Лондон дышит дымом

Лондон не спал. Он ворочался, гремел, кашлял дымом и грязью. Туманные улицы блестели масляными лужами, как старые раны. Где-то гудел поезд — низко, протяжно, будто зверь в подземелье. Дождь смывал только то, что не успело въесться в асфальт: кровь, пыль, следы сапог. Всё остальное оставалось — запах железа, гари, дешёвой краски и гниющего хлеба. Плакаты на кирпичных стенах отсырели и вздулись пузырями. Надписи на них были разными: “FIGHT BACK”, “THE SYSTEM LIES”. На одном кто-то нарисовал мужчину без лица, держащего на поводке толпу. Подпись гласила: «Собаки власти всегда рядом». Хобарт мимоходом глянул на рисунок и усмехнулся — горько, как будто уже знал, что в этом есть правда. Он шёл быстро, почти не глядя по сторонам, но чувствовал — на него смотрят. Не полиция, не камеры. Люди. Такие, что умеют ждать. Такие, что прячут руки в карманах не от холода. Лондон был переполнен ими — серыми, скучными, растаявшими в фоне. Но иногда один из них задерживал взгляд чуть дольше, чем нужно. И Хоб чувствовал, как внутри всё напрягается, будто струна вот-вот лопнет. Он не боялся. Просто знал: в этом городе доброта живёт только на стенах, нарисованная краской. А остальное — злость, шум и вечный протест. Хобарт был частью всего этого. Шестнадцать лет — и он уже понимал, что свобода не пахнет красиво. Она воняет дымом, потом и электричеством. Он сунул руки в карманы, и под пальцами ощутил странное: лёгкое дрожание, будто мир сам шевельнулся навстречу. Мелькнуло — и исчезло. Хоб лишь отмахнулся от этого ощущения. В крови разносилось по венам сладкое чувство предвкушения. Все пройдет как всегда, он это знал, но сам процесс доставлял ему своеобразное удовольствие.

*****

Толпа ревела. Факелы качались над головами, как огненные маки. Крики летели вверх, смешиваясь с дождём и дымом, и Лондон будто отвечал — гулом, эхом, ржавым скрежетом своих старых стен. — Нас опять кормят дерьмом, а потом удивляются, почему мы плюём обратно! — кто-то орал в мегафон. — Да потому что мы не скоты, мать их! — вторил другой. Хоб стоял впереди, на бетонном блоке, в прорванной куртке, со спущенной на глаза кепкой. Он был высоким , но худощавым подростком, с густой шевелюрой что выделяла его из толпы. Его голос не был громче остальных — но люди слушали. Может, из-за его наглой ухмылки. Может, потому что он говорил так, будто плевал словами прямо в лицо власти. — Вы говорите, «мы будущее»? — он рассмеялся, сорвавшись почти на крик. — Да вы нас даже в настоящем не замечаете! У вас на плакатах свобода, а в подворотнях — сломанные челюсти. Толпа взорвалась аплодисментами и свистом. Кто-то забросал воздух бутылками — пустыми, как обещания правительства. Хоб спрыгнул вниз, подошёл к одному из старших ребят из двора — тот стоял в тени, курил, щурясь сквозь дым. — Эй, Бакстер, — Хоб ухмыльнулся. — А ты чего тут? Боишься, что нас всех арестуют и ты пропустишь шоу? — Я не боюсь. Просто знаю, чем всё кончится, — ответил тот, выпуская дым. — Ну да, конечно. Мы все умрём, а Лондон наконец-то выдохнет, — съязвил Хоб. — Только вот не уверен, что ему станет легче. Где-то за углом зажглась сирена. Полиция приближалась — свет фар отражался в мокрой брусчатке, мигалками обрезая лица. Толпа начала рассыпаться, кто-то побежал, кто-то, наоборот, заорал громче. Хоб хотел двинуться, но вдруг всё замерло. Секунда. Ветер взвился, и он почувствовал — будто время растянулось, как жвачка. Дождь капал медленнее. Шаги людей звучали приглушённо. На миг он увидел, как из его ладони — едва заметно, как пыль под светом фонаря — тянется нить. Прозрачная, дрожащая, живая. Он моргнул — и всё исчезло. Толпа снова закричала, полицейские