Поцелуй статуии императора

Предрассветный час в Кёнджу стал настоящим звенящим гулом. Не звуком, но вибрацией, исходящей прямо от самой земли, от сотен ног, тысяч рук, сливающихся в единый организм, готовящийся к извержению. Воздух на плацу перед Восточными воротами, всегда пропитанный лишь запахом влажного камня и далеких цветущих вишен, теперь приобрел особую густоту. И состоял из едкой смеси пота, конского навоза, ворвани для смазки кожаных доспехов, сладковатого духа ферментированной рыбы из солдатских пайков и едкого дыма кузнечных горнов, где наспех правили клинки и наконечники стрел. Ин Хо стоял на невысоком помосе, встроенном в крепостную стену. Фигура в лакированных черных доспехах поверх темно-зеленого халата была неподвижным стержнем в этом кипящем хаосе. Глаза же скользили по строящимся в колонны солдатам, по вьючным лошадям, фыркавшим от напряжения, по телегам, груженных тюками с провизией и разобранными катапультами. Он не отдавал приказов, для этого были командиры, чьи голоса, резали воздух, как плети. Он впитывал. Он оценивал. Каждый миг, каждая деталь складывались в мозаику грядущего похода. Именно здесь, в этом аду подготовки, его нашла тень, которую он сам призвал. Ки Хун стоял в нескольких шагах, покорно дожидаясь, пока принц соизволит заметить его присутствие. Учитель был одет в простое, но прочное дорожное платье из темно-серого хлопка, купленное, вероятно, на выданные ему авансом деньги. Лицо бледнее обычного, однако губы сжаты в тонкую, решительную линию. Он не робел, не суетился. Его молчаливая поза была вопросительным знаком, брошенным в спину наследнику. Ин Хо обернулся медленно, будто его взгляд являлся физической тяжестью, которую нужно было перенести. — Учитель, — его голос заглушил собой гамм вокруг. — Убедился в масштабах? Ваша библиотечная пыль покажется вам раем после пыли дорог, по которым нам предстоит идти. — Я не ищу рая, ваше высочество. Я ищу место, где буду наиболее полезен. Принц коротко, почти насмешливо фыркнул и спустился с помоста. Он не пошел к штабным шатрам или конюшням, шаги повели их вглубь дворцового комплекса, к месту, откуда доносился знакомый, волнующий душу любого воина лай — к псарне. Воздух здесь отличался резким, звериным, пронзительным запахом. Запах мокрой шерсти, горячего мяса и соломы, перемешанный с дымком от костра, на котором варили похлебку для травильных псов. В длинных, крытых соломой вольерах из грубого дерева метались тени — огромные, мускулистые собаки породы чиндоккэ, предки которых когда-то охотились на тигров в горах Силла. Их желтые глаза горели хищным огнем, а могучие лапы с когтями рвали землю. Они были олицетворением необузданной, первобытной силы. К ним подошел псарь, сгорбленный старик с лицом, как высохшая груша, и руками, иссеченными шрамами. Он нес огромный чан, из которого валил густой, жирный пар. Остатки с пиршественного ужина — обглоданные кости, хрящи, жилистое мясо — были сварены в питательную болтушку. С громким клекотом он принялся швырять липкие, дымящиеся куски в вольеры. За считанные секунды в вольере началась давка. Рык, лязг зубов, яростное рычание — звуковая картина чистейшего животного голода. Собаки рвали мясо, не обращая внимания друг на друга, их загривки вздымались, а слюна брызгала во все стороны. И тут Ин Хо сделал нечто, от чего у Ки Хуна на мгновение перехватило дыхание. Принц подошел к ближайшему вольеру. Огромный, вороной пес с белой звездой на груди и шрамом через глаз, явный вожак стаи, почти моментально прекратил есть. Он поднял голову, и его желтый, дикий взгляд уставился на принца. Ин Хо протянул руку между толстыми брусьями ограды. Не сжатой в кулак, не с опаской, с открытой ладонью. И пес, этот воплощенный