Поцелуй статуии императора

Тишина рабочего кабинета наследного принца нарушалась лишь потрескиванием фитиля в бронзовой лампе, наполнявшей воздух густым ароматом кунжутного масла. На столе, заваленном военными сводками с осаждаемого Чхонджу и донесениями шпионов, лежал одинокий персик — подношение садовника. Ин Хо отломил кусочек мякоти, ощущая под пальцами бархатистую кожуру, но вкус не почувствовал, потому что мысли, подобно назойливым осам, кружились вокруг совершенно иного… Проницательность, взращенная в мрачных коридорах власти с детских лет, была для Ин Хо не даром, а оружием. Видел он, как мелкие чиновники, схожие с раками-отшельниками, прячут алчность под панцирем льстивых слов. Замечал, как дрожит рука советника Пак Сона, ставящая печать на документе после ночи, проигранной в кости с гарнизонными офицерами — слабость, вычисленная принцем в четырнадцать лет и с тех пор тихо направлявшаяся, как ручей по желобу. Манипуляция для него была изысканнее прямого приказа. Бросить полунамек, наблюдать, как на лице подопечного проступает испарина страха, как глаза бегают в поисках лазейки во лжи, как горло сжимает спазм оправданий — вот истинное наслаждение стратега. Тот, кто под напором невидимого давления каялся сразу, признавая правду с дрожью в голосе, получал шанс. Страх разоблачения в будущем делал таких идеально управляемыми. Лжеца же, увязающего в паутине собственного вранья, Ин Хо загонял в угол с ледяным изяществом, подводя к краю пропали: добровольная отставка с остатком достоинства или публичный позор с конфискацией имущества и ссылкой на болота севера. Большинство выбирало тихий уход. С Ки Хуном же… игра не завязывалась. Юноша стоял перед ним, словно прозрачное стекло, сквозь которое видна каждая пылинка на его душе. Открытость учителя была не наивной, а вызывающе прямой. Спросишь о долгах — получишь четкий ответ: «Да, ваша высочество. Пятнадцать тысяч чонхванов. Отец пропитал состояние, мать надорвала спину». Ни тени стыда, лишь холодный факт, произнесенный ровным голосом. Упоминание отца-пьяницы, погибшего в борделе, не вызывало в глазах Ки Хуна ни смущения, ни гнева — лишь отстраненную констатацию. Он не давил на жалость, не клянчил подачек. Эта стоическая честность раздражала, как песчинка в сапоге. Лишала Ин Хо его излюбленного оружия — возможности надавить на скрытую слабость, на больное место. За три недели пребывания учителя во дворце не поступило ни единой жалобы. Даже от вечно брюзжащих старших евнухов или ревнивых наставников Кон Ю. Особенно поражал сам мальчик. Кон Ю, этот вечно бледный, кашляющий отросток несчастной страсти отца, прежде напоминал замкнутую раковину. Теперь же, схожий с первым лучом солнца после долгой зимы, оживал на глазах. Глаза, обычно потухшие, загорались интересом на уроках Ки Хуна. Знания впитывались с жадностью иссушенной рисовой бумаги, втягивающей воду. «Господин учитель объясняет так, что даже я понимаю!» — обмолвился однажды мальчик, и в его голосе прозвучала непривычная теплота. Эта преданность ученика, искренняя и незаслуженная с точки зрения принца, добавляла Ки Хуну необъяснимый вес. Уважение начало пробиваться сквозь толщу раздражения, как упрямый росток сквозь камень. Неприятное, колючее чувство. Вместе с ним росло и другое — навязчивое желание уличить. Уличить в чем угодно! В мелкой краже, в сплетне, в нарушении этикета, в тайной насмешке над принцем. Наблюдать, как на этом безупречно спокойном лице появится трещина страха, замешательства, лжи. Как из зеркала, отражающего лишь правду, брызнут осколки притворства. Но как поймать того, кто не прячется? Как обвинить в проступке, которого нет? Даже осторожные зондажи во время их редких прогулок по вечерним садам разбивались о каменную прямоту учителя. Ин Хо, подбирая слова как отмычки, намекал на семью Чхо, на высокую Чжи Ву, — «Симпатична ли вам девушка?» — звучал вопрос, обернутый в шелк светской беседы. Ответ приходил