выстроились цепью, кто-то ударил стекло. Мир снова пошёл своим темпом. — Ну и ну, — пробормотал Хоб, и усмехнулся. — Кажется, я начинаю сходить с ума. Он поднял воротник куртки, растворяясь в дыме и гуле города. Дождь не кончался, просто стал мельче — будто город устал шуметь. Пахло мокрым бетоном и сигаретным дымом. Хоби шёл по переулку, где фонари мигали, как старые лампы в подвале клуба. Под ногами хлюпала вода, где-то на стене играло радио — глухо, из открытого окна: The Clash или что-то в этом духе. У мусорных баков стоял парень — лет двадцати, может, чуть меньше. В пальто, не застёгнутом, с грязными руками и знакомым лицом. — Эй, Хоб! — позвал он, затягиваясь. — Я думал, тебя уже в каталажку сдали. — Ещё нет, — усмехнулся Хоб. — Видимо, я недостаточно популярен. Парень хохотнул, протянул ему сигарету. — Возьми. Сегодня она заслужила того, чтобы умереть от тебя. Хоб взял, поджёг. Затянулся и ощутил, как дым ударил в лёгкие. Вкус — мерзкий, дешёвый, но лучше чем ничего. Они стояли рядом, молча, слушая, как где-то вдали кричат люди — то ли пьяные, то ли злые. В Лондоне это одно и то же. — Ты опять был на протесте, — сказал парень, выдыхая дым. — Видел тебя в новостях. Там, где какой-то идиот бросил бутылку в копов. — Да, тот идиот был я, — ухмыльнулся Хоб. — Я так и подумал. Ненадолго повисла пауза. Парень снова заговорил, уже спокойнее: — И что тебе с того? Ну, кроме синяков и дырявых ботинок. — Удовольствие, — ответил Хоб мгновенно. — Удовольствие? — Ага. Кричать, когда все молчат, — это, мать его, кайф. — Звучит как самоубийство. Хоб рассмеялся — громко, хрипло. — Возможно. Но зато честное. Парень фыркнул. — Знаешь, я не пытаюсь тебя переубедить. Просто... мне плевать, но интересно. Зачем ты туда ходишь? Ты же не спасёшь этот город. — А кто сказал, что хочу? — отозвался Хоб. — Я не святой, не герой и точно не спасатель. Я просто хочу, чтобы хоть раз кто-то услышал нас. — И кто “нас”? — Всех, кто живёт в дерьме и не делает вид, что пахнет лавандой. Парень усмехнулся. — Лирично. Прямо поэма о мусорных баках и разбитых витринах. — Ага, назовём её “Свобода пахнет бензином”, — подмигнул Хоб. Они оба засмеялись, и на мгновение всё стало просто — два голоса, дым и тьма. Но парень снова стал серьёзен. — А если однажды всё это обернётся против тебя? Если тебя сдаст кто-то из своих? — Пусть сдаёт. Я же не тайна, — Хоб пожал плечами. — Меня и так видно издалека — я громкий, раздражающий и не умею держать рот закрытым. — Это правда. — Знаю. Секунда тишины, ещё одна затяжка. Дождь усилился, в лужах отражались красные огни машин. — И всё же, — парень втянул дым, глядя в сторону, — ты ведь не вечный. Когда-нибудь придётся остановиться. — Может быть. — И что потом? — Потом?.. — Хоб задумался, выдохнул кольцо дыма. — Потом, наверное, найду себе крышу над головой, соберу группу и буду кричать в микрофон вместо толпы. — Группа, да? — “Паутина анархии”. Звучит тупо, но зато честно. — Это... не самое лудшее название. Они оба рассмеялись, но смех быстро растворился в ночи. Парень посмотрел на него внимательнее. — А если однажды, Хоб, твоя свобода встанет против тебя самого? — Ой-ой, мама хватит уже меня заебывать своими вопросами, — Хоби поднял руки вверх в сдающемся жесте, хрипло смеясь. Однако он решил ответить.