ужас и сила, толкнул свою морду, испачканную в крови и жире, в его ладонь. Затем принялся лизать пальцы, издавая низкое, довольное поскуливание, пока его короткий хвост быстро повиливал. — Спокойно, Ккома, — произнес Ин Хо, тон слов смягчился, став почти бархатным. — Ешь. Дорога предстоит долгая. Затем провел ладонью по мощной шее пса, по грубой, блестящей шерсти, и Ки Хун смотрел, как мышцы животного под этой рукой расслабились, как веко на шрамом глазе прикрылось от удовольствия. Он может быть таким, — пронеслось в голове Ки Хуна с ошеломляющей ясностью. Может быть добрым. Нежным. Он может дарить защиту и получать преданность в ответ. Почему же с людьми... с братом... все иначе? Мысль точно обожгла изнутри. Он видел, как Ин Хо пытался с Кон Ю — неуклюже, грубо, но пытался. И этот контраст — ледяной тиран для придворных и ласковый хозяин для зверя — рвал душу на части. Перестроить мировоззрение такого человека... это все равно что пытаться сдвинуть гору голыми руками. Это путь не на дни, а на годы. Путь, на котором каждую секунду можно сорваться в пропасть привычной жестокости. И тогда Ки Хун пришло решение. Он пойдет. Потому что если он останется, Ин Хо, оставшись наедине с Кон Ю в походных условиях, неизбежно возьмется за старое. «Закалка» превратится в муку. А так... так он, Ки Хун, сможет быть буфером. Щитом. Сможет хотя бы пытаться контролировать ту ярость, что клокочет в принце. Пускай ценой собственной безопасности. Ценой собственного спокойствия. Ин Хо отошел от вольера, и бегло вытер ладонь о кусок грубой ткани, которую протянул псарь. — Ну что, учитель? Пришли проститься с дворцовыми псами? Или, может, передумали и хотите умолять меня оставить вас с вашими свитками? — в голосе вновь зазвенел привычный стальной холод. Ки Хун сделал глубокий вдох, вбирая в себя этот едкий, звериный воздух. — Нет, ваше высочество. Я пришел просить о другом. Дозвольте мне перед отъездом проститься с матерью. — Он произнес это прямо, глядя Ин Хо в глаза. — Она стара и больна. Не зная, вернусь ли я... я не могу оставить ее без прощания. Ин Хо замер. Его темные глаза, казалось, просверливали Ки Хуна насквозь, выискивая скрытый умысел, ложь, манипуляцию. Тишина между ними растянулась, наполненная лишь хриплым дыханием собак и отдаленным гулом плаца. — Просьба резонная, — наконец произнес принц, и уголки его губ дрогнули в подобии улыбки, лишенной тепла. — Но времени в обрез. Я не могу отпустить вас одного — вы, такой ценный груз, можете... затеряться. Так что поедем вместе. Я стану свидетелем ваших трогательных семейных уз. Ни милость. Очередная проверка. Ловушка. Час спустя они сидели в закрытой дворцовой карете, катившейся по неровной брусчатке беднейшего квартала. Карета была простой, без гербов, дабы не привлекать внимания, но прочной и удобной. Запах внутри был сложным: дорогая кожа сидений, аромат сандала, исходивший от одежды Ин Хо, и едва уловимый, но стойкий дух пота и бедности, который, казалось, навсегда впитался в кожу Ки Хуна. Ин Хо откинулся на спинку сиденья, поза казалось расслабленной, но энергия, исходившая от него, наполняла маленькое пространство удушающим напряжением. — Итак, учитель, — начал он, глядя из зарешеченного окошка на мелькавшие глинобитные лачуги. — Ваша мать. Вдова. Зовут... Ким Хе-ён, если не ошибаюсь? — Он сделал паузу, давая имени повиснуть в воздухе. Он знал. Конечно, знал. — Говорят, она невероятной силы духа женщина. Продала последнее, чтобы оплатить ваше обучение. Вышивала по ночам, чтобы свести концы с концами. Выглядит ли она соответствующе? Изможденной? Или же сила духа оставляет отпечаток благородства даже на лице простолюдинки? Вопрос был отточен, и направлен на то, чтобы заставить Ки