Under circumstances

      Господа психологи, у Кацуки проблема — он хочет Деку. До трясучки, покалывания во всем теле и перманентного стояка, который отвратительно мешает работать. И это вообще не его вина, он не извращенец, правда, правда. Просто тупой задрот постоянно рядом — они же, блять, чудо-дуэт, — и эти его ебучие веснушки, и огромные щенячьи глаза, и зеленые кудряшки, и подкачанное за годы тренировок тело, и ублюдочные красные кроссовки, бессменный атрибут героя номер один и красная тряпка для Бакуго, каждую секунду находятся где-то в шаговой доступности. Поэтому дальше уже срабатывает рефлекс собаки Павлова, выработанный годами, и Кацуки возбуждается. А кому вообще будет комфортно делать хоть что-то, тем более спасать людей, с постоянным стояком? Правильно, никому.       Хотя ладно, это уже не новость. С этим Кацуки как-то смог смириться еще во время учебы, когда примерно каждый показательный бой с Деку заканчивался одинокой и озлобленной дрочкой в туалете Академии и обязательно хотя бы одним взорванным писсуаром — но чаще тремя и раковиной в придачу. Об этом уже даже Денки догадался, а это — самый настоящий, блять, показатель очевидности. Электрический ублюдок ведь дальше своего носа обычно не видит, тупой, как пробка от белого полусладкого. А тут подошел к Кацуки на последнем оглашении рейтинга — как вообще только смелости хватило? — и спросил:       — Че, Бакуго, рассказывай, как у вас там с Мидорией дела? Мутки мутятся, шашни крутятся?       Кацуки не был бы Кацуки, если бы не дал электрическому ублюдку в нос и не отправил бы героя номер хуй пойми сколько в реанимацию.       Но да, тот факт, что он хочет Деку, вопросов в целом не вызывал. Это было обнаружено парнем в тот же самый день, когда он в принципе начал испытывать хоть какое-то физическое влечение. Сначало бесило до чертиков, заставляло крушить все вокруг — чаще всего, конечно, морду Эйджиро, который оказался до пизды проницательным и просек обо всем еще на втором курсе. Потом Кацуки утихомирился и как-то даже смирился. И передергивал в туалете уже не с яростью, а с принятием и даже неким кайфом. Эйджиро научил его не видеть в этом ничего плохого, и парень упорно пытался следовать его психологическим тренингам — задавать себе три вопроса: что именно я сделал не так? (подрочил на Деку), могли ли другие поступать также в моей ситуации? (да по-любому Круглолицая или Двумордый тоже этим грешили, а если начнут отпираться, то пиздят, как дышат), что я могу исправить прямо сейчас? (ничего, поэтому можно спокойно продолжать).       Проблемой было не то, что Кацуки хотел Деку. А то, что сильный, независимый, мужицкий мужик Бакуго хотел, чтобы тупой задрот его трахнул. И вот это вот ему уже совсем не нравилось.       — Ты просто устал быть сильным и хочешь переложить на кого-то эту обязанность хотя бы в постели, Бакубро, — часто говорил очень умный и очень бесячий в такие моменты Эйджиро, комично подняв вверх указательный палец. И Кацуки каждый раз упорно боролся с желанием проехаться ему по ебалу и вообще жалел, что однажды поделился с Дерьмоволосым своей проблемой.       Потому что ну какое к хуям устал? Сильные люди не могут устать от того, что они сильные. А самые сильные, к коим парень себя скромно причислял, вообще не должны такой хуйней страдать никогда. Хотеть быть кем-то выебанным? Вы прикалываетесь? Хотеть, чтобы вас трахнул задрот, мать его, Деку? Это шутка? Да кого эта мелочь пузатая вообще может удовлетворить?       Но сколько бы Кацуки не взрывался от одной лишь мысли о такой перспективе, нельзя было отрицать очевидное — он хотел. И хотел уже очень-очень давно.       А виной всему — Черный, блять, Хлыст. Ладно, не только он, но основная причина крылась именно в этой странной приблуде, вышедшей как будто из самого нишевого хентайного порно. Когда Кацуки впервые увидел это нечто вживую, он только и успевал сглатывать и креститься на собственные мысли, потому что… ну… раньше он за собой такого энтузиазма не замечал. Нет, конечно, подростковое время и тот факт, что он зачем-то платил за интернет, открыли в нем много необычных фетишей, но это… господи боже блять!       Для проформы после той тренировки, когда Деку впервые неконтролируемо выпустил из себя эту штуковину, Кацуки, привычно подрочив в туалете, на всякий случай проблевался. И на время даже смог выкинуть из головы это черное отвратительно-возбуждающее нечто.       Пока во время очередной отработки боевых приемов задрот в порыве схватки не связал его черным хлыстом по рукам и ногам так крепко, что у Кацуки не было ни единого шанса вырваться.       Потом это зеленоволосое ничтожество, конечно же, миллион раз извинилось и уточнило у парня, не было ли ему сильно больно и не передавил ли хлыст внутренние органы. Но ни одно жалостливое «прости, Каччан, я правда перестарался, я пока слишком плохо этим управляю» не смогло вернуть уехавшую кукуху Бакуго на ее законное место. Потому что в тот момент, зависнув в воздухе, абсолютно лишившись даже подобия контроля и выбора, парень возбудился. Сильнее. Чем. Когда-либо.       Настолько, что стало больно, настолько, что захотелось плакать от желания почувствовать на своем члене чьи-нибудь ладони, или рот, или, не дай господь, чьи-то пальцы или хуй в себе. Как-то избавиться от этого распирающего ощущения наслаждения и всеобъемлющего желания от простой потери контроля.       