— Ну... тогда я просто плюну в рожу своей свободе и пойду курить дальше. — Серьёзно? — Абсолютно. Я слишком молод, чтобы быть чьим-то идеалом. Парень медленно кивнул, будто запомнил эти слова. — А я вот не понимаю, зачем ты всё это делаешь, — сказал он негромко. — Ты мог бы просто жить. — “Жить” — это как? Работать на того, кто сносит наши дома? Или молчать, когда в подворотне коп бьёт парня за пирсинг? — Не знаю. Но хотя бы быть в безопасности. — Безопасность — это миф. Её придумали те, кто боится жить по-настоящему. Хоби бросил окурок в лужу. Пламя шипело, как будто город плевался обратно. — Ты слишком громкий для этого мира, — сказал парень. — А ты слишком тихий. И всё равно почему-то рядом. — Может, потому что интересно, чем всё кончится. — Кончится? — Хоб усмехнулся. — Ничем. Я не сказка, чувак. Я просто шум. Пауза. Парень улыбнулся — устало, как человек, который уже слишком многое понял. — Иногда шум бывает громче всех слов. Хоби хмыкнул. — Тогда, может, я не зря живу. Они стояли под моросящим дождём, молча. Рядом проехала полицейская машина, фары скользнули по лицам — и исчезли за углом. Парень отступил в тень. — Ладно, Хоб. Береги себя. Или не береги — ты же всё равно не слушаешь. — Верно подмечено. Он ушёл, растворяясь в переулке. Хобарт остался один. Он стоял, глядя на отражение фонаря в воде. Где-то в глубине груди всё ещё звенело — то ли от никотина, то ли от нервов, то ли от того, что он опять почувствовал что-то странное. Как будто каждая капля дождя падала слишком медленно, а мир вокруг мог сорваться в любую секунду. Он поднял руку — и на мгновение между пальцев блеснула тонкая нить. Едва заметная, как дыхание. Паутина. Живая. Хоб усмехнулся. — Ну, если это и есть знак, то, надеюсь, он не про работу в цирке, — пробормотал он. И пошёл прочь, оставляя за собой следы, которые дождь всё равно скоро смоет.

*****

Ночь в Лондоне всегда пахла одинаково: бензином, мокрой штукатуркой и отчаянием. Те, кто могли себе это позволить, уже спали. Остальные — жили. Хобарт шёл через мост, по рельсам старого трамвая, держа руки в карманах. Из-под подошв шлёпала грязь, в ушах — всё тот же гул города. Он не любил тишину: она давала слишком много места мыслям, а мысли — штука опасная. На другом конце улицы, где дома уже давно перестали быть домами, стояло его убежище — полуразвалившийся особняк времён викторианцев, теперь превращённый в сквот. На стене граффити, из окон — свет от свечей. На двери — надпись: “PRIVATE PROPERTY”, поверх которой кто-то жирно добавил: “SO WHAT?”. Он толкнул дверь плечом. Скрип, запах пыли, краски и дешёвого кофе. Внутри — всё как всегда. На диване, найденном у помойки, спал Джим — с бас-гитарой на животе. В углу кто-то курил, слушая старую запись "Sex Pistols". Дым стелился по потолку, отражаясь в битом зеркале. — С возвращением, Брауни, — лениво бросила Тэй, девчонка с синими волосами и сигаретой, что едва держалась в зубах. — Слышала, ты снова устроил революцию. — Да, почти сверг правительство. Осталось только придумать, где взять завтрак, — Хоб швырнул куртку на стул. — Гений, — она фыркнула. — Только ты можешь орать “Свобода или смерть!”, а потом жаловаться, что голоден. — Я универсальный, — он улыбнулся, опускаясь на пол рядом с окном. Снаружи доносился далёкий лай собак и сирены. — Бакстер опять с вами был? — спросила Тэй, перебирая струны. — Был. Курил, философствовал. — Он хоть когда-нибудь улыбается? — Один раз видел. Когда у него закончились сигареты, — Хоби рассмеялся. Он достал из рюкзака старую тетрадь, где вместо рисунков — фразы, лозунги, идеи для песен. На одной странице — надпись: “Если система гниёт, то пусть сгниёт вместе с нами — но громко.” Он хмыкнул, перечитывая. — Иногда мне кажется, я пишу бред, — сказал он, глядя на буквы. — Конечно, бред, — ответила Тэй. — Но зато твой. В комнате стало тише. Музыка смолкла, кто-то из ребят начал настраивать колонку. Хоб лежал, глядя в потолок. Сигаретный дым рисовал в воздухе узоры, похожие на паутину. Он вдруг вспомнил — ту нить, что мелькнула