Escape from reality

Всё, что не умирает, возвращается

«…Но истина, как вы знаете, — это то,

что делает мир проще, а отнюдь не то,

что обращает его в хаос. Истина — это

язык, помогающий постичь всеобщее…»

© Антуан де Сент-Экзюпери,

сборник эссе Планета людей.

* * *

Машина ползла почти неслышно. Вечно грохочущий мотор практически замолк, поглощённый скорбным трауром, и продолжал работать «на автомате», по инерции. Каждая кочка, каждый бугорок на дороге, пройдённой сотни раз туда и обратно, отзывались в амортизаторах напряжённым дрожанием, настоящими судорогами, словно колесам эта земля казалась не родной; они отторгали её, не признавали, как королева-мать незаконнорожденного младенца. Переключение передачи отдавалось глухим выхлопом, ещё немного — и начав капризничать, машина перестанет ехать вовсе. Сзади оставалась свежая, ещё сырая земля, наскоро утрамбованная ботинками. Узкое место между корнями, среди выгоревших сухих трав. Ни таблички, ни камня, ни обломка дерева — только запах глины, холода и умирающей листвы, которая должна была цвести всё следующее лето. О нём знали только двое. Впоследствии — узнаёт ещё один. Если бы Минхо был младше, он бы обязательно нарисовал карту и отметил жирным крестом точку — своё похороненное на глубине шести футов сокровище. Но детская непосредственность покинула его раньше, чем последние молочные зубы. Теперь ему оставалось лишь вцепиться в руль и научиться дышать за двоих, чтобы не позволить своим легким схлопнуться, как усталому мотору под капотом. Колени саднили от долгого стояния на земле, лоб ещё помнил холод чужого, остывающего тела. Разум позволил рукам разжаться только спустя десятки минут, и то — исключительно физически. Морально — никогда. Запах в салоне изменился. Неуловимо, но ощутимо для чуткого обоняния Минхо. Сэм сидел сзади. Безостановочно покусывал подушечку большого пальца, наровясь пробиться до кости, смотрел мимо пейзажов за окном, и, сгорбившись, желал сжаться до размеров молекулы. Его всё ещё мутило. Но совсем не от едкого запаха бензина, впитавшегося в кожаные кресла.       — Минхо, я… — рваный выдох добавил в его слова вынужденную паузу. — Мне так жаль. Если бы не я, то…       — Молчи. — резко оборвал старший. — Не хочу обсуждать это. Поговорим потом. Голос его — мёртвая тень чего-то, что раньше было теплом. Ни осуждения, ни утешения. Просто пустота, в которой не осталось места даже боли. Сэм не спорит. Лишь стискивает губы, будто хочет поглотить себя изнутри. Прожевать и съесть заживо собственный язык. За окнами сменяются силуэты: деревья, вспышки света, провалы темноты. Минхо смотрит в них — как в туннель, в конец которого он боится ехать. Даже в самые глубокие и туманные ночи он знал куда идти, повинуясь внутреннему ориентиру. Излучаемому другим спокойствию, которое обрамляло его плечи и заставляло их светиться тонкими контурами. Но сейчас его внутренний компас разбился, стрелка спешно вращалась без направления. Минхо был потерян, настолько, что даже не заметил бы ненарочной страшной аварии, став её виновником.       — Я должен был прикрыть его… — вырывается из Хвана. Словно он не слышал запрета. Или не мог вынести звенящей, отстукивающей молоточком по вискам, тишины в своей голове.       — Он сам знал, куда шёл. Мы все знали, — ровно, почти беззвучно ответил Минхо. — И это… ничего не меняет. Молчание. Оно становилось тяжелее каждого слова. Тяжелее дюжины покойников, усиленно толкающих машину снаружи.       — Ты же ненавидишь меня, — глухо произносит Сэм, почти не двигая губами. Минхо медленно повернул голову. В зеркале — его глаза. Пустые. Влажные. Сломанные. Их можно было назвать живыми лишь потому, что они двигались.       — Нет, — сказал он. — Я просто не знаю, как теперь с этим жить. Сэм кивает. Втягивает воздух, как утопленник. И замолкает до самого дома.