Хуна либо описывать унизительную бедность матери, либо лгать о несуществующем «благородстве». Он проверял, будет ли учитель приукрашивать, увиливать. Ки Хун смотрел прямо перед собой. Голос его был ровным, но каждый звук давался ему огромным усилием воли. — Она выглядит уставшей, ваше высочество. Возраст и труд согнули ее спину. Руки в трещинах и старых шрамах. Но глаза... да, в них есть сила. И доброта. Которая дороже любого благородства. Ин Хо кивнул, словно ставя галочку в невидимом списке. «Правда. Неприятная, но правда». — А долг... тот самый, что висит на вас, как скала. Ваш отец, если память не изменяет, был большим любителем... развлечений. — Он произнес это с ядовитой сладостью. — Вы испытываете к нему гнев? Стыд? Или, быть может, оправдываете его слабость? Еще один удар ниже пояса. Заставить сына осудить отца, пусть и негодяя, перед принцем. — Я не знал отца, ваше высочество, — ответил Ки Хун, и его пальцы непроизвольно сжались в кулаки на коленях. — Он умер, прежде чем я родился. О нем у меня лишь чужие рассказы и долг. Гнев — роскошь, которую я не могу себе позволить. Есть лишь обязанность. Перед матерью. — Прагматично, — процедил Ин Хо. — И девушка... Чжи Ву. Здоровая, цветущая. Настоящая опора для мужчины. Вы ведь надеетесь, что, вернувшись с похода героем, сможете на ней жениться? Свадьба в маленьком домике, дети... — Он намеренно рисовал идиллическую, недостижимую картину. Ки Хун повернул голову и впервые за всю поездку посмотрел на Ин Хо прямо, своими темными, бездонными глазами. — Надежда — это то, что заставляет человека двигаться вперед, ваше высочество. Но я не строю иллюзий. Я учитель. И пока мой долг не выплачен, я не вправе предлагать кому-либо разделить со мной мою ношу. Что до геройства... я еду не за славой. Я еду, потому что вы приказали. Ин Хо усмехнулся. Игра доставляла ему удовольствие. Зеркало вновь оказалось чистым. Оно отражало неприглядную правду, но не лгало. Это одновременно раздражало и восхищало его. Карета остановилась у знакомой, покосившейся хижины под старой черепичной крышей. Мерзкий, сладковатый запах гниющей рыбы и человеческих испражнений, вперемешку с дымом от горелого жира, въелся в стены лачуги так, что стал частью самого воздуха. Ки Хун стоял на пороге, и этот знакомый смрад бил в ноздри, как удар кинжала — запах дома, запах его детства, запах безнадежной бедности. Ин Хо вошел за ним, и пространство хижины сжалось. Дорогие одежды вступили в непримиримую войну с окружающей вонью. Взгляд скользнул по закопченным стенам, по дырявой черепице, по жалкой груде тряпья в углу, служившей постелью. — Так вот оно, гнездышко, — тихо произнес Ин Хо. — Здесь ковался тот несгибаемый дух, о котором ты так красноречиво рассуждал в библиотеке? Из этой грязи? Ки Хун не ответил. Он смотрел на мать. Женщина сидела на корточках у очага, костлявые плечи вздрагивали с каждым хриплым кашлем. В руке она сжимала обрывок холста. — Мама, — его голос сорвался. Женщина обернулась, и лицо, испещренное морщинами, исказилось от ужаса. Потому что взор упал не только на сына, но и на стражников у двери, и богатые одежды принца. — Сынок... что?.. Кто это?.. Ин Хо сделал шаг вперед, и тень накрыла собой бледное тело. — Не вставай, — сказал он, и в его тоне не было приказа, лишь смертельно опасная тишина. — Я здесь как друг твоего сына. Позволь на тебя взглянуть. Он медленно обошел ее, изучая, как торговец скотом изучает старую клячу. — Расскажи мне о ней, учитель, — обратился он к Ки Хуну, не отводя от старухи взгляда. — Ты говорил, что ее руки в трещинах. Я вижу нечто большее. Я вижу гниение. Кончики пальцев почернели от иглы и грязи. Видишь? — Он указал своим длинным, ухоженным пальцем. — Это начинающаяся