незамедлительно, без тени смущения: — Госпожа Чжи Ву обладает добрым нравом и крепким здоровьем, ваша высочество. Никакой связи, порочащей честь, между нами не было и нет. Однако… — Здесь Ки Хун сделал небольшую паузу, его взгляд, обычно устремленный куда-то вдаль, сфокусировался на ветке цветущей сливы. — Если Небо и предки будут благосклонны, в будущем видится возможность связать наши жизни узами брака. Для взаимной поддержки и продолжения рода. Слово «брак» выпало между ними, как холодный камень в тихую воду пруда. Ин Хо чувствовал, как что-то внутри него резко сжимается. Противное слово. Отвратительный институт. Всплывали образы, острые как осколки: Мать. Красавица с глазами, как темный янтарь, постепенно увядающая под тяжестью беременностей. Пышные формы, теряющие изящество, лицо, отмеченное усталостью, когда она носила Чжуна. А потом — пустота. Сгоревшая за несколько дней в огне тифа, и оставившая после себя лишь запах лекарств и детский плач. Отец. Согбенный горем, седеющий на глазах. Его бегство на войну — не за славой, а от невыносимой тишины опустевших покоев. И та пьяная ночь с наложницей, подарившая миру жалкого Кон Ю — живой укор несчастному браку. Женщин Ин Хо любил. Их гибкость, смех, аромат кожи, теплоту в объятиях. Потеря невинности в четырнадцать с пленницей после удачного набега была не насилием, а взаимной жаждой, вспышкой в ночи. Но видеть женщину, эту хрупкую драгоценность, погубленную родами, заботой, превращенной в обязанность? Нет. Цветок лотоса должен цвести, а не вянуть над колыбелью. Даже сотня слуг не заменяет материнского тепла, а его отсутствие калечит. Кон Ю — вечный больной, лишенный материнского молока и ласки. Чжун Хо, получивший лишь три года заботы, — вечный идеалист, ищущий справедливости в свитках закона, словно замену материнской защите. Брак — это могила для женской красоты и фабрика ущербного потомства. Обязанность долга перед родом — вот все, что Ин Хо видел в своем возможном будущем браке. Мысль о наследнике вызывала лишь холодную пустоту. Отец напоминал — время бежит. Но зерно отторжения проросло слишком глубоко. Именно эта несостыковка в Сон Ки Хуне гвоздем сидела в сознании принца. Внешность обманчиво хрупкая, почти женственная, с линиями, которые могли бы принадлежать изящной наложнице. Но внутри — стальной стержень. Упорство нищего, пробивающего себе дорогу знаниями. Мужество смотреть в глаза принцу, не опуская взгляда. Ясность намерений насчет Чжи Ву и брака. Эта дикость сочетания не давала покоя. Хотелось разбить это зеркало, чтобы увидеть, что скрывается за отражением. Узнать все тайны, даже если их нет в помине! Документы разведки лежали в потайном ящике стола — безупречно совпадая со словами самого Ки Хуна. Никаких расхождений. Никаких скрытых страниц. Но знать на пергаменте — не то же самое, что прочувствовать нутро. Для этого нужны беседы. Долгие, откровенные, где под слоем учтивых фраз прощупывается пульс настоящих мыслей. Как же этого добиться? Ведь Ки Хун вечно был привязан: то к Кон Ю, впитывающему знания с жадностью, и в этой жадности он становился похожим на бумагу, упавшую в воду; то к другим слугам, с которыми поддерживал ровные, уважительные отношения; то к Чжун Хо, затягивающему учителя в бесконечные дискуссии о справедливости и древних уложениях. Ин Хо отшвырнул недоеденный персик. Фрукт мягко шлепнулся о циновку, оставив влажное пятно. Он встал, подошел к окну, распахнул резные створки. Ночь в саду была тихой, лишь шелест листвы да крик совы нарушали покой. Лунный свет серебрил кроны деревьев, дорожки, гладь пруда. Где-то там, в скромных покоях учителя или у постели Кон Ю, был он. Сон Ки Хун. Человек-загадка без загадок. Человек-зеркало, отражающее лишь то, что есть. И эта неспособность увидеть больше, заглянуть глубже, играть — жгла изнутри, как незатушенный уголек. Раздражение перерастало в навязчивую идею. Нужен новый подход. Нужна ситуация, где