* * *

Они въехали в деревню тихо, без света фар, стараясь не тревожить покой тех, кто уже не вернётся. Если напрячь обоняние, то можно почувствовать ядовитый запах и как свинец оседает в лёгких. Деревня спала, но не мягким, укутанным предрассветной негой сном, а замерзшим в моменте кошмаром, от которого невозможно проснуться. Ночь дышала прохладой, мокрой пылью и дровами. Из некоторых труб валил дым — кто-то отчаянно пытался согреться или не сойти с ума. И вроде, всё было таким же, как всегда. Всё — кроме них. Машина дёрнулась и окончательно заглохла, не доехав несколько жалких дюймов. Минхо выругался одними губами. Его кеды прочавкали в вязкой грязи. Он открыл капот, снял куртку, закатал рукава и сразу почувствовал, как сырой воздух вцепился в руки, в горло, в зубы.       — Ключ, — Минхо сосредоточенно разглядывал механизм под капотом, будто видел его впервые. Его пальцы, немного дрожащие от холода или усталости, двигались быстро, ловко, но в глазах уже тлело раздражение. Он знал: разберётся с этой чёртовой головоломкой во что бы то ни стало, даже если придётся потратить на неё половину дня. Но справился бы вдвое быстрее, если бы кто-то не выводил его из себя. Сынмин стоял в полуметре, небрежно прислонившись к двери, и листал какой-то потрёпанный медицинский справочник с чужими подписями. Латинские термины слетали с его губ, как заклинания: suturas absorbibles, ligatura, fascia profunda…       — Сынмин, ключ, — повторил Минхо, не поднимая головы и протягивая ладонь в требовательном жесте. Сынмин не ответил. Просто перелистнул страницу и спокойно продолжил бормотать, игнорируя чужое нетерпение с той ленивой наглостью, которая просачивалась сквозь его поры даже во сне. Минхо озлобленно цокнул языком и хотел уже выругаться — как всегда, колко, зло, чтобы сорваться и выплеснуть накопившееся за секунду. Но остановился. Его взгляд метнулся в сторону — и застыл. Сынмин стоял под серым небом, в тонкой куртке, с небрежно зачёсанными назад волосами; с тем самым выражением лица, в котором на первое, вместо супа, подавалось вылизанное равнодушие, а на десерт — до которого не каждый мог добраться — бесконечная, выматывающая забота. Глаза его, как всегда, были внимательны к каждому слову, даже если он делал вид, что не слушает. Даже если делал вид, что не чувствует. Минхо замер, как тогда, в первый раз на операционном столе, когда понял, что вляпался не только в проваленную миссию, но и во врача, который упорно заставлял его сердце забиться. На губах Сынмина появилась едва заметная, насмешливая улыбка. Он не поднял взгляда, просто, не спеша, протянул руку и вложил в его ладонь нагретый гаечный ключ.       — Хён! Голос ворвался в оцепенение и рваным выстрелом разрезал раздумия Минхо, в которых удалось отпустить боль на несколько секунд. Но наваждение никогда не было выходом. Оно всасывало похлеще любого болота и выбраться из него, даже с чьей-то помощью, казалось невозможным. Джисон бежал к ним от самого дома, шагов пятнадцать, если не больше. Ещё не знал. Ещё улыбался — той самой улыбкой, которая всегда заставляла чувствовать Минхо неподдельную теплоту. Они были похожи. Подмечает он в которой раз. Но больше это сравнение не вызывает приятный трепет. Трость полетела в огромную, грязную лужу. Подпрыгнула, обрызгав землю и подвёрнутые края джинсов, и осталась лежать. Джисон налетел на Минхо с безрассудными объятиями и лёгким смехом. Тот поймал его вяло, как в тумане. Обнял за худые плечи с неестественной осторожностью, совершенно не зная, как держать живого, храня внутри послание от самой смерти. А Джисон был умным мальчиком. Он не бросился к машине, чтобы прилипнуть к окнам с нелепой надеждой. Только кинул короткий взгляд на съёжившегося Сэма в салоне и потеряно огляделся. Будто искал кого-то. Вопрос, который был готов сорваться с губ, так и остался в тишине, замерз от холода раннего утра, застрял в горле. Его взгляд снова вернулся к Минхо — и задержался. Он увидел кровь. Засохшую, тёмную, на его пальцах и запястьях, землю в трещинах ногтей. Воздух внезапно стал плотным. Настолько, что его невозможно было вдохнуть. Оставалось лишь рвано размыкать губы, хватая ими пустоту. Понимает. Но не хочет принимать. Джисон отступил на шаг, не замечая боли от хромоты. Грудь судорожно вздымалась, но он не плакал. Просто смотрел — в упор, не отводя глаз, как приговорённый. Заполняемый обидой и тоской, которая ещё долгое время не сможет найти выход.       — Вы же обещали… — пробормотал он, в неверии качая головой. Минхо сжал челюсть. Чужой шёпот резанул по перепонкам.       — Мне жаль. И всё же Джисон шагнул обратно. Уткнулся лбом в его грудь, начиная бессловесно дрожать. Минхо обнял его крепче. Не с целью утешить — это не поможет склеить то, что надломилось внутри. Он просто держал. Как держат разбитую чашу, чтобы не рассыпать осколки по всему полу. Когда Джисон поднял голову, его здоровый глаз походил на выжженное солнцем поле, в этой неприятной сухости больше не было детства. Осталась только повязка с рыбками по соседству, из-под которой просочилась одинокая слеза. Он молча протянул Минхо мяч — старый, стёртый, с надрезом на боку и вмятинами от ногтей. Минхо вошёл в дом, не разуваясь, оставляя за собой тонкий след пыли. Шнурки болтались, как и всегда: он терпеть не мог возиться с ними. Подъём на второй этаж встретил привычным скрипом половиц. В самодельном аквариуме плавали Черри и Берри. Рука машинально потянулась, высыпала корм. Минхо стоял, наблюдая, как этот пепел оседал на дно, а плавники мягко рассекали воду, толкая друг друга. Он подошёл к мойке, вымыл руки, следя за тем, как красные струйки ползут в слив, плеснул в лицо холодной водой, но не почувствовал ни бодрости, ни облегчения. Протёр запотевшее зеркало рукавом. Отражение — чужое, будто за стеклом стоял не он. Сынмин когда-то сказал, что у него глаза хищные, как у рыси. Но сейчас Минхо не мог ни согласиться, ни опровергнуть это утверждение, потому что не различал никаких силуэтов в бесконечной пустоте.       — Фу, это что кишки? — эхом всплыло из памяти, скользнув по коже. Взгляд заворожённо прошёлся по телу на кушетке.       — Да, и если не заткнёшься, я обмотаю их вокруг твоей шеи, — отозвался голос, которого больше нет. Резкий, живой, упрямый. Минхо усмехнулся, кожа на щеке чуть дрогнула. Осколки разбитого зеркала осыпались в раковину, врезаясь в ладонь. Он почти не почувствовал боли — только лёгкий хруст. На тумбе валялись хирургические инструменты. Пара лежала не по линейке. Минхо разложил их аккуратно, выпрямляя, как будто от этого вернётся порядок в мир. Но Минхо ненавидел порядок. Поэтому ненамеренно пачкает всё вокруг кровью. Под руками, как назло, не оказалось ничего, чем можно было обработать рану. Минхо нравилось лёгкое жжение, оно отвлекало, но он должен был жить. Даже если перспектива нелепо умереть от заражения крови вызывала на его губах ухмылку. Тело, пропитанное усталостью, обессиленно рухнуло на койку. По госпиталю разносились тихие разговоры, смешиваясь с равномерным гулом аппаратов и приглушёнными шагами по коридорам. Кто-то с хитрой улыбкой упрашивал медсестёр понапридумывать им новых болячек, ведь заигрывать с молодыми девочками и трёхразово питаться прельщало больше, чем выходить на очередное опасное задание; кто-то, бледный и измождённый, отходил после сложной операции, а кто-то, как и Минхо, уже не мог сидеть на месте, считая дни до момента, когда его отпустят на «свободу». Пусть она и была лишь условной. Запах лекарств, резкий и навязчивый, уже давно приелся. Чем больше Минхо пихал их в себя, тем слабее становился. Он полагал, что всё должно было работать наоборот, но на лечение не жаловался. Слепо верил в профессионализм врачей. Или в то, что верхушки точно не позволят избавиться от него — его навыки были слишком ценны. Он лежал на краю койки, кожа ещё пылала от антисептика после очередной перевязки. Лишь случайно подслушав разговор в коридоре, Минхо понял, что чудом выжил благодаря молодому хирургу — одному из самых почётных и одарённых специалистов в этом месте. Ли даже слышал, что сам господин Со доверяет своё лечение исключительно ему. И эту принципиальную позицию можно было понять, а то и разделить. Шторка перед его кроватью резко отодвинулась и почти сразу же задвинулась обратно, вновь отделяя его от остальной палаты. Ухмылка тронула губы Минхо, когда перед его взором появился распахнутый белый халат, на котором вместо бейджика красными никтами было вышито имя «Скай» и мелкие инициалы снизу — К. С. Врач, о котором он только что думал. Как и всю последнюю неделю.       — Как вы себя чувствуете, Лино? — заученно спросил он, ловко орудуя стерильными салфетками. Проверил капельницу, позволяя бровям съехать к переносице, и что-то записал в тетрадь. В этом не было смысла — Минхо уже осматривали сегодня. И тогда Минхо подумал, что если смотреть на этого парня вечно, то он никогда не будет болеть. Не дождавшись ответа, Скай сел на краешек койки и, откинув одеяло, приподнял чужую рубаху, внимательно оглядывая послеоперационные швы. Его тонкие, слегка прохладные пальцы проехались по втянувшемуся животу. Он дышал слишком близко. И в голове Минхо что-то щёлкнуло.Треснуло, как и его кость в недавней перестрелке. Он резко приподнялся лишь для того, чтобы глупо и неловко накрыть чужие губы своей ладонью. И поцеловать. Неуверенно. С опаской. Зная, что не положено. Зная, что не имеет право. Но они сильно сблизились за последнее время, настолько, что Минхо успел взрастить в себе это желание и позволить ему, такому глупому и сранному, взять вверх.       — От тебя табаком воняет, пепельница, — выдохнул в его пальцы Скай. Минхо впервые понял, что остался жив не зря, когда увидел легкий румянец на чужих щеках.       — Постарайтесь больше не ломать себя, — усмехнулся врач, его глаза блеснули сдержанной теплотой, и он медленно отстранился. — Я не хочу снова собирать Вас по частям, — он встал и поправил халат. И если бы было нужно обязательно бы собрал не один раз.       — Вы зануда, Скай, — нежно пробормотал Минхо вслед уходящему парню. Сейчас он метался взглядом по дому. И в каждом предмете, в каждом треске, каждом пятне видел его. Ждал, как тот выглянет из ванной с полотенцем на голове, как назовёт его дурацким прозвищем, сладость которого Минхо бы смаковал каждую секунду, будь у него возможность, как будет читать справочники вслух, загибая уголки страниц — несмотря на ворчание. Но никто не вышел. Никто не заговорил. Прошлое — растворялось. Будущее — не наступало. В перебинтованной руке была зажата бутылка с пивом. Глоток. Второй. Горло жгло мелкими язвами. Он осел на полу спальни, прислонившись к стене. Из магнитофона заиграла музыка. Джисон? Сэм? Или он включился сам? Или это всё было в голове Минхо? «Музыка на-а-а-с связала, тайною на-а-а-шей стала…» Он вспомнил: Сынмин пьяный, всхлипывает под эту песню, на этой кровати. Минхо обнимает его за талию — лёгкого, как пустые баночки из-под таблеток, в которых они хранили шурупы — и ведёт в танец. Уткнувшись носом в шею, от которой тянуло легким парфюмом, шепчет:       — Прекрати реветь. Звучишь хуже, чем радио на кухне. «Нас не разлучат, не-е-е-т...» Они смеялись. Тогда. Их было трое. Джисон прыгал рядом, держа мороженое и не вникая в глубину. Сынмин хотел показать ему море. Парки, карусели, воздушных змеев. Минхо кивал: «Как только найдём время». Они не нашли. Новый глоток, обжигающий саднящее горло сильнее, чем прошлые. Он впивался зубами в кулак и вспоминал, как воровал кусочки со сковороды ещё не готового ужина. Как заваленный одеялами, отказывался вставать на рыбалку, а Сынмин, заливаясь громким смехом, стягивал его за ноги. Как усаживался на его бёдра, ведомый возбуждением и расширенными от алкоголя сосудами, как удерживал в кровати перед трудными днями.       — Я люблю тебя, — шептал он, загораясь ушами и покрываясь мелким табуном мурашек. Сынмин улыбался и медленно целовал его, забираясь пальцами под одежду. Минхо цеплялся за него, как за своё спасение. Не хотел отпускать. Теперь было некого удерживать. И всплыло их последнее утро. За день до того, как сердце Сынмина стало самым тихим звуком в доме. Джисон спал, свернувшись калачиком, почти исчезнув в постели, как в утробе, восстанавливая силы после тяжёлого ранения. Шёпот ложился на кожу, как морось, а поцелуи — короткие, бережные, — оставались на щеках, будто зарубки на старых брёвнах, отложенных для костра. Будто каждый был «на память». Минхо лежал головой на коленях Сынмина. Его волосы рассыпались по ткани джинсов, а пальцы лениво перебирали чужую, нависшую чёлку. Игрался, как кот с клубком ниток.       — Не злись так сильно, — прошептал Сынмин, тыкая пальцем в чужой лоб.       — Я не злюсь, — отозвался Минхо, но голос его дрогнул. Он нахмурился пуще прежнего и демонстративно перевернулся набок, сложив руки крестом на груди. Сынмин тихо прыснул.       — Нервничаешь, — указал он, пробегая пальцам по ходящим ходуном желвакам. — И злишься на свои неоправданные ожидания.       — У тебя рентгеновское зрение проснулось от справочников? — едкое замечание не вызывает злости или обиды. Сынмин никогда не злился на усталость. Никогда не злился на него. — Ты правда думаешь, что я верил, что Чан изменился?       — Нет. Ты просто хотел, чтобы стало как раньше. Пусть даже грязно — но знакомо. Минхо закрыл глаза.       — Тогда и правда было проще, — прошептал он, потираясь щекой о чужое колено.       — Сила в количестве. Никто не выживает один.       — Он предал меня.       — А ты простил его, — пальцы Сынмина продолжали рисовать фигуры на его лице. Медленно. — Разве это не делает тебя благородным? Минхо вскинулся, отодвинулся чуть резко, втянул воздух, будто закашлялся чувствами.       — Нахуй благородство, — выдохнул он громче. Настолько, что Джисон вздрогнул. Проснулся, потёр здоровый глаз и хрипло пробормотал:       — Пить хочу. Он не справился. Он подвел всех. Себя, Сынмина и Джисона. Бутылка выскользнула из пальцев и покатилась по полу, разливаясь золотом. Минхо заснул на полу среди воспоминаний. Но в одиночестве.