гангрена. Она сгниет заживо, Ки Хун. Медленно. Сначала откажут пальцы, потом кисти. Она будет чувствовать, как плоть отмирает, как ее пожирает ее же собственная нищета. Ки Хун сглотнул ком в горле. — Она... сильная. — Сильная? — Ядовитая усмешка коснулась губ принца. — Нет. Она упряма. Как старый осел, который тащит свою поклажу, пока не рухнет замертво. В этом нет благородства. В этом лишь глупость. Мать сжалась, пытаясь спрятать свои руки в складках одежды. — А теперь о долге, — Ин Хо повернулся к Ки Хуну, вставая между ним и матерью. — Твой отец. Пьяница. Шулер. Кончил, скуля в канаве, с перерезанным горлом. Ты носишь его имя. Ты чувствуешь его позор в своей крови? Чувствуешь, как его гниль течет по твоим жилам? Отвечай. Глаза Ки Хуна наполнились слезами ярости и унижения. — Я... не он. — Но ты его плоть! — голос Ин Хо прозвучал как удар хлыста. — Его кровь в тебе. Его слабость. Его порок. Ты — его продолжение. Исправленная, но не менее ущербная копия. Внезапно мать зашевелилась. Поползла на коленях, до того, пока костлявые пальцы не вцепились в полу Ин Хо. — Ваша светлость... прошу... он хороший мальчик... он не такой... не забирайте его... Ин Хо посмотрел на нее с таким ледяным презрением, что она замерла. — Забирать? — он мягко отстранил ее своим башмаком. — Я не забираю. Я призываю. Он пойдет на войну служить своему принцу. Разве это не честь для твоего... гнезда? И тогда она произнесла роковые слова, шепотом, полным отчаяния: — Сан Ву... его друг... он тоже пойдет... они будут друг за друга... Воздух в лачуге застыл. Ин Хо медленно повернул голову к Ки Хуну. На его лице не было ни капли гнева. Лишь плотоядный, холодный интерес. — Ах, — это было тихое, обжигающее звучание. — Сан Ву. Твой друг. Твоя опора. Твоя семья, которая... Он сделал шаг к Ки Хуну. — Ты думаешь, у тебя есть что-то свое? Что-то, что не принадлежит мне? — его шепот стал страшнее крика. — Ошибся. Он резко повернулся к стражникам. — Время вышло. Всепоглощающая паника резко ударила Ки Хуну в голову, заставив отпрянуть назад. — НЕТ! МАМА! Она бросилась к нему, обвивала руками, прижавшись всем своим тщедушным телом. — НЕ ОТДАМ! НЕ ОТДАМ СЫНА! Стражники двинулись вперед. Первый схватил Ки Хуна за волосы и рванул на себя. Второй нанес точный удар кулаком в солнечное сплетение. Воздух с силой вырвался из легких Ки Хуна с противным хрипом. Он сложился пополам, но руки матери держали его с силой безумия. — ОТПУСТИ ЕГО, СТАРУХА! — рыкнул стражник и ударил ее рукояткой меча по руке. Раздался отвратительный, влажный хруст. Крик, который издала мать, не был человеческим. Это был визг раненого зверя. Ее рука повисла под неестественным углом. — МАМА! — закричал Ки Хун, пытаясь вырваться. По его лицу текли слезы, слюна, его трясло от ужаса и ярости. Стражник, державший его, нанес ему отрезвляющий. Еще один хруст — на этот раз хряща в носу. Горячая, соленая кровь хлынула ему в рот и горло. Он захлебнулся, закашлявшись кровавыми брызгами. Его оторвали от матери. Однако женщина, не сгибая воли поползла за ним по грязному полу. — ПОЖАЛУЙСТА... Я УМОЛЯЮ... Ки Хуна уже поволокли к выходу. Он царапал руками землю, его ногти брыкались от яростных попыток зацепиться за что-нибудь. Последнее, что увидел Ки Хун, прежде чем его вышвырнули на улицу — это ее глаза. Полные не боли, не страха, а абсолютного, бездонного отчаяния. И безумия. Его швырнули в карету. Он упал на пол, давясь кровью и рыданиями. Все его тело ломило, лицо распухало на глазах, из разбитого носа хлестала кровь, заливая рот и шею. Ин Хо сел напротив, поправив складки своего халата. — Вот видишь, — тихо сказал он. — Никакого благородства. Только грязь, боль и животные инстинкты. Теперь ты чист. Теперь ты мой.