Ангел во тьме

      Леана лежала на холодном металлическом столе в заброшенном отсеке звёздного разрушителя, словно ангел, разбившийся о камни реальности. Его ангел. Тот, что принадлежал ему с десяти лет, с тех пор, как он, всё ещё скрывавшийся под маской Канцлера Палпатина, доброго и мудрого, забирал её с Храма Джедаев к себе в кабинет, и начинал лепить. Лепить для себя.       Сколько раз ему хотелось ударить её за эту доверчивость, за то, как она раскидывала свои голопады и отчёты на его половине канцлерского стола, словно имела на это право? Она имела. Потому что он ей это позволил. Потому что она была не советницей, не ученицей. Она была миледи Дарт Ксарья. Его творение. Его вещь. Продолжение его воли. Часть его самого, Дарта Сидиуса, отражённая в живом, дышащем теле.       Он позволял ей всё это — беспорядок на столе, фамильярность, даже ту иллюзию власти, что она имела как Тёмная Владычица. Позволял, потому что это укрепляло её в мысли об их особой связи. Но была одна грань, которую он никогда не позволит ей перейти, одна высота, на которую он никогда не поднимет её. Он делил с ней ложе, силу, самые тёмные тайны Силы. Он вылепил её душу и тело по своему образу и подобию. Она была ему ближе, чем кто-либо во всей галактике.       Но Императрицей? Нет.       Никогда.       Даже спустя десять лет их извращённой близости, после всех ночей, проведённых вместе, после всех уроков боли и лже-нежности, после того как он впустил её в каждую щель своего развращённого сознания, этого титула для неё не существовало. Наделить её публичной властью, которую она могла бы — гипотетически, в самой немыслимой из его параноидальных фантазий — использовать против него.       И это было невозможно. Немыслимо. Кощунственно.       Нет. Она останется там, где была всегда — в тени его трона. На его коленях. На его столе. В его постели. В его Силе. Его вечная девочка, его тёмное отражение, его самая ценная собственность. Не Императрица, у которой можно что-то отнять, а часть его самого, которую нельзя отделить, не уничтожив целое.       Она едва слышно вздохнула и съёжилась. Сидиус почувствовал, как что-то древнее и тёмное в его груди сжалось.       Жива. Не умерла. Слава Тёмной стороне.       Вид Леаны оставлял желать лучшего. Было бы лицемерием говорить, что он не хотел причинить ей боли. Всё вышло именно так, как он и задумал. «Случайно» она активировала протокол самоуничтожения тренировочной платформы. «Случайно» пошла туда, куда вёл её он. «Случайно» он протянул руку, будто желая её приласкать, а она, его вечно доверчивая девочка, с той самой мягкой улыбкой, которую он взрастил в ней, шагнула к нему. Она думала, что он хочет её обнять. А он… он толкнул её прямо в разряд энергетического барьера.       Пришлось схватить её за волосы, вырывая из когтей энергии, и он с отстранённым интересом отметил, как прядь белёсых волос осталась в его пальцах. Как она выжила? Возможно, инстинкты, что он в неё вбил, сработали быстрее мысли. Или Сила, их Сила, связавшая их навеки, не позволила ей умереть.       Ему нужно было видеть, на что она способна. Насколько она прочна. Его творение. Его.       Когда он тащил её в это помещение, то заметил нечто странное на её животе, и теперь, приподняв тонкую ткань униформы, понял, в чём дело. Видимо, при падении Леана ударилась о выступающую консоль. На некогда безупречной коже красовалась обширная гематома.       Он ещё раз посмотрел на обугленную руку. Посмотрел на другую, которой повезло чуть больше, кожа на ней сохранилась, но в одном месте энергетический разряд прошёл до кости. Края раны были то ли чёрными, то ли тёмно-красными. Свет в этой части корабля серьёзно раздражал Палпатина. Неужели так сложно было починить эти проклятые светильники?              Сидиус не видел человеческой красоты — она всегда была чужда ему. Он видел совершенство. А она была его самым изощрённым проектом. Куклой, готовящейся к последнему акту преображения.        На затылке, на том самом месте, куда он когда-то возлагал руку, посвящая её в тёмные тайны, теперь зияла кровоточащая рана. «Глупая девочка» — пронеслось в его голове с странной нежностью, смешанной с яростью.        После всего, чему я тебя научил, ты всё ещё веришь в простоту моих жестов?       