* * *

Каждый шаг отдавался в теле глухой болью. Земля под ногами казалась шаткой, как после землетрясения: те же улицы, те же дома — но всё криво, смещено, будто реальность чуть-чуть соскользнула в сторону и теперь никак не встанет на место. Никто не был в силах восстановить разруху за несколько дней. Минхо же не мог восстановить и себя. Запах. Всё время был запах. Гарь, пыль, кровь, перегретый металл, детское мыло, кислое молоко из разбитой бутылки. Он врезался в нос, оседал на языке, вызывал рвотные позывы. Как и всё, что Минхо видел вокруг. Вещи — обрывки жизни. Кукла без руки, валявшаяся рядом с оторванной дверью. Открытая школьная тетрадь, заляпанная чем-то коричневым, застывшая на полуслове. Кроссовок. Перевернутая чашка. Кровь на простыне. Люди, которые спали — и не проснулись. Люди, которые бежали — и не успели. Весна кончилась. Для многих — навсегда. Он остановился у поваленной вишни, рядом с которой раньше всегда играл брат и сестра из соседнего дома. Она сплетала его косички со своими, он подшучивал над ней, но всегда позволял заплетать до конца. Но их волосы больше не будут похожи на красивую радугу. Ведь выжил только один. Малышка Рю больше не перебинтует своей кукле сломанную ногу, не будет играть в доктора, усаживая плюшевых пациентов в очередь. Мингю не станет учителем и не проведёт свою первую, волнующую лекцию. Тэу не соберёт камушки, не разложит их по цветам, не покажет Минхо новенький, найденный у озера. Билет с прошлого лета, с поездки в город, теперь размокает в луже, стираясь и исчезая. «Ты же всегда нас спасёшь, да? Даже если волки придут?» И Минхо больше некому сказать, что волки оказались сильнее его. Только себе. Только воздуху, в котором ещё оставались отголоски голосов. Словно тени — если прислушаться, можно было услышать шаги, смех, стук мячика, скрип велосипеда, шуршание травы и треск костра. И всхлипы. Тонкие, едва слышные, как будто сама тишина стонала. Минхо замер. Потом шагнул ближе к обломкам. Присел и начал думать, что действительно сошёл с ума. Но потом увидел: лёгкое движение под покосившейся балкой, под одеялом мусора и щепок. Он откинул кусок доски — и дрогнул. Девочка. Малышка, едва ли трёх лет. В рваном платье с зайчиком на груди. Лицо испачкано пеплом, губы потрескались, ресницы слиплись от слёз. Она не плакала. Уже нет. Просто дрожала и всхлипывала, испуганно смотря на незнакомца, который не был похож ни на папу, ни на маму. Минхо потянулся к ней, как к хрупкому, израненному чуду. Аккуратно поднял на руки.       — Тише, милая, — шетал и гладил по спине. — Всё хорошо… Всё уже хорошо… Она доверчиво прильнула к его груди, и он обнял её, словно весь этот изломанный, умирающий мир можно было склеить её крошечным, дрожащим телом. Словно она — доказательство, что не всё ещё потеряно. Или, наоборот, — последнее, что уцелело. Минхо никогда не был верующим, но сейчас ему хотелось поставить свечу, ему хотелось возвести голову к небу и взмолиться, попросить Всевышнего о милости, о том, чтобы все происходящее оказалось дурным сном. Но Минхо никогда не был верующим. И Бога в его жизни никогда не было. Он убеждался в этом из раза в раз. Минхо не справился. И теперь некого винить. Даже Бога.