между пальцев. Что это было? Нервы? Галлюцинация? Или что-то другое? Он потер ладонь, будто пытаясь стереть воспоминание, и усмехнулся: — Если я начну стрелять паутиной, Тэй, пристрели меня, ладно? — Ага. Только если ты начнёшь делать это в такт музыке— ответила она. Он рассмеялся. Настоящим, открытым смехом. Но внутри всё равно зудело чувство, что что-то не так. Как будто за стенами сквота кто-то стоял — не двигаясь, просто слушая. Город всегда подслушивал. Только теперь он чувствовал это физически. Он поднялся, подошёл к окну. Улица была пуста, только фонарь моргал у угла. Но в отражении стекла мелькнула тень — быстро, будто кто-то отступил. — Всё норм? — спросила Тэй. — Ага. Просто призраки демократии, — отозвался Хоб, отходя от окна. Он снова плюхнулся на пол, закрыл глаза. Музыка играла — хриплая, рваная, как жизнь. Он ловил каждую ноту, чувствуя, как ритм пробирается под кожу. Где-то в груди сжималось что-то — смесь гордости и страха. — Хоб, — позвал кто-то из ребят, — ты ведь не собираешься опять завтра лезть на баррикады? — Нет, конечно, — зевнул он. — Завтра баррикады пусть лезут ко мне. Смех. Он снова стал собой — колкий, громкий, будто ничего не случилось. Но когда все уже начали засыпать, он всё ещё не мог закрыть глаза. За дверью раздался тихий скрип. Показалось? Может быть. Но пауза после звука длилась слишком долго. Он тихо сел, вслушался. Пустота. Потом — тихий удар по стене, будто кто-то скользнул по ней рукой. — Кто там..?— шепнул он, раньше чем успел обдумать. Затем дал себе мысленный подзатыльник, понимая как это прозвучало глупо. Ответа, как и ожидалось, не было. Только ветер. И где-то вдалеке, за мокрыми крышами, снова взревел город — усталый, но живой. Хоб выдохнул, устало улыбнувшись. — Ну вот, мать его, опять. Даже ночь не даёт покоя. Он лег обратно, натянул капюшон на глаза и пробормотал: — Пусть весь мир катится к чёрту, я спать. После этих слов будто стало легче, и Хобарт, наконец, заснул.

****

Утро в Лондоне — это обман. На пару часов он притворяется чистым: солнце пробивается сквозь смог, чайки орут, будто верят, что живут у моря, а прохожие делают вид, что знают, куда идут. Хоби вышел из сквота, зевая и прикрывая глаза ладонью. Волосы — спутанные, ботинки — промокшие, настроение — как вчерашняя газета. В руках — чашка кофе, точнее, нечто, что гордо называлось “кофе” и пахло пережаренным углем. — Великолепно, — пробормотал он. — Ещё немного — и я окончательно превращусь в бездомного философа. На тротуаре мимо проехал мусоровоз, оставив запах гнили и бензина. Дворник кивнул ему — старый индиец с добрым лицом и глазами, которые уже видели слишком много. — Опять протест? — спросил он, лениво водя метлой. — Нет, сегодня я отдыхаю. Думаю о смысле жизни и способах не умереть с похмелья. Дворник хмыкнул, не удивившись. Хоби был частью улицы, как граффити или шум поездов. Он пошёл дальше — через площадь, где уже оживались рынки. Люди спорили о цене рыбы, мальчишки катались на скейтбордах, женщины ругались на голубей. Обычный день. Слишком обычный, чтобы быть правдой. У киоска он купил сигареты и стал рыться в карманах — монет, как всегда, не хватало. — Добавишь, красавчик? — спросил он у парня рядом. Тот обернулся. Лицо незнакомое, но какое-то слишком… спокойное. — Сколько не хватает? — сухо спросил парень. — Пенса два. — Тогда держи, — тот кинул ему монету. — Но, знаешь, не всем нравится, как ты орёшь на улицах. Хоби поднял бровь. — Ну, спасибо за отзыв, мистер общественное мнение. А теперь, может, ты скажешь, кто “всем”? — Просто говорю, что стоит быть осторожнее. Хоби усмехнулся, сунул сигарету в рот и щёлкнул зажигалкой. — Осторожность — это