Наверное, будь здесь Плэгас или кто-то из ситхов-заквасок, они бы усмотрели в этом слабость. Но они бы не поняли. Она была не просто ученицей. Она была его. Её правая рука была обуглена. Странно, что некроз не распространялся так быстро — возможно, Тёмная сторона, которую он в неё вложил, работала как щит.       Её смерть была бы… неудобна. Расточительна. Невыносима.       Он ещё раз окинул взглядом её тело — это тело, которое он знал с того дня, как оно начало формироваться в нечто большее, чем просто плоть. Оно было молодым, сильным, идеально подогнанным под его замыслы. Видеть его изуродованным… это вызывало не гнев, а холодную, яростную досаду. Как если бы мастер увидел трещину на своём лучшем творении.       «Потерпи. Терпи», — прошептал он, и в его голосе прозвучала не привычная издёвка, а нечто иное. Почти… нежность. — Ты должна переродиться. Стать крепче. Для меня.       Предстояло избавить её от обгоревшей униформы. Его пальцы, привыкшие метать молнии и ломать воли, с неожиданной осторожностью работали виброножом, разрезая ткань. Он не хотел причинять лишней боли. Не из жалости, нет. Он берег свою вещь. Свою самую ценную, самую выстраданную собственность. Когда лезвие соскользнуло и оставило тонкий порез на его собственном запястье, он с усмешкой наблюдал, как их кровь – его и её – на мгновение смешалась на её ране. Символично.       Её грудь, левая, та, что он когда-то, много лет назад, впервые увидел, когда она была всего лишь худенькой девочкой, а он – её «спасителем», теперь была лишь частично тронута ожогом. Она была прекрасна в своём уродстве. Его творение. Его Леана.       Ему хотелось поговорить с ней, он не мог ждать дни или недели, надеясь, что она очнётся. Он был рад, что она выжила. Теперь ему действительно нужно было обнять её, до хруста костей, чтобы проверить, правду ли говорят о силе Тёмной стороны. Раз Леана теперь кое-где без кожи, может, от объятий боль пронзит её сильнее?       Но на эксперименты не было времени.       Сидиус помнил каждый сантиметр этого тела. Помнил, каким оно было, когда она была ребёнком. Каким стало, когда он сделал его женщиной. Каким должно было стать теперь — после этой последней, жестокой закалки.       Палпатин взял прядь её белых волос и покрутил её. Волосы были похожи на испорченный синтетический материал. Он раздражённо посмотрел на Леану. Серьёзно? Она будет лысой, окровавленной дурой?        Но, нет. Она была прекрасна. Его Леана. Она была как этот долбанный ангел, как фигурка, которую счастливые семьи вешали на елку на Рождество.       Его Дарт Ксарья. Не это слащавое «Леана», данное ей по рождению. А Ксарья — имя, которое он выбрал для неё. Имя, которое означало «Меч».       Он мог бы убить её сейчас. Положить конец её страданиям. Но мысль о том, что этот уникальный инструмент, эта часть его самого может быть утрачена, вызывала в нём нечто, очень похожее на панику. Одержимость. Глубокую, всепоглощающую. Она была ему нужна. Не как воин, не как советник. Она была необходима ему как воздух, как сама Сила.       Он наклонился ниже, его губы коснулись её горящих, потрескавшихся губ. Это не была ласка — это был акт владения, проверки связи, попытка вдохнуть в неё часть своей воли.        Её тело, всё в ожогах и ссадинах, вздрогнуло, когда он всей тяжестью обрушился на него. Его руки, цепкие и костлявые, впились ей в плечи, прижимая к холодному металлу, невзирая на раны. Он чувствовал под пальцами неровности обугленной кожи, влажность крови, липкую от бакты. Он вдавливал её в стол, и её голова запрокинулась назад с тихим, хриплым выдохом.       И сквозь эту боль, сквозь надвигающуюся тьму, её губы дрогнули. Сначала едва заметно, слабый отклик умирающей нервной системы. И сквозь черед боли и надвигающегося забвения её собственные губы дрогнули в ответ. Сознательно. Ну, конечно.       Сидиус усмехнулся. Но, не злобно. Довольно. Она ведь его хорошая девочка. Она все помнит. Она все знает.        Только на его губы, — она умирающая, лишившись кожи, рассудка, чтобы здраво мыслить, находившаяся на грани жизни и смерти, — смогла и сможет ответить.       Её сухие, потрескавшиеся губы сдвинулись под его напором, пытаясь повторить его настойчивый ритм. Это был не порыв страсти, а акт глубочайшей, выстраданной преданности.       