* * *

Неделя за неделей, день за днём проходил, как в тумане. Они встретились с Феликсом совершенно случайно. Когда подчищали с Сэмом лес. Минхо не думал, что тот так сильно возмужает. Что сохранит в себе свет, ведь у Минхо не получилось. Ни у кого из них, кроме Ёнбока. Искупить кровь на его руках, не смог бы весь лик святых, но он находил новые дома отчаявшимся семьям, дарил им безопасность с огромным риском для себя самого. Рядом с Феликсом — рыжеволосый парнишка с винтовкой на плече. Минхо знал его. Не мог перепутать это хищный взгляд с кем-либо ещё, когда они перекинулись кивками. И даже он стоял здесь, молча помогал, несмотря на животные поступки в прошлом. Когда Минхо передавал в их руки малышку, ему казалось, что рукавов его рубашки коснулся ангельский свет. Возможно, Бог был не так далеко? Возможно, он был. Машина катит по пустой дороге. Сэм дремлет на пассажирском, справа, подперев висок кулаком. Минхо ведёт молча, взгляд упрямо вбит в асфальт, но тот размывается под весом растерянности и воспоминаний.       — Мы выросли вместе. — вдруг говорит он. — Были обычными деревенскими пацанами. Делали из палок оружие, пуляли друг в друга камни. Сэм чуть приоткрывает глаза, не перебивает. Солнце над рисовыми полями. Два мальчишки в потрёпанных шортах бегут по пыльной дороге, один — с палкой, как с мечом, другой — с рогаткой.       — Попал! — кричит Чан, целясь Минхо в плечо. — Умер, сдавайся!       — Нихрена! Это просто царапина, — отмахивается тот, кидаясь в ответ пыльным комом. Чуть запоздав прибегает ещё один, чуть младше. Он сбивает Чана с ног и громко смеётся, заражая этим смехом остальных. Минхо победно вскидывает руки, обвив их на талии Феликса. Чан отряхивается от земли и ругается себе под нос, негромко, ведь вскоре на его губах начинает сиять улыбка. Время — как киноплёнка: быстрое взросление. Вместе в деревенской школе, на рыбалке, в драках с местными. Горой друг за друга. И вместе — когда впервые взяли в руки настоящее оружие. Не игрушечное. Не деревянное. Минхо курит, сидя на крыше старого склада, огни внизу размываются от режущего глаза дыма.       — Это временно, — говорит Чан, подавая ему зажигалку. — Мы поднимемся. Будем своими. Никаких низов. Никаких рабских поручений. Они получают кодовые имена. Чан — Кристофер. Минхо — Лино. И Феликс, младший брат Чана, становится Ёнбоком. Задания. Кровь. Бессонные ночи. Тихий смех в коридорах между выстрелами. Клятвы. К их группировке присоединяется ещё один — безжалостный мальчишка по имени Чонин, готовый вскрывать плоть зубами. В нём постоянно сидит неведомое зверство. И притихает только с одним человеком — Феликсом. Первоклассный врач, приставленный к мафии, вскоре западает в душу Минхо. Впоследствие — ко всем остальным.       — Ты — мой человек, понял? — Чан хлопает Минхо по плечу. — Если сдохнем — то вместе.       — Если сдохнем, то потому, что ты опять забыл, куда положил патроны, — фыркает тот. А потом всё летит к чёрту. Крыша. Дождь. Сирена. Громкие шаги. Сговор. Минхо поворачивается — и Чан уже убегает. Оставив их. Его. Оставив Феликса, связанного и избитого.       — Он сдал нас. Ради своей шкуры. Ради шанса остаться «чистым», — говорит Минхо. Его пальцы мнут руль, костяшки белеют. В голове Сэма проносится чужой голос: «Давай просто сбежим. Только ты и я. Пока есть шанс». Мурашки пробегают по коже, под языком оседает едкая горечь. Он обнимает свои предплечья и отворачивается к окну.       — А ты? — осторожно слетает с губ.       — Я… — Минхо сжимает челюсти. — Я сдал место сделки. Тайник Криса, и его имя. Выбора не было. Но даже так, он выставил нас виноватыми. Молчание.       — Крис, скажи им! Чего ты ждёшь? — хрипит Ли после очередного удара в живот. У стоящего возле двери Сынмина замирает сердце. Он держит руки за спиной, ломает пальцы, готовый ринуться вперёд в любой момент, не дожидаясь отмашки. Если они перегнут, во что бы то ни стало вытащит Минхо и Феликса с того света ещё раз. Младший Бан на коленях, в крови. Челюсть выбита. Он плачет и всё ещё верит. Минхо смотрит на Криса. Тот молчит. Безразлично. Холодно.       — Я не имею к этому никакого отношения. Ёнбок судорожно вздыхает, получая удар в глаз и чувствуя, как вокруг становится темно.       — Трус! Предатель! — Минхо кричит, но Чан уже уходит. Его тень исчезает в проёме двери.       — Он вышел сухим из воды, — тихо говорит он, возвращаясь в настоящее. — Не пощадил никого. Ни меня, ни брата.       — Думаешь… он жалел?       — Думаешь, нам было до этого дело, когда нас топили и заставляли захлёбываться собственной кровью? Молчание. Только шуршание шин по гравию.       — С Феликсом он так и не увиделся, а со мной — через пару лет. Пришёл с глазами побитой собаки. Извинялся. Тянул за руку. Всё, как всегда. А я…       — Простил? — шепчет Сэм. Минхо кивает. Едва заметно.       — И вот чем это закончилось. Они долго едут в тишине.       — Значит… Всё-таки это была ревность? Минхо вдарил по тормозам, пропуская перебегающую дорогу собаку. Сэм чуть не влетает носом в бардачок и тихо шипит.       — Ты можешь выбрать его, ёжик, но последствия могут быть слишком плачевными, — сменил тему Ли.       — Я люблю его. Минхо бросил на него короткий взгляд и кивнул. Больше ничего не говорил, получив неоспоримый аргумент. Он знал, насколько сильным может быть это чувство. Таким же, как наваждение. Таким же, как болото.       — Но это больше не имеет смысла… — Сэм откидывается в кресле. — Не думаю, что мы когда-либо увидимся. Минхо таинственно молчит и вдаряет по газам.

* * *

Они остановиоись у придорожной заправки — перекусить, размять ноги, выпить дешёвого, горького кофе, чтобы найти силы продолжить путь. Минхо вышел из машины первым, сделал заказ и сел у стены, в тени, надеясь не закипятиться. Асфальт под подошвами дышал жаром, воздух дрожал, будто сама реальность начала плавиться под палящим солнцем. Контуры зданий размывались, теряли чёткость, растворяясь в этом адском мареве. Сэм, окончательно проснувшись, выбрался из машины следом. Потянулся, зевнул — и вдруг застыл. Его взгляд наткнулся на знакомый, родной силуэт. Слишком реальный, чтобы быть миражом.       — …Чан… — вырвалось у него. Голос осел где-то на дне горла. Он сделал шаг — другой — а затем бросился вперёд, будто боялся, что видение исчезнет, если он не успеет его схватить. Руки сомкнулись на чужом теле — судорожно, обречённо. Он не видел его месяц. На заострившимся лице появились новые шрамы и дрожащая улыбка.       — Боже... Я так рад, что вы все в порядке, — пробормотал Крис, поглаживая большими пальцами чужие щеки. Минхо наблюдал за ними с легким прищуром. В его взгляде не было ни зависти, ни ревности — только странное, глухое изумление: неужели Крис способен так любить? Значит, дело было не в нём. Не в Минхо. Просто он не был тем, кого хотелось обнять так же. Просто он был не тем.       — А… Где Сынмин? — Крис наконец отстранился, всё ещё удерживая Сэма за плечи, и его голос стал осторожным. Он увидел Минхо. И в этот момент всё сдвинулось. Тот сидел у стены — молча, почти безучастно. В его пальцах сжимался мячик-антистресс — серый, мягкий, знакомый до боли. Мячик Сынмина. Подбросил, поймал. Снова бросил. Снова поймал. Ритмично, как метроном. И снова. И снова. И снова. Сэм опустил глаза. Крис всё понял.              — Черт… — прошептал он и тут же приблизился к Минхо, заключая его в объятия. Тот даже не шелохнулся. Только медитативно продолжал играть мячиком, желая как можно скорее скинуть с себя груз чужого тела.       — Он был прав, — сказал он почти спокойно. На его лице даже можно было разглядеть лёгкую улыбку. — Помогает концентрироваться, — он указал на мячик. Улыбнулся шире. Почти по-доброму. Почти как прежде. А потом резко поднялся на ноги — и без лишних слов врезал Крису по челюсти. Прямо, точно, без размаха, без злобы. Словно удар был выверен ещё давно и ждал своего часа, как остывший обед в микроволновке. Крис отшатнулся, выругался сквозь зубы и сплюнул кровь, но отвечать не стал. Знал, что заслужено. Минхо стоял, кулак опущен, плечи напряжены.       — Это нихера не равноценно, — выдохнул он, прикусив нижнюю губу. — Но мне хотя бы стало легче.