На вопросы Деку, все ли в порядке, он тогда лишь сматернулся как-то особенно забористо, сбежал с тренировки не в туалет даже, а за территорию Академии и закурил, бормоча под нос все проклятия мира. Кацуки обычно не водил дружбу с табаком, но купил пачку как раз для таких случаев — когда ментальное состояние летело к хуям или внутренний мир становился для него абсолютными потемками. Ничего удивительного, но девяносто процентов случаев употребления сигарет были связаны для парня с тупым задротом.       В таком состоянии его тогда нашел Эйджиро. На вопрос «Это связано с Мидобро?» Бакуго послал друга нахуй. На вопрос «Снова стояк?» разбил Дерьмоволосому губу.       А потом, кажется, что-то спизданул, что Киришима почти все понял. Ну или все и сразу, если учесть, что тогда этот дурак умный бросил что-то типа:       — Сильным людям доставляет удовольствие передавать контроль над собой кому-то, кому они доверяют. Это позволяет отдохнуть.       Кацуки тогда взорвал какое-то уродливое дерево, стоявшее, никого не трогавшее и просто попывшееся под горячую руку. И может быть, — только может быть, дебила вы куски, поняли меня! — чуть-чуть заплакал от бессилия. Потому что ну не мог он добровольно жаждать быть слабым с кем-то. Не доверял он никакому Изуку Мидории. Не хотел отдыхать таким способом!       Не могло такого быть, блять!       Но было…       С того дня мало что изменилось. Разве что из токсичной дружбы их отношения с Деку перешли в разряд просто дружбы. Вместо того, чтобы соперничать, они начали сотрудничать. Теперь в СМИ их тандем официально называют чудо-дуэтом. Пару лет назад они купили квартиру и съехались, потому что так было удобнее обоим. Кацуки трижды спасал задницу Мидории от смерти, а тот отплачивал ему тем же, кажется, уже миллион миллиардов раз — едва ли не на каждом задании, потому что Бакуго — сука импульсивная. Они теперь занимали первое и второе место в рейтинге. А каждый второй фанат в социальных сетях считал своим долгом написать длиннопост о том, что они мутят, потому что «только посмотрите на эти взгляды, я же не одна это вижу???». И даже Двумордый, с которым Кацуки зачем-то завел подобие дружбы и эмоциональный интеллект которого превосходил лягушачий лишь на йоту, иногда после особенно изматывающих заданий хлопал парня по плечу и говорил противно дружелюбно:       — Я верю в вас.       На что Бакуго каждый раз огрызался и потом по-детски не отвечал на сообщения Шото по несколько дней.       Ладно, изменилось дохуя. Кроме одного — главный корень проблемы и по совместительству тупой задрот был то ли слепым, то ли тупым, то ли все вместе, потому что в упор не видел того, что происходит у него под носом, с его, блять, лучшим другом.       Ну ей богу, даже Денки уже заметил, а Деку будто и вовсе игнорировал тот факт, что Кацуки пускает на него слюни уже больше десятилетия.       — Для него сложно в это поверить, — утверждал Эйджиро, возомнивший себя главным психологом Японии. — У вас всегда были такие сложные отношения, что… ну, ты понимаешь.              Кацуки не понимал. Ну как, скажите ему, как можно было не замечать регулярный стояк? И ладно бы это, Бакуго себе специально достаточно свободный костюм сделал. Но реакции, взгляды, слова, в конце концов!       — Может, я ему просто к хуям не нужен? — как-то, напившись в слюни, спросил он у Дерьмоволосого, валяясь башкой у друга на плече. — Ну типа… я же был мудоебом все наше детство, с чего бы этому неженке пришла мысль меня захотеть? И он все видит, просто из-за своей этой зефирной натуры не может меня адекватно послать и вместо этого морозится?       Киришима на это ничего тогда не ответил, а лишь закатил глаза и покачал головой.       — А может он вообще гетеро? — спросил Кацуки, когда надрался во второй раз и, стоя на коленях, блевал в туалете клуба.       — Он сосался с Иидой на вечеринке в честь выпускного, — напомнил Эйджиро, зачем-то придерживая его волосы.       — Эта херня не считается, они были в зюзю, — заплетающимся языком попытался оспорить парень.       — Ты сейчас тоже в зюзю, так что заканчивай надумывать, лучше поехали, я тебя домой отвезу, — взмолился Киришима вместо нормального вразумительного ответа.       Иногда Кацуки казалось, что его друг знает какую-то тайну и не хочет делиться. Дает парню шанс во всем разобраться самостоятельно.       А Бакуго не хотел ни в чем разбираться. Он отчаянно хотел, чтобы Деку его трахнул.       Он понял, что проблема дошла до абсурда, когда обнаружил себя пересматривающим старые бои с участием задрота, которые крутили по ТВ. Естественно те из них, где зеленоволосый придурок использовал черный хлыст. Внимательно взглядывался в то, как эта штуковина оплетается вокруг тел злодеев и болезненно хотел оказаться на их месте. Господи, он и вправду хотел просто потерять контроль ради Деку. С Деку. Передать его задроту, чтобы просто ни о чем не думать.       — Я не могу перестать об этом думать, понимаете, блять? — говорил он своему психологу, к которому записался по настоянию Эйджиро, переставшему самостоятельно вывозить все загоны друга, и которому отдавал просто колоссальные деньги за терапию и за то, чтобы тот держал рот на замке.       — Вы рассматривали вариант того, что ключ может быть в вашем совместном детстве? — предполагал седеющий усатый мужик, который на каком-то подсознательном уровне очень сильно Кацуки напрягал. — Вы рассказывали, что не очень хорошо обращались с Изуку. Может ли ваше желание быть попыткой, не знаю, загладить свою вину?       Кацуки об этом думал, много думал, на самом деле. Когда желание обладать сменилось желанием принадлежать, первой его мыслью было — «Я хочу оказаться на месте Деку. Хочу, чтобы он получил возможность сделать мне больно». Но это предположение он отмел тут же. Потому что корень желания крылся далеко не в получении физической боли в ответ.       Скорее о том, чтобы Деку, чертов Деку, наконец показал Кацуки, где его место.       До этой истины он дошел сам, без Дерьмоволосого и ебучего седого психолога, и, когда первый раз произнес это вслух, стоя перед зеркалом в пустой квартире, отправив тупого задрота в офис вперед себя, жутко испугался.       Бакуго с самого детства причислял себя к людям, которые от природы сильнее других. Эмоционально ли, физически ли — не имело значения. Он видел в окружающих лишь преграду к собственному успеху, экстр, ничего не значащих сайдовых персонажей. И когда на горизонте появился кто-то, кто способен был его превзойти, это что-то сломало внутри. Та частичка разума, которая не поддалась напускному нарциссизму, мечтала посмотреть на то, как Деку, герой номер один, золотой мальчик, гордость Японии, ангел с веснушками, щенячьими глазками, зелеными волосами и вечными красными кроссовками, одолеет его, покажет, что есть в мире кто-то, достойный быть выше.       Он знал, что задрот способен на это. Поэтому сначала так отчаянно пытался сопротивляться, подавлять, унижать. Уничтожать на корню ту внутреннюю силу, которая крылась за миловидным фасадом, за телом, на первых порах совершенно ничтожным и жалким. Но когда сопротивляться больше не хватило выдержки, захотел посмотреть на чужой триумф.       Сделай эту дурацкую причуду своей — вот о чем Кацуки так отчаянно просил Деку. Сделай ее своей и покажи наконец, что ты способен быть сильнее меня. Или проиграй мне и позволь выдохнуть и снова занять пьедестал.       Но Деку так и не дал ему желаемое, так и не сразился с ним на равных, так и не вырвал пальму первенства из пальцев, пропахших жженой карамелью и порохом. Он выбрал биться за, а не против.       А жажда в Кацуки никуда не ушла. Лишь трансформировалась в желание.       И это осознание, озвученное своему кривому отражению, ударило обухом по голове.       — Ты до чего-то дошел, — не здороваясь, бросил Эйджиро в тот же день, когда они в очередной раз встретились в баре. Кацуки никак не мог понять, откуда в этом с виду столь туповатом парне взялось столько проницательности, но иногда — и он бы не признался в этом даже на грани смерти — был благодарен вселенной за то, что у него был Киришима.       — Да, — просто ответил Кацуки, даже не скатываясь на матерные тирады. В этот день совсем не хотелось выходить из себя.       — И что собираешься делать? — уточнил друг, жестом подзывая официанта и заказывая два самых крепких коктейля из барной карты.       — Попизжу с ним… — отозвался Бакуго и добавил непривычно неуверенно, -… наверное.       Но это оказалось, блять, куда сложнее, чем он мог себе представить. Не мог же парень просто подойти к Деку и сказать что-то типа «Я уже десять лет фантазирую о том, как ты связываешь меня своей черной штуковиной и вставляешь член мне в задницу. Го попробуем?» Задрот был не из тех, кто после таких слов послал бы его далеко и надолго, но отношения бы это попортило им с вероятностью почти сто процентов. Поэтому Бакуго решил действовать осторожнее — не в его принципах совершенно, но ничего не попишешь.       За следующую неделю Кацуки пытался начать этот разговор трижды.       Первый раз — на крыше какого-то небоскреба. Они как раз закончили зачистку района от шайки злодеев-долбаебов, возомнивших из себя последователе Все за одного. Их предводитель был тупым зеком с причудой из стирающих, свалившим из тюрьмы пару недель назад. Он быстро сколотил подобие банды и пошел обчищать магазины и параллельно проповедовать всем, какой он охуенный.       Мидория на этом задании особенно отличился — успел скрутить парочку злодеев своим черным хлыстом за секунду до того, как они пырнули ножом кассиршу в ТЦ. Конечно же Бакуго залип. И возбудился, но это уже само собой разумелось.       — Слушай, — начал он, ковыряя ногтем убого положенную кровлю. — Мне кажется, мы не обсуждали эту хуйню, но… Как ты вообще смог нормально со мной общаться после всей той поеботы, которую я творил пиздюком?       — Обсуждали, — отозвался Деку, смотря своими огромными щенячьими глазами на то, как солнце закатывается за горизонт. — Много раз обсуждали, Каччан. И я тебе уже говорил, что я даже и не думал разрывать с тобой контакт и переставать дружить. Ты был тем еще мудаком в детстве, но люди меняются, разве нет?       «Ты не меняешь», — захотелось бросить в ответ, но Кацуки сдержался и лишь пожал плечами.       — Да хуй знает, — вместо этого сказал он, пожав плечами. — Просто типа… я же тебя все доебывал с этим «стань сильнее, ты ничтожество, сразись со мной». Должно быть, тебя это знатно тогда заебывало?       — Неа, — Деку помотал головой, и его блядские зеленые кудряшки рассыпались по ветру, контрастируя с рыжиной на горизонте. Кацуки сглотнул. — Это скорее мотивировало стать сильнее. Я же всегда хотел достичь твоего уровня, понимаешь.       «Ты достиг. Я это знаю. Просто хочу, чтобы ты мне это показал», — снова пронеслось лишь в голове, но так и не вылезло наружу. Кацуки, как бы иронично это ни звучало, не нашел в себе сил. Они лишь помолчали еще какое-то время и, не сговариваясь, почти синхронно сорвались с крыши, направляясь домой.       Второй раз диалог об этом зашел дома, когда Деку в абсолютно блядском розовом фартуке заканчивал приготовление своего фирменного кацудона. Это было единственное блюдо, которое получалось у него хорошо и которое Бакуго позволял ему готовить на их совместной кухне.       — Ты же обещал мне, что когда сделаешь эту ебучую причуду своей, мы сразимся и наконец определим, кто из нас сильнее, — с бухты-барахты бросил Кацуки, отправляя в рот засохший моти недельной давности и морщась в отвращении. — Почему в итоге мы так этого и не сделали, а?       — Потому что я не горю желанием узнавать, кто из нас сильнее или лучше, — пробормотал Деку, нарезая курицу крупными ломтиками. — Я и так знаю, что ты. Мне просто повезло получить крутую причуду, которая даже моей не является.       «А я знаю на сто процентов, что ты куда сильнее меня, блять. Я знаю, что ты был ебучим героем еще до того, как получил Один за всех, еще до того, как стал номером один, еще до того, как мы оба что-то поняли об этой уебищной жизни», — снова неозвученные слова, застрявшие в горле вместе с кусочком моти.       Вместо этого Бакуго лишь ухмыльнулся фирменно и бросил привычное и ожидаемое:       — Вот и правильно, задрот. Я рад, что ты наконец признал это.       — Я никогда и не спорил, — послышался ответ.       — Ты все делаешь неправильно, — говорил ему Эйджиро на следующий день, пока они прогуливались по цетральному парку.       — Я в курсе, блять, — отозвался Кацуки, откусывая огромный кусок от шарика мороженого и морщась от легкой боли в зубах. — А полезные советы будут сегодня или мне на хуй пойти?       — Пойти, — хмыкнул Дерьмоволосый, получая озлобленный взгляд красных глаз в ответ. — Но сначала надо бы еще этот поход организовать, да?       — Завали хлеборезку, уебок, я ща тебе морду разукрашу, — привычно взъерепенился парень, правда, без особого запала.       — Ладно, ладно, — Киришима вздохнул. — Скажи ему прямо.       — Что я хочу его хуй в себе? Издеваешься? — зарычал Кацуки.       — Господи, нет, Бакубро, ты отвратителен, — Эйджиро присвистнул разочарованно. — Скажи ему, что все-таки хочешь узнать, кто сильнее.       — И что это даст, блять? — злобно выдохнул парень. — Мы попиздимся, он снова в запале боя обмотает меня этой его шайтан-машиной для извращенцев, у меня встанет, и я сбегу в туалет дрочить и ломать унитазы.       — А ты попробуй, — загадочная улыбка, появившаяся в тот момент на губах Дерьмоволосого, Кацуки совсем не понравилась.       Но Эйджиро редко давал уебищные советы. Поэтому, решив, что попытка — не пытка, а пытка — не попытка, Бакуго рискнул.       — Сразись со мной, — выпалил он так резко, что сидящий рядом Деку чуть не подавился попкорниной. У них был выходной, поэтому они смотрели какую-то убогую комедию про Всемогущего, которую — господи, как стыдно, — Кацуки видел до этого раз десять, поэтому особо не следил за сюжетом, а вместо этого пытался незаметно пялиться на уминающего за обе щеки закуски задрота. Залипал, как последний маньяк, на то, как подпрыгивает его кадык, когда парень особенно заливисто смеется. Это было — фу, блять, — красиво.       — А? — Деку оторвался от экрана и перевел непонимающий взгляд на друга.       — Б, блять, — закатил глаза Кацуки, пытаясь скрыть нервозность. — Сразись со мной, говорю. Докажи наконец, что ты сильнее.       — Я же уже сказал, что мне это не надо, — в огромных щенячьих глазах понимания не прибавилось, и Кацуки бесило.       — Мне надо, — уверенно констатировал он. — Я хочу, чтобы ты со мной сразился, тупой ты задрот.       «Худший эвфемизм к предложению потрахаться», — насмешливо выдал мозг, но Кацуки яростно отмахнулся от мыслей.       — Ну что? — спросил он нетерпеливо.       — Боже мой, ты же не отстанешь, если я не соглашусь, да, Каччан? — устало уточнил Деку, выключая телевизор и теперь сосредотачивая все свое внимание на Бакуго.       — Неа, — самодовольно заверил тот.              Мидория лишь закатил глаза — представляете, за столько лет наконец-то научился! — и, встав с дивана, размял мышцы.       — Я позвоню Айзаве, спрошу, можно ли воспользоваться школьными тренировочными залами, — обреченно пробормотал он.       — Вот и отлично, вот и молодец, — Кацуки внутренне трясся от предвкушения, но отчаянно пытался скрыть это за привычным ехидно-раздраженным оскалом. — Я выбью из тебя всю дурь и наконец-то по праву смогу называться сильнейшим героем нового поколения.              Деку лишь снова тяжело вздохнул и ушел в соседнюю комнату. Через секунду оттуда послышалось почтительно радостное:       — Добрый день, сенсей. Простите, что отвлекаю, я по делу.       