Он почувствовал это и его поцелуй стал ещё жаднее. Глубже. Он впивался в неё, как вампир, высасывая не кровь, а саму её жизнь, её боль, её покорность — всё, что делало её его. Его язык грубо скользнул по линии её губ, вкушая солёную мешанину крови, бакты и её собственных слез. Одной рукой он продолжал держать её за плечо, а другую запустил в её волосы, сжимая прядь, вырывая несколько ослабленных, обесцвеченных волосков у корней.       И Леана... отвечала.       Сквозь разрывающую всё сознание агонию, сквозь ощущение, что её тело раздавливают, её губы слабо, но настойчиво шевелились под его напором. Это был едва уловимый отклик, трепетная, почти инстинктивная попытка ответить лаской на его жестокость. Её пальцы, с ободранной кожей, дрожа, пошарили по холодной поверхности стола и нашли его руку — не чтобы оттолкнуть, а чтобы слабо сцепиться с ней, повторив тот жест, что она делала ребёнком, когда он учил её не бояться темноты.              Из её сжатой груди вырвался короткий, захлёбывающийся звук, когда он, поглощённый своим порывом, перекрыл ей воздух. Из прищуренных глаз, по вискам, пробились слёзы — не от страха и не от отчаяния, а от этой невыносимой, разрывающей её на части дисгармонии: её тело умирало от его рук, а её душа, её сущность, стремилась к нему, отвечая на его ярость преданной нежностью.       Когда он нехотя оторвался, давая ей воздуха, разрывая этот удушающий контакт, её губы разбитые, опухшие — инстинктивно потянулись вслед за ним. Едва заметное, судорожное движение, будто парализованная птица, пытающаяся взлететь. Они шевельнулись в пустоте, слабо, в полном беспамятстве, всё ещё ища его грубого прикосновения, его владения.        Он отстранился всего на дюйм, наблюдая, как её брови слабо сдвинулись, словно в полусне она ощутила исчезновение его тяжести, его вкуса, его власти. Её голова беспомощно повернулась на столе, следуя за ним, а губы снова шевельнулись — беззвучно, но с настойчивостью утопающего, хватающегося за соломинку.       — М-м... — хриплый, нечленораздельный звук вырвался из её горла, и её дыхание, ранее прерывистое, участилось, стало тревожным.       Её губы, разбитые и опухшие, беспомощно и жалко затрепетали в пустоте, бессознательно ища его прикосновения, его вкус, его дыхание. Он видел, как её брови сдвинулись от мучительной фрустрации, как её голова с трудом приподнялась на несколько миллиметров от стола.       И он позволил ей помучиться. Наслаждаясь этим зрелищем — её абсолютной, животной зависимостью.       Затем, медленно, почти театрально, он склонился к ней снова.       — Хочешь? — прошипел он, и в его голосе звенела жестокая усмешка.       В ответ её губы снова шевельнулись в немой мольбе.       И тогда его руки поднялись и обхватили её голову с обеих сторон. Не грубо, а властно, как оправу держат драгоценный камень. Он зафиксировал её, не давая ей двигаться, полностью контролируя дистанцию.       — Ну же, Леана, — он дразнил её, всё так же держась в сантиметре от неё. — Еще чуть-чуть..       Он чувствовал, как всё её тело напряглось в его руках, как её губы снова потянулись к нему, преодолевая боль и слабость. И только когда её дрожащее, едва живое прикосновение наконец-то коснулось его губ, он издал низкий, довольный звук где-то в груди.       — Моя девочка.. — прошептал он в её губы. — Моя хорошая девочка.       Он жадно поцеловал ее вновь и уложил обратно на стол, плавно отрываясь. Воздух, ворвавшийся в её лёгкие, вырвал не крик, а хриплый, пробивающий до дрожи шёпот:       — Шив... — и в этом хриплом, едва слышном звуке не было ни страха, ни упрёка. Была лишь та самая, забытая, детская доверчивость. Та самая интонация, которой она впервые назвала его по имени, сидя у него на коленках и вцепившись пальцами в его дорогие канцлерские одежды.       Он замер, его жёлтые глаза сузились, впиваясь в её лицо. Это было не «мой господин», не «Владыка» и не «Император», не даже «Дарт Сидиус». Это было «Шив». Так же, как тогда.       Его рука, та самая, что только что впивалась в её плечо с такой силой, будто хотела раздробить кость, медленно поднялась. Он не просто коснулся её щеки — он прикоснулся с почти неуловимой, непривычной для него осторожностью. Тыльной стороной пальцев, шершавой, он провёл по её горячей коже. Его большой палец остановился на её скуле, едва касаясь, словно боясь причинить ещё больше боли, хотя минуту назад он давил на неё всей своей тяжестью.       — Тише, девочка моя, — прошипел он, и в его голосе звучало странное, уродливое удовлетворение. — Тише. Я здесь.       Её веки, до этого отчаянно трепетавшие, замерли и медленно сомкнулись. Напряжение постепенно покидало её черты, сменяясь глубоким, пусть и болезненным, покоем. Её дыхание, ранее прерывистое и хриплое, стало чуть ровнее.       — Шив... — она повторила шёпотом, её сознание уплывало, возвращаясь в то единственное место, где она когда-то чувствовала себя в безопасности.       Этот шёпот, этот обрывок прошлого, который она пронесла через все годы боли и тренировок, ударил его с неожиданной силой. Это была не слабость. Это было напоминание. Напоминание о том, что именно он в ней создал. О той абсолютной, слепой связи, которую не смогли разорвать ни Тёмная сторона, ни предательства, ни боль. Она всё ещё была той девочкой, которая шептала его имя, ища защиты.              И в этот миг его одержимость ею, холодная и всепоглощающая, на мгновение отозвалась чем-то иным, чем-то древним и почти забытым. Чем-то, что он когда-то, очень давно, имитировал, чтобы заманить её в ловушку, а теперь эта тень чувства стала частью самой ловушки — и для него самого.       Его пальцы сжали её плечо, но уже не для того, чтобы причинить боль.       — Леана, — её имя слетело с его губ тише, чем когда-либо. Приказ, признание, клятва — всё смешалось в одном слове.       И сквозь этот гул прорвался его голос, на удивление тихий и, по старой привычке, намеренно приторно-ласковый — тот самый, каким он говорил с ней, когда она была маленькой и пугливой.       — Всё хорошо, котенок мой, — прошептал он, и в этом слове «котенок» была вся та фальшивая сладость, что он когда-то использовал, чтобы приручить её. — Ты просто немного поранилась. Ничего страшного.       Его большой палец задержался на её подбородке, нежно приподнимая его, будто она и впрямь была той самой маленькой девочкой, попавшей недавно на Корусант.       — Скоро, боль уйдет, — он произнёс это глупое, детское заклинание тем же ровным, убаюкивающим тоном, каким говорил ей десятилетия назад, когда она плакала от ночных кошмаров или ушибленного колена.        Тогда это было частью маски заботливого наставника. Теперь это было ритуалом, привычкой, чудовищной пародией на нежность, которую они оба понимали, но которая всё ещё действовала.       — Мой господин... — выдохнула она, уже теряя связь с реальностью.       — Шив, — мягко поправил он, пригладив ее ладонью по волосам, возвращая её в то далёкое прошлое, где он был для неё не Императором, а единственным укрытием от ужасов галактики. — Просто Шив. Для тебя — всегда.       Он снова наклонился, и его губы коснулись её лба в почтительном, почти отеческом поцелуе. Но это была лишь вершина айсберга, финальный аккорд в симфонии развращения, которую он исполнял годами. Его рука, лежащая на её лбу и закрывающая ей глаза, была не просто жестом утешения — это был жёсткий рефрен, отсылка к тем бесчисленным вечерам в его пышном кабинете на Корусанте.       Тогда он, «добрый канцлер Палпатин», с милой, смущённой улыбкой сажал маленькую, напуганную Леану к себе на колени, позволяя ей уткнуться лицом в его дорогой бархат. «Тише, тише, моя девочка, мой котёночек», — шептал он тогда, и его голос был образцом мягкости, в то время как его руки, казалось, просто нежно укачивали её. Но их движение никогда не было невинным. Его пальцы «случайно» скользили по внутренней стороне её бедра, когда он поправлял её позу, или его ладонь «защищающе» лежала у неё на животе, слишком низко, задерживаясь слишком долго. Он приучал её тело к своему владению через ложь о заботе.       Он играл в хорошего дядю, терпеливо слушая её детские страхи и наивные мечты, и в ответ одаривал её той «любовью», которую она так отчаянно искала. Он внимательно слушал её постанывания — не от боли, а от смущения и странного, непонятного ей самой волнения, которое вызывали его прикосновения, и улыбался ей в ответ своей самой безобидной, отеческой улыбкой. Он размывал все границы, стирал все запреты, делая себя центром её вселенной, единственным источником тепла в холодном мире.        Он был тем, кто мог и причинить боль ласковым словом, и даровать прощение жестоким прикосновением.       