* * *

Дом Минхо теперь звучал иначе. И именно это вселяло неподдельный ужас. Не так давно половицы поскрипывали в такт тихим шагам, поломанный чайник булькал на плите, Сынмин что-то бормотал себе под нос, забывая, что Минхо рядом. Всё это было живым, тёплым, привычным. А теперь — будто стены натянули чёрную ткань, и в этой вязкой тишине каждый звук тонул, как в воде. Минхо сидел на полу, в углу гостиной, прислонившись спиной к стене. Держал в руках старую цифровую камеру. Щёлкал кнопку снова и снова, пролистывая снимки: Сынмин на кухне, Сынмин в саду, Сынмин, уснувший на диване, прижав к себе раскрытую книгу. Сынмин, Сынмин, Сынмин, Сынмин. Их последняя общая фотография на фоне рассветного неба. Пальцы машинально нажимали кнопку, а глаза всматривались в зернистые пиксели, выискивая что-то, чего не разглядели при жизни. Спальня по-соседству погружена в полумрак. Сквозь плотные шторы едва просачивался тёплый оранжевый свет уличного фонаря, оставляя на стенах неясные тени. Сэм осторожно касался лица рядом — очерчивал пальцами скулы, подбородок, линию бровей. Его движения были замедленными, сосредоточенными, будто он удостоверялся: здесь, настоящий, не мираж, не отголосок воспоминаний.       — Мне нужно было разобраться с ними. Одному, — прошептал Крис. — Я знал, что ты не согласишься бросить остальных. Поэтому… соврал. Чтобы спокойно уйти.       — Я боялся, что больше никогда не увижу тебя, — отозвался Сэм, срываясь на рваный выдох.       — Но я здесь. — почти нежно ответил Крис.       — Но ты здесь. — эхом повторил Сэм. И стянул с него вязаную шапку, зарывшись пальцами в тёплые кудри. Они пахли чужим шампунем, немного мятой и яблоком. Слишком мирно для того ада, в который они все свалились.       — Феликс помог увести остальных, — тихо добавил Бан.       — Я знаю. Он все ещё в мафии?       — Да. Но его сердце — нет. И никогда не было.              — Если они узнают…       — Он всё понимает. Но продолжает помогать. С остальным я разобрался сам.       — Как ты договорился с Со? На долю секунды повисло молчание. Крис едва заметно улыбнулся и провёл ладонью по чужому затылку. Волосы отросли настолько, что их можно было пропустить сквозь пальцы.       — Это неважно. Сэм не знал, сколько у них осталось времени. Не знал, чего стоило Крису остаться здесь хотя бы на день и ночь. И не спрашивал. Ему было достаточно того, что он рядом с ним. Сейчас.       — Сэмми. Шёпот ласкает ухо. Несколько слезинок скатываются по щекам, пока лоб обрамляют теплые поцелуи, а пальцы крутят кольцо. В коридоре слышатся шаги. Грузные, хромые. Джисон вошёл в дом. Его пальцы пробежались по контурам шкафа, словно неведомая сила вела его в конкретную точку. Не спросил, не позвал — просто сразу пошёл туда, где сидел Минхо. Опустился рядом, скрестив ноги, и несколько секунд молча смотрел на экран камеры, пытаясь понять, что Минхо ищет в этих кадрах. Что потерял. Потом просто опустил голову ему на плечо. Минхо не двинулся. Только нажал кнопку ещё раз. Сынмин у окна. Сынмин с кружкой. Сынмин, хмурящий брови, пересчитывая деньги.       — Я скучаю, — прошептал Джисон. И вдруг заплакал. Он сорвал повязку с глаза и сполз вниз, уктнувшись лбом в колени Минхо. Плечи подрагивали. Горячие слёзы пропитывали ткань брюк, оставляя неровные пятна. Минхо медленно положил ладонь на затылок мальчишки. Начал поглаживать. Осторожно, почти благоговейно. Так, как Сынмин гладил его, когда всё рушилось. И его пальцы дрожали тоже. Он опустил голову, уткнувшись носом в макушку Джисона. И позволил себе — совсем чуть-чуть — отпустить. Слёзы текли без звука. Они оба плакали. Каждый — за своё. Но оба — за одного. За того, кого больше не было в этом доме. И оттого он стал таким тихим. Таким пугающе пустым.