эта безупречная честность даст трещину. Нужно… создать ловушку. Ловушку для зеркала, чтобы оно наконец отразило не только свет, но и тень. Мысль о предстоящей игре зажгла в глубине темных глаз принца знакомый, холодный огонек. Охота продолжалась. Предрассветный холод, пропитанный влагой с реки Хёнсанган, цеплялся за столицу Кёнджу, обволакивая черепичные крыши дворцов и храмов сизой пеленой. Ночь, уступая место утру, окрашивала небосклон в размытые акварельные тона — бледную охру, разведенную молоком, и сиреневые прожитки уходящей тьмы. Именно в этот час перелома, когда тени еще цеплялись за землю, а первые птичьи трели лишь нащупывали путь в сыром воздухе, кортеж наследного принца покинул Восточные ворота. Звяканье стремян, фырканье коней, скрип кожаных седел — все эти звуки казались неестественно громкими в хрупкой тишине пробуждающегося мира. Холодный, обжигающе влажный воздух нес в себе сложный букет: терпкую хвою сосен, сладковатую гниль опавшей листвы под копытами, едкую остроту конского пота и дальний, едва уловимый дымок очагов простолюдинов. Впереди, словно вырезанный из ночи, двигался Ин Хо на своем вороном жеребце Гёнму («Черная Туча»). Прямой как древко копья в руках стражника, он казался не человеком, а темным идолом, восседающим на звериной мощи. Лакированные ламеллярные доспехи поверх темно-зеленого шелкового охотничьего халата только подчеркивали его царственную неподвижность, отливая тусклым багрянцем в первых косых лучах. За ним, клубясь облаком пара от дыхания и вспотевших боков, следовала дюжина стражников в лакированных кожаных доспехах, с длинными, устремленными в небо копьями «чхан», чьи наконечники ловили бледный свет. В центре этого стального кольца, жалкими пятнышками на фоне могучего жеребца и крепких коней стражи, ехали двое. На низкорослой, дрожащей пони, больше похожей на испуганного олененка, затерявшегося в стае волков, сидел Кон Ю. Лицо мальчика, от природы бледное, теперь напоминало восковую маску смерти. Каждый толчок копыт по неровной лесной тропе отдавался в его хрупком теле судорожной дрожью, заставляя вжиматься в седло, будто он пытался стать его частью. Тонкие кожаные перчатки, скорее украшение, чем защита, белели на его руках, пальцы впивались в жесткую гриву пони с такой силой, что суставы выпирали острыми углами. Глаза, огромные и темные от немого ужаса, метались, ловя каждый шорох, каждый силуэт в предрассветном сумраке. Рядом, на смирном, но крепком гнедом мерине по кличке Тэян («Солнце»), держался Ки Хун. Поза учителя, облаченного в скромный, но добротный шерстяной халат темно-синего цвета, дышала непривычной и трудно. А взгляд, постоянно скользивший к съежившейся фигурке Кон Ю, выдавал глубинную тревогу. Ладонь Ки Хуна, лежавшая на бедре, непроизвольно сжималась в кулак, ногти впивались в кожу даже сквозь ткань. Эта «охота», затеянная Ин Хо с царственной снисходительностью — «Братцу пора познать, что значит быть мужчиной. Воздух, охота, твердость руки», — пахла не свежестью леса и пылью троп, а скрытой угрозой, зловещим предзнаменованием. — Видишь этот лес, брат? — Голос Ин Хо рассек влажную утреннюю тишину, заставив Кон Ю вздрогнуть, будто от прикосновения раскаленного железа. Не оборачиваясь, но позволив холодному скольжению взгляда мелькнуть в крошечном бронзовом зеркальце, прикрепленном к седлу, он продолжал, обращаясь в пространство перед собой. — Там нет места мягкотелости. Там — закон когтя и клыка. Мужчина должен быть тверже гранита под копытом коня и холоднее февральского ветра, вымораживающего душу. Чувства — шелковые путы для слабых. Жалость — червь, точащий кости изнутри. Впери это в свое сердце. Плечи мальчика сжались еще сильнее, голова втянулась в плечи, будто он пытался спрятаться от неминуемого. Ки Хун, ехавший чуть позади и сбоку, создавая живой щит между наследником и его подопечным, встретил в зеркальце этот ледяной, оценивающий взгляд. Взгляд хищника, высматривающего