Рисунок

Гробовая тишина, обычно царившая в этих стенах, была разорвана. Сначала — настойчивое, долгое шуршание, будто кто-то с ожесточением пытался стереть саму поверхность бумаги. А затем — резкий, сухой звук рвущегося листа. Звук, неестественный и непривычный для этой обители, прозвучал как выстрел. Источником хаоса была Дарианна. Она сидела в центре маленького круга своего творческого беспорядка: вокруг нее лежали восковые карандаши, выкатившиеся под диван, аккуратные стопки еще нетронутой белой бумаги и молчаливые куклы со стеклянными глазами. В ее маленьких пальцах зажат тот самый «испорченный» рисунок. Эхо шагов, торопливых и тревожных, отозвалось в коридоре, и в дверном проеме застыла тень Доры. Она вошла не как наблюдатель, а как следователь, жаждущий увидеть в лицо причину этого внезапного вторжения шума в привычный уклад. Ее взгляд упал на светловолосую девочку, склонившуюся над своим творением, и на сам рисунок, который был не просто испорчен — он был истерзан. Некогда безупречный белый прямоугольник теперь был полем битвы, где сражались детское восприятие и суровая реальность. Слегка криво и с трогательной анатомической наивностью были выведены фигурки всех их общих знакомых. Вот Джейкоб с его вечной ухмылкой, вот Марниша, пританцовывающая в углу, и даже тетя Клава, затесавшаяся в компанию. Самое главное — все они улыбались. Все, кроме двух изгоев, ставших темными пятнами на этом празднике жизни. Эрон стоял поодаль, рядом с Лоренцо, но в отличие от спокойного товарища, был хмур. Его выведенное зеленым карандашом выражение лица было до комичного сердитым, точно злая, набухшая туча, готовая вот-вот пролиться на рисунок проливным дождем негодования. А вторым изгоем этого детского шедевра стала она сама — Дора. Вот только у нее не было смешной, гримасничающей рожицы. Вместо лица — зияющая дыра, шершавый пролом в бумажной вселенной, появившийся от бесконечных, цикличных действий: яростного стирания и попыток нарисовать заново. Казалось, юный художник, столкнувшись с неразрешимой загадкой, не мог определиться с единственно верной эмоцией. Дора с рисунка застыла на самом обрыве, на тонкой грани между радостью и гневом, между светом и тенью, так и не выбрав свою судьбу. Тишина в комнате сгустилась, стала плотной и тягучей, как мед. И сквозь нее, подобно лезвию, прозвучал единственный, выстраданный вопрос: —Почему? Дарианна не подняла глаз, ее палец продолжал водить по рваному краю дыры. —Потому что так правдивей. Дяденька-Дяденька не улыбается никогда. А ты… Она замолчала, подбирая слова, которые могли бы вместить всю сложность ее наблюдений. — Я улыбаюсь, — прозвучала слабая попытка защиты. —Но не всегда, — безжалостно парировала девочка. —Иногда… —А еще не всегда искренне, — завершила мысль Дарианна, и эти слова повисли в воздухе тяжелым, неоспоримым приговором. Ее детская проницательность, словно скальпель, вскрыла самую суть.