* * *

Ветер метался по перрону, словно невидимый зверь, рвущийся из клетки. Он свистел между рельсами, хлестал по щекам плутавших прохожих, цеплялся за подолы и воротники, срывал со стен выцветшие обрывки объявлений, уносил их в небытие, туда, где их никто уже не прочтёт. Из динамиков доносился глухой, металлический голос — поезд задерживался на двадцать минут. Минхо стоял чуть поодаль, в руках — стеклянная банка. Вода в ней помутнела от времени и дороги. Рыбки плавали утомлённо, их движения были заторможенными, вялыми от перемещений и тесноты. Крис, заметив банку, остановился, будто что-то врезалось ему в грудь. Может быть, ветер.       — Я… Я совсем о них забыл, — прошептал он сдавленно. — Думал, они погибли.       — Почти, — отозвался Минхо. — Но они оказались живучими, как и их хозяин. Он протянул банку без лишних слов. Без жеста великодушия — просто отдавал то, что не принадлежало ему. Крис взял её осторожно. Их пальцы лишь слегка коснулись друг друга, но этого оказалось достаточно, чтобы воздух между ними задрожал. Молния не ударила — но точно повисла в небе.       — Нам больше не стоит видеться, — коротко сказал Минхо. Он приобнял Криса формально. Обыкновенная вежливость. Похлопал по спине, словно отталкивая, не давая зацепиться за этот жест. — Я не держу обиды, но видеть тебя не хочу. Берегите себя.        Крис кивнул, не пытаясь спорить. Сила утраты не была его лучшей подругой, но в груди что-то неприятно кольнуло. Будь он уверен, что за рёбрами у него действительно бьётся сердце то, вероятно, списал бы на него.       — В любом случае... я на связи, — пробормотал он с тихой попыткой лёгкости. — Чем теперь займёшься? Минхо пожал плечами, с кривоватой, уставшей усмешкой:       — Буду колесить по миру, как раньше. Думаю, в одиночку будет больше времени поразмышлять о прекрасном. Он перевёл взгляд на Сэма. Тот, опустив голову, рассматривал плитку под ногами. Бессмысленно. Пытаясь спрятаться в неровных, раздробленных очертаниях.       — Ёжик, иди сюда. Чужой голос, хоть и тёплый, звучал, как не подлежащий обсуждению приказ. Сэм поднял голову и медленно подошёл навстречу раскинутым рукам, но застыл в паре метров. Минхо недовольно фыркнул, и обхватив запястье, притянул к себе. Крепко и бережно обнял, незаметно касаясь губами виска.       — Я не виню тебя, — произнёс он, оглаживая тонкие плечи. — Просто так сложилось. Его дурацкая привычка спасать чужие жизни... — он горько усмехнулся и продолжил, глядя в глаза. — Если я начну искать виноватых, придётся начать с себя. А я уже достаточно надумал. Губы Сэма дрогнули. Он судорожно вдохнул, словно хотел что-то сказать, но с губ слетело лишь тихое «прости», прежде чем щека непозволительно трепетно скользнула по чужому плечу, а руки сомкнулись за спиной. Сохранить ощущение Минхо в своих руках — запах, тепло, — хотелось больше, чем когда-либо, и Сэм знал, что так не должно быть. Прошедший месяц сблизил их, не спрашивая разрешения. Сильнее, чем было положено обоим. Минхо знал, как искусно убивать и прятать трупы, стирая следы. А живя бок о бок с хирургом, напротив своей природе научился зашивать раны. Не лечить и ставить на ноги за считанные дни, но приводить в чувство. И видя жалкие попытки Сэма разобраться со своей незаживающей раной, ведомый остатками сострадания, не мог остаться в стороне.       — Я не Сынмин, поэтому... — хмуря брови, говорил он перед тем, как разрезать бинты.       — Всяко лучше, чем Крис, — стискивая зубы от неаккуратных движений, отзывался Сэм. Он не доверял Минхо полностью — но иногда безысходность брала вверх над доверием. И боль нуждалась в чьих-то руках. Эта же западня не давала Минхо спать уже которые сутки. Звуки с первого этажа заставляли Сэма ворочаться на протяжение нескольких часов. Или, может, пустая сторона кровати мешала сомкнуть глаз. Его босые ступни отсчитали каждую ступеньку, прежде чем оказаться внизу. Электричества в доме не было, но он успел выучить каждый закоулок здесь, чтобы не споткнуться о коробку мусора рядом с входной дверью или выбившуюся из пола доску с гвоздями. На диване, пуская слюни в подушку, спал Джисон. Сэм тихонько поправил сползшее одеяло. Электричества в доме не было, но тусклая свеча из спальни ярко плавилась от подначиваний студёного ветра. Огненные мазки оставались на стенах, собираясь в бесформенные картины. С проёма двери свисала паутина, и чтобы не разрушить чужую, обжитую жизнь, Сэм пригнулся, прежде чем войти внутрь. Минхо не колыхнулся — сидел на краю кровати, прижавшись виском к стене. Глаза его были открыты, но совсем не двигались. Словно он сидел здесь днями напролёт и просто-напросто застыл, как мумия. Вот-вот и рассыпется. Затылок Сэма вжался в твёрдый матрас под режущее уши кряхтение, в милиметре от ржавой пружины. Перед глазами растелился трухлявый потолок. Ресницы подрагивали, готовые в любой момент предотвратить попадание щепок в слизистую.       — Мне тоже не спится, — поделился он, не ожидая ответа. Просто надеясь, что это поможет справиться с одиночеством, зависшим в стенах, как паутина. Они однозначно попали в кокон.       — Я близок к обратному, — Минхо кивнул на беспорядочно разбросанные по полу бутылки. Усмешка дрогнула на лице, слишком резкая, как скрип ногтя по стеклу. Сэму захотелось скривиться, но никак не засмеяться. Он медленно протянул руку и обвил пальцы вокруг чужого запястья. Сжал крепче положенного, пытаясь ухватиться за этот простой жест, за остатки тепла и слабый пульс, который пока ещё был. Минхо, подобно тряпичной кукле, упал рядом без сопротивления. Помимо бесформенных картин на стене заиграли их тени. Огромные, как проекция заржавевших страхов и чего-то сгнившего внутри, вышедшего из-под контроля. Сэм повернулся на бок и положил ладонь ему на грудь — поверх ткани футболки, чуть выше сердца. Слыша его стук, убеждаясь, что оно работает, как надо, пусть и неспокойно. Что не собирается внезапно тормозить.       — Это не поможет, — шепчет он, едва размыкая губы.       — Мне уже ничего не поможет. Минхо огрызается. Не шевелится. Только глухо выдыхает. Потолок норовит обрушиться. А свеча истерично задыхается под треск фитиля. За окном шумит гром. Сэм вздрагивает, невольно подаётся ближе. Его пальцы сжимаются в кулак, сминая чужую футболку, словно из груди можно было что-то выжать — боль, слова, тишину. Он не знал в чём нуждался. Свеча затухла окончательно. Минхо моргнул впервые за всё время. Он повернулся к нему лицом. Их лбы почти соприкоснулись. Тепло дыхания. Запах кожи. Тонкая грань, которую нарушать нельзя — но они оба были уже по ту сторону. Сэм кивнул, медленно, будто принял что-то неизбежное. Протянул руку и провёл костяшками пальцев по щеке Минхо — коротко, почти невинно, и всё же с дрожью, которую нельзя было не почувствовать. Минхо не отстранился. И тогда Сэм медленно склонился ближе, так, что волосы коснулись чужого лба, а губы — уголка рта. Минхо не двинулся. И из этого молчаливого замирания сочилась нужда. Необходимость чём-то, что заштампует её рваными стежками. Они лежали вплотную. Колени соприкасались. Сэм водил рукой по его затылку, цеплялся за волосы, не давая отстраниться, хотя сам дрожал. Минхо отвечал — всё медленно, сдержанно, будто опасаясь сорваться. И всё же отвечал. Он тянулся ближе, к чужому теплу, как будто только оно мешало рухнуть окончательно.       — Сэм...       — Хёнджин, — вылетает из чужих губ. — Моё имя — Хёнджин. Утром они не сказали друг другу ни слова о случившемся. Минхо потрепал его по затылку, чуть дольше, чем позволил бы себе в другой раз. Потом, наклонившись, спросил едва слышно:       — Уверен в своём выборе? Сэм знал, что это не о решении поехать. А о другом. О Крисе. Сэм знал: они всегда заканчивают одинаково. А он всегда возвращается, словно под гипнозом.       — А ты что-то предлагаешь? Минхо усмехнулся краешком рта, но ничего не сказал.       — Я не стану другим. И не смогу без него.       — Тогда удачи тебе, Хёнджин. Поезд приближался. Шум, гул, скрежет. Сэм держал Криса за руку, когда поднимался в вагон. За их спинами остался перрон. И Минхо. Когда Крис обернулся в последний раз, тот разглядывал небо. И кружка на лавке наполнялась дождём.