добычу. Он опустил глаза, сосредоточившись на хрупкой спине Кон Ю, на том, как его тонкие ноги судорожно сжимают бока пони, искажая складки дорогого шелкового хакама. Углубившись в лесную чащу, они погрузились в иной мир. Солнце рисовало на мшистой земле и валежнике длинные, зыбкие тени-призраки. Воздух наполнился многоголосьем: пересвистами синиц, невидимыми в листве, сухим шелестом опада под неторопливым шагом коней, далеким, тоскливым криком парящего ястреба. Для Ин Хо это был знакомый, родной хаос первозданной силы, где каждый шорох был знаком, а каждый запах — вестью, где он чувствовал себя не гостем, но безраздельным владыкой. Для Кон Ю же этот мир представал чужой, враждебной стихией, полной незримых угроз. Каждый треск ветки заставлял его вздрагивать, каждый неожиданный всплеск птичьего крика заставлял вжиматься в седло. Ки Хун, неотступно сопровождая, наклонялся к нему, чтобы прошептать тихие, успокаивающие слова. Возможность представилась там, где узкая, петляющая тропа обнимала крутой склон оврага, поросший колючим кустарником. Стражники, пропускаемые вперед по одному из-за тесноты, осторожно миновали опасный участок. Ин Хо же, пропустив последнего, сделал почти незаметное движение кистью, спрятанной в складках халата. Маленький, острый, сколотый кусочек гранита, подобранный еще у самых ворот дворца, словно сам сорвался с его ладони. Не в ногу коня Ки Хуна, а под нее, в самый момент переноса веса на переднюю ногу, с виртуозной, отточенной годами игр в камешки точностью. Тэян споткнулся. Не сильно, но внезапно. Резко дернул головой вверх и зафыркал от испуга и неожиданной боли. Ки Хун инстинктивно вскинулся в стременах, натянул поводья коротким, резким рывком, в попытке удержать равновесие силой бедер и поясницы. Но в тот же миг мерин, почувствовав под ногой не твердую землю, а скользкий, уходящий камень на самом краю пропасти, запаниковал по-настоящему. Дикое, хриплое ржание, полное первобытного ужаса, разорвало лесную тишину, вспугнув стайку птиц, с треском взметнувшихся вверх. Конь шарахнулся вбок, прочь от страшного обрыва и перешел на слепой галоп, унося учителя вглубь зеленой чащи, прочь от тропы и остальных. — Учитель! — вскрикнул Кон Ю, полный чистого, детского ужаса. Он рванулся вперед, но пони лишь испуганно шарахнулась, едва не сбросив его самого. Ин Хо действовал с театральной, молниеносной решимостью, уже разворачивая могучего Гёнму. — Конь понес! Охраняй принца! Живо! — бросил он стражникам, и прежде чем кто-либо успел отреагировать, вороной жеребец рванул за уносимым Тэяном, исчезнув в зеленом полумраке леса. Погоня была недолгой, но адской для Ки Хуна. Тэян, обычно такой покладистый и разумный, несся сейчас слепо, сбивая низкие ветки и спотыкаясь о скрытые корни, а его крупное тело содрогалось в такт безумному бегу. Учитель, изо всех сил вцепившись в гриву и упираясь в стремена, чувствовал, как ветер рвет волосы, хлещет по лицу колючими ветками, как собственное сердце колотится о ребра, угрожая вырваться наружу. Мысли путались, мелькали обрывками: Кон Ю один… со стражей… Через несколько сотен шагов Тэян, выбежав на небольшую, залитую неровным солнечным светом поляну, споткнулся о скрытый корень и остановился. Конь тяжело дышал и дрожал всем телом, с него лил пот, смешиваясь с пеной у рта. Ки Хун, едва не вылетевший из седла через голову коня, сумел удержаться, но больно ударился коленом о луку. Соскочив на землю, он подбежал к голове мерина, и схватив его за узду, прижался лбом к горячей, мокрой шее. Собственные руки тряслись, колени подгибались. Из чащи вынесся Ин Хо на Гёнму. Он не спешился, просто остановил разгоряченного коня в нескольких шагах. Лицо принца было каменной маской, лишь легкое расширение ноздрей и чуть учащенное дыхание выдавали недавнюю скачку. Глаза скользнули по перекошенной от ужаса морде Тэяна, по дрожащим рукам Ки Хуна, все еще судорожно сжимавшим узду, по его