роскошь для скучных людей. Я предпочитаю падать красиво. Парень не ответил, только чуть заметно улыбнулся — как-то холодно, не по-настоящему. Потом ушёл, растворившись в толпе. Хоби проводил его взглядом и фыркнул. — Что за цирк уродов с утра пораньше… Он пошёл дальше, шагая вдоль витрин. В отражении видел себя — усталого, но живого. На секунду показалось, будто кто-то идёт за ним. Но когда он резко обернулся — улица была пустой. “Паранойя — лучший друг революции”, — успокоил он себя и улыбнулся. Правда улыбка вышла слишком напряжённой, но Хоби предпочел не углубляться в это. Проходя мимо переулка, заметил знакомое лицо — Бакстер стоял у стены, курил. — Хей, дед философ! — крикнул Хоби. — Ты, кажется, опять стал частью городской декорации! — А ты, как всегда, орёшь, — ответил тот, не поднимая головы. — Что, мир ещё не рухнул? — К сожалению, нет. Видимо, ждёт, когда я закончу пить этот дрянной напиток.–Он помахал бумажным стаканчиком кофе. Бакстер усмехнулся и кивнул на прохожих. — Видишь их? Все куда-то бегут. А ты — стоишь. — Ну да, кто-то должен сохранять баланс этой вселенной. — Думаешь, ты его сохраняешь? — Думаю, я просто слишком ленив, чтобы бежать. Бакстер рассмеялся, но взгляд у него оставался тревожным. — Видел сегодня ребят у рынка? Новые лица. Смотрели на всех, будто высматривали кого-то. — Ну, может, просто потеряли совесть, — пожал плечами Хоб. — Или ищут кого-то вроде тебя. — Тогда пусть ищут. Я всегда рад новым фанатам. Он говорил легко, но внутри что-то всё же кольнуло. Та утренняя лёгкость вдруг показалась хрупкой, как мыльный пузырь. Они молчали пару минут, пока мимо не прошла группа подростков с плакатами — готовились к новому митингу. Один из них крикнул Хоби: — Эй, ты ведь тот чувак со вчера? Круто говорил! Хоби поднял руку в ответ, улыбнувшись. — Спасибо! Я стараюсь звучать как разозлённая Библия! Толпа засмеялась. Бакстер покачал головой. — Когда-нибудь тебя за это прибьют. — Ну, зато не скучно будет, — ответил Хоб. — На могиле напишут: “Говорил слишком громко”. Он затушил сигарету о стену и посмотрел в небо. Солнце уже пробивалось сквозь дым. Лондон выглядел почти красивым — если не знать, что он гниёт изнутри. Бакстер какое-то время разглядывал Хоба, а затем озвучил свои мысли вслух: — Знаешь, иногда мне кажется, что ты не просто псих. Что-то в тебе меняется. — Да, я стал мудрее. Вчера чуть не научился не спорить — но вовремя передумал. — Нет. Не в этом. В тебе будто… другая энергия. — Ну, если я начну светиться, не пугайся. Это просто революция в чистом виде. Хоби улыбнулся, как всегда несерьёзно, но внутри снова вспыхнуло странное чувство — будто под кожей кто-то включил ток. Мир чуть дрогнул — звук машин, шаги, шум стали громче, будто его слух снова обострился. Он моргнул — и всё прошло. — Что с тобой? — спросил Бакстер. — Да ничего. Просто действие сигар закончились. А без них этот мир слишком реален. Он махнул рукой и пошёл прочь. На перекрёстке обернулся — Бакстер всё ещё стоял там, но рядом, у стены, появились двое. Те же лица, что мелькали утром у киоска. Хоби нахмурился. “Совпадение”, — подумал он. Но где-то глубоко внутри знал: таких совпадений не бывает. Он засунул руки в карманы, вытащил мятый листок — старый набросок песни: “Мы не герои. Мы просто те, кто не умеет молчать.” Хоби усмехнулся. — Похоже, пора снова сделать шум. Он пошёл в сторону доков, не оборачиваясь. Солнце пробивалось сквозь облака, золотя крышу старой фабрики, и Лондон, как всегда, делал вид, что всё под контролем. А Хоби знал — контроль — это самая большая иллюзия. И, может быть, именно сегодня, где-то под слоями грязи и ржавчины, начинался его собственный взрыв.