Пока тупой задрот разговаривал по телефону, Кацуки заперся в душе на целый час. Уверенно-самодовольная улыбка Киришимы на преположение парня о том, что этот бой ничего не изменит, не выходила у него из головы. Если Дерьмоволосый знает какую-то тайну — а Бакуго был уже на сто процентов уверен, что это было так, — нужно быть во всеоружии. Поэтому вместо того, чтобы разминать мышцы, он помылся и побрился во всех местах, даже особенно труднодоступных. Почему, зачем — ваши все вопросы, потому что даже сам Кацуки не шибко понимал, что вообще делает и какую цель преследует. Просто решил для себя, что нужно быть готовым к любому исходу событий. Ну и подсознательно все-таки надеялся на перепих, ладно, че бубнить-то.       В UA они ехали молча. Деку вел машину, то и дело поглядывая на навигатор, а Кацуки от нетерпения раз в пару минут пропускал по пальцам взрывы.       — Почему мы не полетели?       — Потому что привлекать внимание тупо.       — Но это быстрее!       — Это тупо, Каччан.       Парня раздражало, что задрот бросал эти фразы как будто бы свысока. И в то же время — ну сука, ну опять — возбуждало. Они еще даже не на тренировочной площадке, а эта зеленоволосая катастрофа уже берет все в свои руки. Ну за что Бакуго эти страдания? Какое плохое зло он сделал вселенной, что она послала ему Изуку блядского Мидорию?       В Академии в выходной никого не оказалось, лишь привычно сонный Айзава бросил им ключ от крытой площадки и вернулся обратно в общежития досыпать свой плановый многочасовой сон, даже не спросив, на кой все это им сдалось, и не дав никаких напутствий.       И вот они стояли друг напротив друга на знакомой до боли территории, готовые надрать друг другу задницы — и как же Кацуки хотел, чтобы это было не фигуральным выражением. Помытый, побритый и в целом ощущающий себя до ужаса уязвимым сейчас, он не способен был думать ни о каком бое. Только о том, что разминающий плечи и становящийся в боевую стойку Деку сейчас наконец покажет, на что по-настоящему способен против противника такой силы, коей обладал Кацуки. Наконец докажет им обоим, что по праву заслуживает свой номер в рейтинге. Всегда заслуживал, на самом деле.       — Готов? — флегматично спросил задрот, слегка сгибая колени, готовясь в любой момент сорваться с места.       — Не спрашивай меня, блять, я всегда готов, — отозвался Кацуки, чувствуя, что это был первый раз в его карьере героя, когда он так безбожно врал. Ни черта он готов не был. Но не мог же он сейчас дать заднюю.       Деку атаковал первым — резко, без предупреждения, порывисто сорвавшись с места и пролетев кулаком в считанном миллиметре от лица Бакуго. Мог бы и попасть, первым ударом расквасив челюсть в мясо, если бы парень вовремя не пришел в себя и не уклонился. Что бы там ни было. и что бы он от Мидории не хотел, сейчас они — противники, и нельзя об этом забывать, приказал себе Кацуки, отскакивая от дальней стены и аккумулируя энергию взрыва в наручах. Руки обожгло мягким жаром, привычным во время боя, и он уже готовился впечататься ударной волной прямо в грудь замешкавшемуся задроту, как тот сделал элегантное, едва ли не кошачье движение в сторону, заставив руку друга войти в противоположную стену по локоть.       — Сука, — выругался Кацуки, распаляясь все сильнее и сильнее.       — Ты что, забыл, что я чувствую опасность? — непривычно самодовольно хмыкнул Изуку, рикошетя ногами от потолка и пуская яркие зеленые молнии по дурацким красным кроссовкам.       — Иди нахуй, — Кацуки поймал парня на подлете и, схватив за руку, взрывом отбросил на пол. Но Деку вместо того, чтобы упасть бесформенной кучей, плавно приземлился на носки и, полностью контролируя собственное тело, отскочил от поверхности, как мячик-попрыгунчик.       — А что, если не хочу? — спросил он, прицельным детройским ударом заезжая все-таки Кацуки по плечу. Парень возблагодарил материал костюма — или тот факт, что Изуку все-таки сдерживался, хотя это и злило до чертиков, — за то, что почти не почувствовал боли. Только отлетел на противоположный край площадки, ударяясь задницей о камеру наблюдения и разбивая ее вдребезги.       — Я возмещу, — бросил он скривившимуся в разочаровании Деку. — Дерись лучше, блять.       И, собрав в кулак всю свою волю — в буквальном смысле — бросился на задрота.       Они перекидывались ударами следующие полчаса, бесцельно и бессмысленно валяя друг друга по полу. Парню все еще казалось, что Деку дерется не в полную силу, и это его бесило до чертиков, но на каждый такой комментарий задрот лишь пожимал плечами и наносил очередной техасский удар или еще какую-нибудь поеботу, в названи которой присутствовал американский штат. И чем больше длилась эта бессмысленная и беспощадная схватка, тем сильнее Бакуго возбуждался. Привычно, блять.       Кацуки не сразу понял, что произошло. Просто в какой-то момент, когда он готовился нанести свой очередной коронный удар, силу для которого собирал в наручах последние десять секунд, его вдруг резко подбросило в воздух. Он попытался пошевелиться, но нечто зафиксировало его навесу так, что не получалось двинуть ни одной конечностью.       — Че за хуйня? — спросил Кацуки, прекрасно зная, что именно сейчас связывает его по рукам и ногам, но не желая верить. Этого не случалось так давно.       — Я устал, — действительно вымотано проговорил Деку. — А тебя по-другому остановить не получилось бы, Каччан. Начал бы что-то про то, что если я прошу прекратить, значит я сдаюсь.       — А разве это не так, а, задрот? — выплюнул Кацуки, всеми силами пытаясь не концентрировать на холоде черного хлыста, мягко скользящего по его скрытому костюмом телу, сдавливающего чуть сильнее, чтобы точно не удалось вырваться. Господи, почему от этого становилось так жарко внутри, почему так хотелось, чтобы Изуку сделал прямо сейчас что-то глупое? Засунул ему эту поебень в рот, например. Или поцеловал…       — Господи, почему в тебе с годами не проходит эта потребность быть лучше всех, а, Каччан? — устало спросил Деку и подошел ближе, заглядывая парню в глаза внизу вверх. И даже сейчас Кацуки показалось, что, несмотря на физическое положение их тел, Изуку над ним возвышается. Такой непробиваемый, спокойный и в этот момент контролирующий ситуацию целиком и полностью. Кацуки был не прав, задрот сильно изменился — перестал краснеть по малейшему поводу, научился становиться собранным и серьезным, когда это было необходимо, перенял от своей компашки тупых друзей все самое лучшее — трезвый рассудок от Шото, алгоритмическое мышление от Теньи, настойчивость от Круглолицей, хотя уж этого-то качества в нем и самом было не занимать, и умение добиваться своего от Кацуки. Но в одном он остался все таким же. Деку был героем до самого конца — он был физически не способен на что-то хоть мало-мальски злое или темное. А еще… он блять был сильнее всех. Всегда был. — Мы сражаемся на равных, Каччан, как я и говорил. Я знаю, что ты недоволен этим и хотел бы одержать победу, но давай побережем собственные нервы, а?       — Да блять, — и вот тут Кацуки наконец прорвало. Возбуждение в нем смешивалось с абсолютным желанием объяснить наконец тупому Деку, в чем, собственно, вся проблема. — Нет, блять, я не хочу одерживать никакую блядскую победу, ебаный ты задрот! Да я знал, что ты сильнее меня, еще лет с четырнадцати, если, блять, не с четырех. Я просто хочу, — он сглотнул, собираясь с мыслями и птаясь нащупаь правильную формулировку, — хочу, чтобы ты не сдерживал эту силу, понимаешь? Чтобы не боялся оскорбить какие-то там мои нежные чувства, которые ты себе напридумывал, и не скрывал то, что в тебе сидит, — Кацуки вдохнул и выдохнул и выпалил слова, которые должны были стать последним гвоздем в крышке его гроба. — Я хочу, чтобы ты показал мне эту силу!       Он надеялся отчаянно, что Изуку считает подтекст, увидит в глубине его красных глаз молитвенное «пожалуйста».       — Вот как, — Деку подошел к нему вплотную, и Кацуки почувствовал, как путы Черного Хлыста начинают сдвигаться, из хаотичного набора витков первращаясь в выверенные обороты. — Я уж думал, что ты никогда этого не скажешь, Каччан.       — Че? — непонимающе переспросил Кацуки, рассеянно хлопая глазами. — Ты был в курсе?       — Господи, точно, ты же думаешь, что я слепой и тупой задрот, — Изуку хмыкнул добродушно. — Но не настолько же, Каччан, ну серьезно. Мы с Эйджиро уже успели тебе все косточки перемыть в ожидании, пока ты снизойдешь до слов через рот.       — Блядский предатель, — буркнул Кацуки. Все-таки Дерьмоволосый знал тайну. И все равно мучил своего, вроде как, друга, заставляя его набухиваться и — не пишите это в протоколы, вы, сука мудацкие, — плакать от бессилия. — И че ты тогда морозился так долго?       — Ждал, пока сам скажешь, — Изуку пожал плечами, и вслед за этим движением путы Черного хлыста, уже успевшие завершить свое курсирование по телу Кацуки, затянулись — на запястьях, каким-то магическим образом стянув наручи и зафиксировав руки за спиной, под коленями, сгибая и разводя их так, что Кацуки почувствовал себя до смешного уязвимым, на шее, придушивая совсем слегка, и на груди, узорами-ромбами. — Пока ты меня попросишь, Каччан.       И в его тоне неожиданно появилось столько подтекста, подтона, нетипичного для задрота флирта, что парень только и смог, что сглотнуть сдавленно, нервически и возбужденно и посмотреть пристально в огромные щенячьи глаза, сейчас подернутые дымкой чего-то нечитаемого.       — О чем попрошу? — попытался играть в дурачка Бакуго, но Изуку на этот вопрос лишь улыбнулся ласково, и одна из черных веревок Хлыста остановилась в непозволительной близости от паха. Кацуки едва не запищал от смущения и раздражения, и возбуждения и какого-то иррационального испуга.       — О чем хочешь, Каччан, — отозвался Изуку. Он не двигался с места, лишь продолжал смотреть снизу вверх, пока его путы творили упорядоченный хаос на чужом теле. Если бы парень увидел себя сейчас со стороны, подумал бы, что только что сбежал из БДСМ-клуба, где на нем практиковали шибари. Но он себя не видел, поэтому не мог сгореть от стыда и желания еще сильнее. Господи, он, сильный профессиональный герой, сейчас краснел, как малолетка при виде своего краша-старшеклассника, и злился на себя за то, что краснел. Порочный круг.              Кацуки не был трусом. Он всегда мог сказать в ебальник окружающим все, что о них думал. Но когда дело дошло до собственных желаний, не мог выплюнуть из себя ни единого слова.                     — Давай же, Каччан, — ласково проговорил Изуку, и в его тоне промелькнуло что-то давно забытое, что-то теплое. Так парень разговаривал иногда с Кацуки в детстве, еще до того, как все пошло наперекосяк, разбилось и сложилось заново. От этого сердце болезненно заныло, и Бакуго неумолимо захотелось заплакать. Что же этот чертов задрот с ним творил? Почему занял такой огромный кусок разума своей персоной и не хотел делиться ни с кем, заражая собой, заполняя. — Я буду очень рад, если ты озвучишь свои желания вслух.              