* * *

Ветер гулял по просёлочной дороге, играя с воротом куртки, раздувая сизый дым. Минхо стоял, облокотившись о капот джипа, и медленно докуривал последнюю сигарету из пачки. Новую он не покупал — и не собирался.       — Хён! — донеслось сзади, сопровождаемое характерным стуком трости. Минхо даже не обернулся — только приготовился закатить глаза. Запыхавшийся Джисон вынырнул из-за поворота. Щёки алые, дыхание сбито. Минхо протянул руку и мягко потрепал его по голове — тот довольно прищурился, словно котёнок, подставляющийся под солнечные лучи.       — Хён, я… — ему требуется небольшая передышка, чтобы набрать в лёгкие воздух. — Можно я с Вами?       — Исключено, — отрезал Минхо, не удостоив просьбу обсуждения.       — Ну Минхо, пожалуйста! — заскулил мальчишка, цепляясь за край его рукава.       — Нет, Джисонни.       — Но…       — Ким, это опасно. Ты не готов к такому.       — А выводить людей из-под пуль? — выпалил Джисон, сминая носки своих потрёпанных кед, чтобы быть со старшим на одном уровне. — Хоронить брата? К этому я был готов? — заучено отчеканил он, шмыгнув носом для убедительности. Минхо молча смотрел. Медленно скользил взглядом по лицу, с одной вытянувшейся черты на другую. В глазах проступила взрослость, но в сердце осталась непосредственность и хрупкость, которую Минхо не имел права ломать.       — Ты очень храбрый, малыш, — наконец сказал он. — Я горжусь тобой. Сынмин тоже бы гордился. Но эта поездка — не для тебя. — он качнул головой. — Я не могу тебя втянуть. Джисон нахмурился и надул нижнюю губу, точно рассерженный щенок. Минхо скрестил руки на груди.       — На меня эти трюки не действуют.       — Ладно, — неожиданно спокойно сдался Джисон и отошёл в сторону. Минхо прищурился. Слишком просто. Подозрительно просто. Он отбросил окурок, попрощался — но Джисон уже отвернулся, будто и не слушал. Сел машину и провернул ключ. Джип рванул вперёд. И тут — удар. Фигура метнулась под колёса. Минхо вдавил тормоз до упора, ударяясь лбом о руль. Машина вздрогнула и встала.       — Несносный мальчишка, — прошипел он, распахивая дверь. На дороге, раскинув руки, как жертва дешевой драмы, лежал Джисон. Его трость валялась в стороне. Он упрямо смотрел в небо, вздёрнув нос. Минхо опустился рядом.       — Тебя выпороть мало. Ты в курсе? Джисон хмыкнул.       — Даже если я возьму тебя... — Минхо тяжело вздохнул. — Ты подумал, на кого останется деревня?       — Явно не такого балбеса, как я, — фыркнул тот, с вызывающей усмешкой повторяя и передразнивая слова старшего. Он сел, ссутулившись.       — Хён, я… Я правда всё понимаю, — он вцепился в чужое предплечье обеими руками. — Но ты уедешь. Надолго. И у меня... вообще никого не останется. Минхо сжал губы. Прикрыл глаза. На миг повисла пауза. Пока он резко не хлопнул себя по коленям и не встал.       — Если через три секунды не окажешься в машине — уезжаю один. Джисон замер, словно не поверил.       — Раз, — начал Минхо. Парень подскочил, чуть не споткнулся, и метнулся к пассажирской двери, царапая ногтями капот.       — Это нечестно по отношению к инвалидам! — возмутился он, застёгивая ремень. Минхо лениво устроился за рулём, заливаясь живым, звонким смехом.       — Ты слишком рано списал себя со счетов, малыш. Он уже собирался тронуться, как вдруг…       — Хён… — негромко подал голос Джисон.       — Что, передумал? — Минхо взглянул в зеркало, поправляя грязную чёлку. У него совсем не было времени привести себя в порядок. Весь последний месяц.       — Можно я… Можно взять гитару Сынмин-хёна? Руки на руле застыли. В отражении — собственные глаза. В них медленно поднималось что-то тяжёлое, как густой пар с самых глубин. Этот несчастный инструмент всё ещё стоял в углу разрушенного дома, запрятанный в чехол. Играть Минхо не умел, а места для лишних вещей у него не было. Да и смотреть на туго натянутые струны чужими пальцами, на обколотый корпус и вспоминать — у Ли не было сил. Он сглотнул и отвёл взгляд. Джисон терпеливо ждал. Пока Минхо не посмотрел на него со слабой улыбкой.       — Она твоя по праву.       — Спасибо! — просиял мальчишка, — Я мигом! — проговорил он, открывая дверь. — Только не уезжайте, хорошо? — он подозрительно прищурился.       — Иди уже. Через несколько минут он вернулся. Чехол с гитарой был закинут на плечо. Он снова сел в машину и застегнул ремень. И тут — мяу. Громкое. Требовательное. Возмутительное. Минхо замер. Чужое лицо тут же побледнело, лицо покрылось испариной, а глаза округлились.       — Джисон?.. — Минхо медленно повернулся, с подозрением.       — Хён, ну пожалуйста, он хороший! — завопил тот, вытаскивая из-под куртки серый комок. — У него дома нет, а я буду заботиться... Под недовольное цоканье двери заблокировались, машина завелась. Минхо молча смотрел вперёд, следя за дорогой и лишь краем глаза за безымянным котёнком. А Джисон — сиял. Конец? Или всё-таки начало. Всё зависит от маршрута.