бледному, вспотевшему лицу. — Повезло, учитель, — произнес он ровно, без тени волнения. — Конь мог свернуть себе шею. Или ты. Нервы сдали у тебя или у коня? — Вопрос повис в воздухе, острый, ядовитый, как отравленная игла. Ки Хун медленно поднял голову. В его глазах не было страха, лишь леденящее осознание и едва сдерживаемая буря беспокойства, клокотавшая где-то глубоко внутри. — Тэян споткнулся, ваша высочество, — ответил он, вынуждая голос звучать ровно, — Что-то… испугало его на тропе. Благодарю за помощь. — Слова «ваша высочество» вылетели, как ледяные осколки, режущие губы. Уголок губ Ин Хо дрогнул в едва уловимой усмешке, не достигшей глаз. Зеркало дрогнуло. В нем отразилась не ложь, а яростная беспомощность и гнев. Это было… приятно. Как первый глоток крепкого вина после долгого поста. Пока. — Возвращаемся, — приказал он коротко, поворачивая Гёнму. — Братец заждался. И трусость, говорят, заразительна. Обратный путь прошел в гнетущем, звенящем молчании, нарушаемом лишь фырканьем коней и скрипом седел. Кон Ю, увидев их, ахнул, и слезы, долго сдерживаемые, хлынули по его восковым щекам. Ки Хун, подъехав, снова занял свою позицию щита, его рука легла на плечо мальчика — жест одновременно успокаивающий и утверждающий защиту. Ин Хо наблюдал за ними краем глаза, его темные, как смоль, зрачки были непроницаемы, но в их глубине, казалось, вспыхивали и гасли искорки холодного, почти интеллектуального азарта охотника, выслеживающего новую дичь. На опушке леса, залитой теперь полным, но еще не теплым светом, их ждала часть стражи. Двое воинов держали двух связанных за задние лапы зайцев — молодых, сереньких, с бешено колотящимися боками, вздымающимися и опадающими, как кузнечные меха. Глаза зверьков, огромные, влажные, полные немого, абсолютного ужаса, метались, не находя спасения. Пойманы в расставленные по приказу силки. Безобидная, жалкая добыча для «урока мужества». — Вот, ваша высочество, — один из стражников, склонив голову, поднес связанных зверьков, держа их за перевитые лыком лапы. — Для молодого принца. Чтобы прикончил. Начало мужского пути. Первая кровь. Кон Ю замер, как подкошенный. Весь его маленький, съежившийся мир сузился до этих двух трепещущих комочков жизни и страдания. Влажные, бездонные глаза зайца, ближайшего к нему, смотрели прямо в душу, отражая немой вопрос и ужас. Мальчик замотал головой, зажал ладонями уши, пытаясь заглушить жалобные звуки и спрятаться от ужаса. — Нет… — вырвалось у него хриплым шепотом, больше похожим на стон. — Не надо… Пожалуйста… Отпустите их… Они… они же живые… Ин Хо медленно, с королевским достоинством, спешился. Его сапоги из мягкой, дорогой кожи тихо ступили на влажную траву под собой. Подойдя к стражнику, он взял одного зайца за шиворот, подняв так, чтобы Кон Ю видел его перекошенную от ужаса мордочку, оскал розовых десен, безумно вращающиеся зрачки. Зверек завизжал еще пронзительнее, и забился в конвульсиях абсолютного ужаса, его маленькое тельце извивалось в железной хватке. — Видишь, брат? — Голос Ин Хо звучал спокойно, размеренно, как наставление в конфуцианской школе. — Жизнь. Хрупкая. Дрожащая. Беззащитная. И в наших руках. Быть мужчиной — значит уметь принимать решения. Жесткие. Неотвратимые. Без сантиментов, что гноят душу. — Он встряхнул зайца, заставив его замолкнуть на мгновение от шока. — Жалость — роскошь для рабов и старух. Сильный решает. Убирает слабое. Очищает путь для сильного. — Тяжелый взгляд скользнул с зайца на Ки Хуна, стоявшего рядом с Кон Ю. Вызов. Приглашение к танцу жестокости. Потом все произошло с пугающей, почти ритуальной быстротой. Ин Хо не стал искать нож, не стал отдавать приказ стражнику. Его взгляд, скользнув по земле, нашел то, что искал: увесистый, шершавый булыжник, темный от влаги, лежавший у корней сосны. Принц наклонился, подобрал его. Взвесил на ладони, дабы ощутить холодную, неровную тяжесть камня, его первобытную, неумолимую