И в этот момент Кацуки окончательно треснул.       — Я хочу, чтобы ты меня трахнул, Деку, — прошипел он, больше не пытаясь рыпаться в обвивших его путах. — Я устал сохранять ебучий контроль. Забери его. Покажи наконец, что я не просто так решил когда-то, что ты сильнее, — и уже на грани чего-то, отвратительно напоминающее мольбу, — пожалуйста.       Улыбка Изуку стала еще шире, он подошел еще ближе, хотя казалось, что этим дополнительным шагом он разрывает пространство и время, рушит что-то, за что они оба так крепко и так долго держались. Хотя, почему оба… может быть, только Кацуки. А может быть, никто. Потому что с такой радостью позволяли сейчас оковам рваться.       — Умница, — выдохнул Деку на грани слышимости, и от этого простого слова Кацуки закоротило. Никто никогда его не хвалил. Ни мать, ни отец, ни воспитатели в детском саду, ни учителя в средней школе и Академии, ни друзья. Разве что Всемогущий когда-то пытался, но Бакуго, боящийся похвалы, как огня, разозлился.       А от Изуку это короткое мягкое «умница» ощущалось правильным. Будто какие-то части сердца Бакуго, давно зарытые в землю вместе с поехавшей кукухой, наконец-то возвращались на место.       — Говорить ведь так просто, правда, Каччан? — спросил между тем Деку, приказывая своему Черному Хлысту опуститить парня на маты в коленоприклоненную позу. С любым другим человеком Кацуки уже кричал бы благим матом о том, что он не какой-то там экстра-слабак, чтобы стоять вот так вот, раскрыто и уязвленно перед кем-то. Но с Изуку… с Изуку он полностью передал контроль. И колоссальное доверие, да, Эйджиро был прав. Они так много раз спасали друг другу жопы и жизни. Бакуго знал наверняка, что Деку никогда не сделает ему больно. — Продолжишь быть таким же разговорчивым для меня, хорошо? Говори, если я сделаю что-то не так, если попрошу чего-то не того. А я буду стараться проговаривать все в ответ, ладно, Каччан?       Кацуки кивнул, как завороженный, теперь находясь в правильном положении, — связанный, на полу, смотрящий на Изуку снизу вверх, наконец-то покорно и слабо, блять. Просто впервые не задумываясь о том, как бы прослыть лучшим…       — Мы сделаем это прямо тут? — спросил он, на переферии сознания понимая, что они все еще на тренировочной площадке Академии.       — Ты разбил единственную камеру, а я запер дверь, — улыбнулся Изуку. — Видишь, какая мы хорошая команда, Каччан? И никому не нужно перетягиваться одеяло на себя. Можно просто жить и делать правильные вещи без ярлыков.       И это было верно. Все, что говорил Изуку. И поэтому Кацуки наконец себя отпустил.       — Что ты хочешь? — спросил его Деку снова, и на этот раз парень не думал долго.       — Тебя в себе, — уверенно кивнул он собственным мыслям. — В обе дырки по очереди.       — Хорошо, — отозвался Мидория, и в абсолютной тишине зала щелкнула ширинка на костюме. — Сможешь сделать это без рук?       — Ты еще во мне сомневаешься, блять? — рыкнул Кацуки, на что Изуку лишь хмыкнул мягко.       — Ни капли, — помотал он головой, стягивая штаны костюма вместе с нижним бельем. — Просто мы же договорились — словами через рот.              Кацууки вдохнул пожар в легкие, разглядывая тело перед собой. Изуку вырос — тупая мысль, но очень правильная. Бакуго больше не имел никакого права называть его задротом или дохляком, или как-то еще. Потому что все было бы неверным в своей сути. Изуку был… красивым. Уже даже без «фу, блять». Потому что лишь от одного взгляда на чужой крепкий, крупный, возбужденный сейчас не меньше его собственного член рот Кацуки наполнялся слюной.       — Смогу, — только и выдавил он из себя, одним взглядом моля Деку подойти ближе.       — Вот и умница, — улыбнулся парень и выполнил немую просьбу. И снова от этой мимолетной похвалы Кацуки — сильному герою Кацуки — захотелось заскулить. Его до боли и исступления возбуждало всего одно слово — и это было безумием в чистом виде. Это было правильностью в абсолюте.       У Кацуки не было большого опыта в сексе. Нет, он конечно спал пару раз с грошевыми проститутами, которых вызывал, чтобы забыться, отделаться от мыслей о Деку. Он даже подставлялся под них пару раз, желая ощутить, почему его так тянет к позиции снизу. Но так и не понял. С другими было что-то не то. С другими его бесило быть слабым. Но сейчас — сейчас он хотел сделать все верно.       Кацуки коснулся на пробу застывшей у губ головки, целуя так мягко, как только умел. Изуку над ним тяжело выдохнул через зубы даже от этого простого действия. Чувствительный — подумал Бакуго, высовывая язык, как последняя покорная собака, и медленно проводя по крепкому стволу вниз, обводя рельеф, ощущая рецепторами соль чужого желания. Без помощи рук балланс было удерживать удивительно сложно, но он всеми силами пытался угодить, быть бляской умницей, переносил вес на колени, стараясь не упасть, когда наклонял голову особенно низко, размазывая естественную смазку и собственную слюну по всей длине. Когда парень коснулся губами мошонки, Изуку над его головой коротко простонал и мягко вплел пальцы в светлые волосы.       