ровный, механический, пугающе медицинский. Ритм кардиомонитора, шипение аппарата искусственной вентиляции легких, тихие гудки, свидетельствующие о том, что Нико едва держится за жизнь. Затем его взгляд упал на него.       Какое-то мгновение Льюис почти не узнавал его. Золотистые волосы Нико были спутанными и тусклыми, кожа казалась бледной, как мел, на фоне белоснежных простыней. По всему его телу тянулись трубки и провода, кислородная маска закрывала большую часть лица. Его грудь вздымалась и опускалась только потому, что аппарат искусственной вентиляции легких заставлял ее это делать. Его руки, Боже, его руки, которые когда-то с такой силой сжимали руль, выглядели хрупкими, от вен змеились провода. Льюис пошатнулся и ухватился за край кровати. Его дыхание стало прерывистым, как будто легкие забыли, как работать.       – Господи, Нико... – прошептал он прерывающимся голосом.       Долгое время он ничего не мог сделать, только стоял и смотрел. Это был не его Нико, не тот человек, который слишком громко смеялся, который до полуночи спорил о скорости на поворотах, который криво ухмылялся после каждой глупой шутки. Это был... кто-то сломленный. Хрупкий. Он протянул руку, поколебался, затем осторожно взял Нико за руку. Она была прохладной на ощупь, слабой, но все же она была, и одно это стоило очень многого.       – Привет, – выдохнул Льюис, проводя большим пальцем по костяшкам пальцев Нико. – Это я. Я здесь. Ты не... Ты не один, понимаешь? Этого никогда не случится.       Аппараты продолжали работать в прежнем ритме. Слезы Льюиса капали на простыни, впитываясь в стерильную белую ткань. Он наклонился ближе, почти касаясь лбом руки Нико.       – Если ты меня слышишь, не смей думать, что это что-то вроде прощания, – прошептал Льюис дрожащим голосом. – Я пришел сюда, чтобы напомнить тебе, что нужно бороться. Я знаю, ты устал, я знаю, что с тебя хватит сражений. Но я умоляю тебя, только в последний раз. Борись так, как ты всегда делаешь на трассе. Покажи всем, кто ты есть, Нико. Борись, но не против меня, не в этот раз. Борись за меня... И, прежде всего, борись за себя.       Он опустил губы и запечатлел трепетный поцелуй на руке Нико, точно так же, как делал это бесчисленное количество раз до этого. Когда-то он целовал каждый дюйм этого тела, изучая его наизусть, запоминая его вкус, его тепло, его мягкость. Теперь его поцелуи дрожали от страха.       Легкими прикосновениями, как будто даже кончики его пальцев могли причинить вред, Льюис пригладил спутанные пряди светлых волос, стараясь, чтобы они выглядели именно так, как нравилось Нико. Его рука скользнула к лицу, провела по изгибу щеки, коснулась закрытого века, словно заново изучая его, словно боясь, что он может забыть.       – Ничто больше не имеет значения, Нико, – пробормотал он, и в горле у него пересохло. – Ничего, кроме тебя. Ты должен проснуться, потому что мне еще столько всего нужно тебе сказать. Нужно принести столько извинений. Ты никогда не был жестоким. Проснись, чтобы я мог умолять тебя о втором шансе. Проснись, чтобы я наконец смог посмотреть на тебя и сказать, как сильно я тебя люблю. Чтобы я мог сказать тебе, что я все еще люблю твои прекрасные глаза, рассказать, как я влюбился в твою глупую улыбку и как я никогда не переставал восхищаться твоими волосами. Боже, какая у тебя нелепая прическа.       Слова рвались на части, рассыпаясь под тяжестью рыданий, разрывавших его грудь. Ему еще так много хотелось сказать, но голос отказывал ему. Так что он оставался там в тишине, цепляясь за руку Нико, словно это было последнее, что связывало его с миром.       И мысленно, громче, чем шумели машины, поддерживавшие жизнь, громче своего горя, Льюис молился. Он молился так, словно только молитвой мог договориться с судьбой, умоляя вселенную позволить Нико остаться.       Льюис не знал, как долго он простоял так, сгорбившись над кроватью, прислонившись лбом к тыльной стороне чужой ладони. Время растворилось в стерильном жужжании машин и слабом ритме неровного дыхания. На мгновение он почти поверил, что если он просто будет держаться за него достаточно крепко, то Нико вернется к нему.       Тихий стук в дверь нарушил хрупкую тишину. Это был не резкий звук, а мягкий, нерешительный, как будто тот, кто стоял снаружи, знал, что вторгается на территорию чего-то священного. Льюис не пошевелился. Его пальцы крепче сжали пальцы Нико. Дверь приоткрылась ровно настолько, чтобы Сина смогла проскользнуть внутрь. Она выглядела меньше, чем он помнил, хрупкой, как будто это место лишило ее сил. Сначала она ничего не сказала, только положила дрожащую руку ему на плечо.       – Льюис, – ее голос был тихим, в нем слышались слезы, которые она сдерживала. – Я знаю, ты не хочешь уходить. Но врачи… Они должны проверить его еще раз.       Он покачал головой, отказываясь поднимать ее.       – Еще несколько минут. Пожалуйста. Сина опустилась на колени рядом с ним, ее глаза были красными, но добрыми.       – Я обещаю, что ты увидишь его снова. Но сейчас они нужны ему больше, чем мы. И... Льюис, он знает, что ты здесь. Я вижу это.       Из его груди вырвался еще один сдавленный всхлип. Медленно, с трудом, он наклонился и в последний раз поцеловал Нико в висок. Его губы задержались на виске, запоминая тепло, все еще исходившее от его кожи.       – Я вернусь, – прошептал он, уткнувшись в его волосы. – Я никуда не уйду. Ты слышишь меня? Я не оставлю тебя.       Когда он, наконец, отпустил его руку, ему показалось, что от него оторвали часть его самого. Сина помогла ему встать, поддерживая под локоть, когда его ноги начали подкашиваться. У двери он оглянулся еще раз. Нико лежал неподвижно, окруженный аппаратурой, но Льюис мог поклясться, что все еще чувствовал слабое притяжение между ними, хрупкую нить, которая отказывалась рваться.       И когда он вышел в коридор, то осознал истину: он вышел из комнаты, но не оставил Нико. Он никогда не смог бы. Время в больнице, казалось, всегда шло по-другому, как будто часы время от времени останавливались, чтобы дать другим немного больше времени. У Льюиса больше не оставалось сил; он даже не мог больше плакать. Он просто сидел на одном из жестких стульев с полузакрытыми глазами, шепча себе под нос слова всех молитв, какие только мог вспомнить.       Себастьян был рядом с ним с того момента, как Льюис покинул палату Нико, ни разу не вставая со своего стула. Его рука неподвижно лежала на колене Льюиса, словно якорь, удерживающий его в этой реальности.       В конце концов в приемной появился Тото, но Льюис этого даже не заметил. Он направился прямиком к родителям Нико. Некоторое время спустя Дженсон тихо поднялся на ноги, пробормотав, что ему нужно в туалет. Он выглядел ничуть не лучше, чем чувствовал себя Льюис, и по причинам, которые он не мог объяснить, Льюис нашел в себе силы последовать за ним.       Когда за ними закрылась дверь, Дженсон плеснул себе в лицо холодной водой. На мгновение в маленькой комнате, отделанной кафелем, воцарилась тишина, нарушенная только тогда, когда их взгляды встретились в зеркале.       – Я больше не знаю, что с собой делать, – признался Дженсон срывающимся голосом. – Это ожидание разрушает меня. Чего мы вообще ждем? Он не проснется внезапно здоровым. Неужели мы все просто сидим здесь и ждем худших новостей?       – Нет, – голос Льюиса был тверд, удивив даже его самого. – У нас нет права так думать. Мы здесь не ради себя. Мы ничего не ждем. Мы здесь для того, чтобы, когда он, наконец, найдет в себе силы открыть глаза, он понял, что мы никуда не уходили.       – Льюис… Ты видел его, и все же – ты все еще надеешься. Мне кажется, это должно означать, что все не так плохо, как описывают.       – Нет, Джен. Все действительно очень плохо. Я... Я едва узнал его. На мгновение я подумал, что это какая-то жестокая ошибка, это никак не мог быть Нико. Но у меня все еще есть надежда, потому что я его знаю. И ты его тоже знаешь. Он никогда не сдается и не уйдет без борьбы.       – Наша Бритни, – пробормотал Дженсон с грустной улыбкой, глубоко вздыхая. – Мы должны были встретиться сегодня, после гонки. Нико хотел услышать, каково это – на самом деле выйти на пенсию.       – Он хотел завершить карьеру в конце прошлого сезона. Он сказал мне об этом перед гонкой. Он сказал, что считает, что ему не стоит сегодня садиться за руль, и я не смог убедить его не делать этого. Как мне теперь убедить его остаться? Продолжать борьбу?       – Он останется, если захочет. Не вини себя. У Нико есть странный дар убеждать людей практически в чем угодно, но он сам всегда делал именно то, чего он хотел. Он никогда никого не слушал... кроме тебя. Ты всегда был единственным человеком, который мог заставить его передумать. И сейчас тебе надо сделать это снова.       Льюис не отрывал взгляда от пола, вцепившись пальцами в холодный край раковины. Тяжесть вины все сильнее и сильнее давила ему на грудь, словно кто-то медленно вытягивал весь воздух из его легких.       – Что, если он лежит там сейчас из-за меня? – прошептал он так тихо, что Дженсон едва расслышал его. – Если бы я был более упрямым... Если бы я просто остановил его...       Баттон покачал головой и подошел ближе. Он положил твердую руку на плечо Льюиса, успокаивая его.       – Льюис, послушай меня. Это не твоя вина. И никогда не была. Нико сам принимал решения, он всегда так поступал. Никто не мог остановить его, когда он чего-то добивался. Ты знаешь это лучше, чем кто-либо другой.       Льюис закрыл глаза и с трудом сглотнул, словно эти слова застряли у него в горле.       – Но я должен был стараться лучше.       – Ты любил его сильнее, чем кто-либо когда-либо, – мягко перебил его Дженсон. – Ему всегда было этого достаточно. И так остается до сих пор. Не растрачивай эту любовь на чувство вины. Сейчас она нужна ему больше, чем когда-либо.       И как только эти слова отзвучали, впервые за весь этот мучительно-длинный день Льюис почувствовал, как на душе у него стало немного легче.