Его рука, лежавшая на её лбу, вызывала не просто воспоминания. Она будила в её измученном теле мышечную память. Всплывали те самые вечера, когда он, всё ещё «канцлер Палпатин», усаживал её к себе на колени. Сначала она робко прижималась к его дорогому, пахнущему дорогим парфюмом одеянию, ища защиты. А потом его руки начинали своё тщательно спланированное «исследование».       Одна рука лежала на её спине, будто поддерживая, а пальцы другой медленно, почти лениво, скользили по её худеньким ножкам, подол её платья задирался всё выше. Она инстинктивно вздрагивала, её маленькое тельце напрягалось, пытаясь съёжиться, сжаться в комочек. Но он лишь крепче обхватывал её, прижимая к своей груди, не давая уклониться.       — Тсс, котёночек, — шептал он, и его голос был тёплым мёдом, заливающим сознание. — Не бойся. Это просто ласка.       Она не понимала, что с ней происходит, чувствуя лишь смущение и странное, щекотное напряжение. Её тело реагировало само: она жалась к нему, издавая тихие, растерянные полустоны, её ножки непроизвольно поджимались, пытаясь закрыться от его слишком настойчивых пальцев. А он в это время с видом учёного-естествоиспытателя изучал реакцию её хрупкого тела на каждое прикосновение, на каждое поглаживание внутренней стороны бёдер.       И сквозь сбивчивое дыхание и стыдливые слёзы, из её губ вырывался тихий, беспомощный шёпот, который слышали только стены его кабинета и он сам:       — Дядя Шив… Дядя Шив…       Дядя Шив.       Этот детский, доверчивый титул, который она дала ему сама, звучал как заклинание. Дядя Шив. Так его не называл больше никто во всей галактике. Только она. И для его уха, уже тогда погружённого в пучину Тёмной стороны, в этом слове был особый, сладкий нарциссический яд. Это было доказательством его абсолютной власти — не только над её телом, но и над её сердцем. Он был для неё не канцлером, не Владыкой, даже сейчас, а «дядей Шивом», самым важным взрослым в её жизни, чьи прикосновения, какими бы странными они ни были, должны были быть правильными.       И сейчас, чувствуя, как её горячее, израненное тело под его плащом инстинктивно вздрагивает тем же самым, выученным с детства движением, он знал — ничего не изменилось. Глубокая, психическая петля была затянута намертво. Даже сброшенная в энергетический шторм, даже умирая, она была его маленькой девочкой, его котёночком, которая в бреду могла прошептать только два слова: «Дядя Шив».       И сейчас, глядя на её изуродованное тело, он видел не просто раны. Он видел результат своего многолетнего труда — абсолютную, слепую принадлежность. Её шёпот «Шив» был не криком о помощи, а молитвой, обращённой к своему божеству, даже если это божество и было её мучителем.       Под его ладонью её тело на мгновение окончательно обмякло, подчинившись старому, вбитому в подкорку рефлексу — когда его прикосновение и голос были единственным сигналом к безопасности в её изуродованном мире.       Он убрал руку. Она не двигалась. Только её грудь едва заметно вздымалась.       Сидиус наблюдал за ней ещё мгновение, его лицо оставалось непроницаемым. Но в его взгляде читалось глубокое, тёмное удовлетворение. Даже сломленная, даже на грани смерти, она откликалась на его прикосновения с той же слепой, выдрессированной преданностью. Она всё ещё была той маленькой девочкой на его коленях, готовой принять от него всё — будь то ложная ласка или настоящая боль. И в этом заключалась его полная, абсолютная победа.       Он замолчал, внезапно успокоившись. Его пальцы, похожие на когти, с нежностью, которой он не показывал никому, коснулись её щеки.       — Спи, моя девочка, — его шёпот по-прежнему звучал ласково, но теперь в нём слышалась вся тяжесть этой извращённой истории. — Мой преданный котёночек. Ты ведь знаешь, я всегда возвращаюсь к тебе.       Он накрыл её своим плащом — тёмным, как и всё, что его окружало. Символом его власти. Теперь он укрывал её.       — Знаешь, Леана… — он наклонился так близко, что его губы почти коснулись её уха. — Не смей умирать. Если ты умрёшь… я найду тебя в Силе и вырву обратно. Ты принадлежишь мне. Ты всегдапринадлежала мне.       Сидиус оторвался от неё и вышел в коридор, оставляя её одну в холодном полумраке. Ему нужно было найти медикаменты, ресурсы, всё, что потребуется для её восстановления. Его одержимость звала его вперёд, подпитывая холодной решимостью.       Она должна выжить. Потому что без неё он чувствовал бы себя… неполноценным.