твердость. И опустил камень. Не с размаху, а с коротким, точным движением, словно забивая клин. Глухой, кошмарный хруст ломающихся костей черепа, прерывистый хрип — и визг оборвался мгновенно. Тельце зайца обмякло, бессильно повиснув в руке принца, голова превратилась в кровавое месиво. Алая, почти черная в тени, теплая кровь брызнула на зеленую траву, на темный сапог Ин Хо, на шершавую поверхность камня, залив его липкой, быстро темнеющей пленкой. Повисла гробовая тишина. Даже птицы, казалось, замерли, придавленные ужасом содеянного. Резкий медный запах крови смешался с запахом хвои и влажной земли. Кон Ю замер на мгновение, его глаза стали огромными, стеклянными, лишенными мысли. Потом тихий, прерывистый стон, выдавленный из раздавленной груди, вырвался из его горла, переходя в истерические, захлебывающиеся всхлипы. Он закрыл лицо руками, его маленькое тело затряслось в беззвучных рыданиях, судорогами пробегавшими по спине. Пони под ним шарахнулась от внезапного движения. Ки Хун не издал ни звука. Казалось, он окаменел. Но лицо, обычно сдержанное, маска мудрого наставника, исказила гримаса чистой, первобытной ярости. Глаза впились в Ин Хо с такой силой ненависти, что, казалось, могли прожечь доспех. Каждая жила на его шее напряглась, челюсти сжались до хруста, пальцы, сведенные в кулаки, побелели, ногти впились в ладони, оставляя кровавые полумесяцы. Дыхание стало резким, прерывистым, свистящим, как у загнанного зверя. Все его существо, каждая клетка, кричала о необходимости броситься, сокрушить, растоптать этого… чудовища. Сейчас же. Ценой жизни. Ин Хо выдержал этот взгляд. Не дрогнул. В его глазах не было триумфа злодея. Читалось холодное, почти научное удовлетворение. Наконец-то. Трещина. Глубокая, яростная, кровавая. Зеркало не просто треснуло. Оно отразило бушующее пламя. Пламя ярости и слепой, обреченной защиты. Но Ки Хун не бросился. С нечеловеческим, титаническим усилием воли, которое вырвало из его груди почти стон, он перевел взгляд с Ин Хо на рыдающего, содрогающегося Кон Ю. Весь его гнев, вся ярость, все пламя мгновенно переплавились в одно — защитить. Защитить этого ребенка. Увести его прочь. Сейчас же. Он шагнул к мальчику, решительно, почти грубо отстранив руку стражника, пытавшегося робко успокоить принца. — Пойдем, господин, — прозвучал голос Ки Хуна. Хриплый, сдавленный, как будто проходящий сквозь горло. Он взял Кон Ю за плечи — не мягко, а властно, и повернул прочь от жуткого зрелища окровавленного камня и повисшего трупика. — Пойдем отсюда. Немедленно. Не дожидаясь разрешения, не бросая больше взгляда на Ин Хо, Сон Ки Хун повел рыдающего принца к их лошадям. Его спина была прямая, как меч, плечи напряжены до каменной твердости. Каждый шаг был актом немого, оглушительного неповиновения. Он уводил Кон Ю не просто с поляны. Он уводил его от этого извращенного «урока мужества», от немотивированной жестокости, от самого воплощения холодной, расчетливой силы — Ин Хо. Это был акт милосердия в мире, где наследный принц только что доказал, что милосердие — смертельный порок. Ин Хо не остановил их. Он стоял неподвижно, наблюдая, как удаляется прямая, негнущаяся спина учителя и согбенная, трясущаяся фигурка брата. Теплая, липкая кровь зайца медленно стекала на его ладонь, падая тяжелыми каплями на траву. На лице принца не было ни злости, ни разочарования. Было лишь глубокое, сосредоточенное размышление азартного игрока, пересматривающего ход партии. Зеркало не просто треснуло. Оно показало огонь. Огонь ярости и самоотверженной защиты. Игра становилась опаснее. И оттого — невероятно интереснее. Медленно, не отрывая взгляда от удаляющихся фигур, он вытер окровавленный камень о влажную траву. Охота, по сути, только начиналась. И добыча, которую он считал хрупкой дичью, оказалась охраняемой куда более стойким и яростным зверем, чем он предполагал. Уголки его губ снова дрогнули в намеке на холодную усмешку. Тем лучше.