Лондон в тот вечер был мокрым, как старые виниловые пластинки в подвале клуба, где ещё вчера играли "The Clash." Дождь капал с крыш, смешиваясь с шумом шин на брусчатке, и город казался живым существом, которое не спало, а лишь делало вид. Хоби шёл по переулкам, глубоко засунув руки в прорванные джинсы, на его пупке красовался свежий прокол, и с выражением абсолютного равнодушия, которое на самом деле было попыткой скрыть внутреннее волнение. Каждый шаг отдавался эхом в мокром асфальте. Он шёл медленно, наслаждаясь движением, ловя взгляды прохожих и уличных котов, перепрыгивающих через лужи. — Вот это кайф, — пробормотал Хоби сам себе, балансируя на бордюре, — когда весь мир кажется твоей сценой, а ты — рок-звезда, которой никто не платит. Шум Лондона был его музыкой: капли падали в лужи, стук сапог отдавался ритмом, гудки машин режиссировали паузы. Хоби кружился, крутился, трогал ограждения и фонари, тестируя свои новые ощущения, будто весь город был под его пальцами. Он шёл по темному переулку, где кирпичи были чёрными от копоти, а граффити говорили громче любых слов: “Не тронь того, кто слышит твой страх”. Хоби улыбнулся — почти смеялся. — Хороший совет, — пробормотал он, — но я ведь слышу всё и сразу. И именно там, среди отражений фонарей в лужах и мокрых стен, появились они — двое. Они стояли у угла, руки в карманах, глаза сужены, лица жесткие, будто каменные маски. Не так, чтобы они были суперстрашными, но достаточно, чтобы Лондон внезапно стал холоднее. — Эй, ты, — сказал первый, хрипло, — да, ты, обколотый. Что, считаешь себя крутым? Хоби остановился, повернулся, улыбаясь криво: — Ой, привет, мальчики с угла. Я, кажется, выгляжу слишком ярко для вас? Не пугайтесь, это только моё лицо. — Очень смешно, — хрипло буркнул второй. Хоби присел на бордюр, подбросил маленький камешек в лужу и наблюдал, как круги расходятся по воде. — О, это должно быть больно, правда? Сидеть в уголке в темноте и ждать беззащитную жертву, на которую можно напасть вдвоем и вытрясти пару монеток на дешёвый ланч.— сказал он с издёвкой. — Серьёзно, мне плевать, я просто спрашиваю. Первый подвинулся ближе, сжимая кулаки. Второй — чуть сзади, готовый поддержать. — Ты слишком громкий для нашего района, — сказал первый. — Ага, — Хоби усмехнулся. — И слишком дерзкий. Но, боюсь, это в комплекте с моей панк-аттракцией. — Мы могли бы сделать так, чтобы ты больше не смеялся, — прошипел второй. Хоби, вместо того чтобы убежать, поднял руки, как бы показывая “спокойствие”, и склонил голову набок: — Вы правда думаете, что сможете меня остановить, ребятки? Ну да, попробуйте. Это будет весело. Они зашевелились, и Хоби ощутил, как в груди закипает адреналин. Сердце колотилось в ритм дождя и шагов, ум становился яснее, а пальцы — будто сами знали, что делать. — Слушайте, — сказал Хоби, делая шаг вперёд, — если вы хотите шоу, я могу его устроить, но предупреждаю: я очень артистичен. Первый взмахнул кулаком. Второй — навис. Хоби на мгновение почувствовал странное напряжение — не боль, не страх, а будто сама улица поддалась его сердцу. Он шагнул вперед, и вдруг — мгновение. Мир замер. Дождь стал тяжелее, но замедлился, как будто воздух растянулся. Под его пальцами мелькнула прозрачная нить — тонкая, как паутина, дрожащая от движения. Не осознавая, Хоби подёрнул её рукой — и первый, кто сделал шаг, внезапно оступился, будто невидимая сила сжала пространство вокруг. Он моргнул — и нить исчезла. Но они отшатнулись, глаза расширились, и Хоби понял, что что-то внутри него пробудилось, словно город сам подхватил его смех, дерзость и движение, и отдал это обратно. — Ну, — сказал Хоби с широкой ухмылкой, — теперь вы, ребята, либо уходите, либо учитесь танцевать с паутиной. Двое застыли. Хоби дернулся к стороне, разворачиваясь так, будто его движения рождались откуда-то изнутри, а не от мышц. — Эй! — крикнул первый.— что за… Но Хоби уже был в движении, и мир на мгновение дрогнул, словно впервые слушая его внутренний импульс. Нить паутины больше не была просто ощущением — она стала инструментом, расширением его движения, реакции на каждое малейшее изменение вокруг. Двое отшатнулись назад, не понимая, что именно произошло, а Хоби стоял там, мокрый, улыбка на лице, сердце колотилось, и город, казалось, шумел в унисон с ним. — Ха! — усмехнулся он, подбрасывая руку вверх. — Это называется стиль, ребята! Не пытайтесь повторить! Гопники убежали, не захотев разбираться со странным панком в ночи. И в тот момент, когда дождь бежал по стенам и отражался в лужах, Хоби впервые почувствовал, что он не просто ребёнок на улицах Лондона. Он был чем-то новым, живым и диким — и город уже знал это.