И этот звук — какое-то мгновение в полотне времени — развязал Кацуки руки, фигурально естественно, потому что физически кончености все еще были скованы Черным Хлыстом. Парень осторожно взял в рот сначала головку, помогая себе языком, проводя по уретре, легонько постанывая сам, чтобы пустить по чужому члену вибрации, а потом и до середины, пытаясь не давиться и не показывать, как сложно ему это дается. Удовольствие Изуку в какой-то момент просто и без вопросов стало его приоритетом.       Первые движения головой проходили где-то на грани рвотных позывов — с непривычки и от нервов, ведь хотелось сделать все в лучшем виде. Но когда Деку на переферии сознания тихо прошептал:       — Ты так хорошо справляешься, — смешивая эти слова с мягким мелодичным стоном, Кацуки перестал думать и чувствовать что-то, кроме желания, желания, ебучего, блять, желания.       Поэтому начал насаживаться уверенне, то и дело норовя потерять балланс и упасть на член головой до глотки, но удерживая себя от этого какими-то титаническими усилиями.       — Умничка, молодец, — то и дело повторял Изуку, проглатывая всхлипы, и это доводило парня до едва ли не пьяного состояния. Голова наливалась свинцом, мысли путались, превращаясь в вату, и он просто двигал губами и языком, чувствуя, как собственное возбуждение сводит его с ума, и неотрывно смотря в чужие глаза сверху вниз, ловя каждую малейшую эмоцию удовльствия на веснушчатом лице.       В какой-то момент Деку мягко потянул его за волосы вверх, отстраняя от члена, и провел пальцем по потрескашимся губам, стирая с них капельки слюны и естественной смазки.       — Прекрасный, — беззвучно проговорил он. — Ты доставил мне огромное удовольствие, Каччан.       — Но ты же кончил, — недовольно отозвался Кацуки, завороженно глядя в глубину огромных-огромных, мутных-мутных зеленых глаз, в которых плескалось неприкрытое восхищение.       — Потому что я очень хочу сделать это в тебе, — улыбаясь, сказал Изуку, и Кацуки непроизвольно покраснел, задерживая дыхание. Сейчас он рушил все свои годами выстраиваемые принципы. Из-за одного конченного идиота, который рвал его мир на части. Который каким-то образом заставил себя… — Позволишь?              И Бакуго кивнул, не имея никакого права отказываться, просто не в силах остановить себя или их обоих в этот момент.       — Спасибо, — отозвался Изуку, и Черные Хлысты, сковывающие Кацуки, развели его ноги еще шире и освободили руки, позволяя опереться локтями о маты для большей устойчивости.       — Я сниму с тебя костюм, если можно, — проговрил Деку, и в следующую секунду парень почувствовал на уже обнаженной коже ягодиц чужое обжигающее прикосновение. — Я просто не могу смириться с тем, какой ты восхитительный, Каччан.       — Господи, перестань говорить такие смущающие вещи, блять, я так не могу, — взмолился Кацуки. Но и он сам, и Изуку знали, что на самом деле он не хочет, чтобы это прекращалось.       — Можешь, — отозвался Мидория, по очереди целуя его ягодицы. — Ты все на свете можешь, Каччан. Ты самый сильный человек, которого я когда-либо встречал. Ты тебя ничего не способно сломить.       И этот диссонанс — уязвимая позиция, транслирующая слабость, и такие громкие слова Деку, — взрывал парню мозг, заставлял его скулить под осторожными поцелуями, мешая стоны с забористым матом и — плевать, думайте, что хотите, — мольбами. Он молил Изуку просто быть. Где угодно, как угодно и в какой угодно роли. Быть рядом, потому что блять, какого хуя они так долго к этому шли?       — Ты самый лучший, Каччан, просто запомни это и перестань искать этому подтверждения во всех и вся, — попросил Изуку, когда невероятно медленно, мучительно осторожно ввел в него первый палец. Раньше Кацуки казалось, что все эти прелюдии, растяжки и иже с ними — глупость для ванильных мальчиков, слабых пассивчиков с феминной энергией. Сейчас он думал, что эта едва ли не священная осторожность — самая лучшая часть. Когда человек, которому ты передаешь контроль, боготворит тебя до такой степени, боится сделать тебе больно не потому, что ты слабый, хрустальный, ломкий, а потому, что он дорожит тобой больше всего на блядском свете.       Второй палец прошел внутрь, задевая простату, и Кацуки всхлипнул, самоятоятельно пытаясь насадиться сильнее. Он жаждал большего, он жаждал члена Изуку в себе. И он попросил, потому что помнил об их договоре:       — Трахни… меня, наконец, блять.       — Хорошо, — отозвался Изуку из-за спины, и уже через секунду Бакуго почувствал такую заполненность, о которой так давно мечтал. Это никак нельзя было сравнить с теми глупыми холодными ночами, которые он проводил с проститутами, которые закачивались тотальным неудовлетворением. Сейчас, с Мидорией, он, кажется, впервые понял, что такое настоящий секс. Настоящая близость.       Любовь, блять, вот каким словом на самом деле называлось его желание. Если соединить во едино колоссальное доверие, возбуждение, вину, нежность, необходимость передать контроль и еще тонну чувств, которые Кацуки испытывал к этому невозможному человеку, получится слово из шести букв. Слово, которое не умещается в груди, разрывает ее к хуям.       И это Бакуго понял наконец, когда Изуку вбивался в него размеренными толчками, наплевав на защиту, потому что оба знали, что все будет в порядке. Когда они находились тело к телу, душа к душе, когда Кацуки был связан причудой Деку, когда Мидория вдыхал в легкие запах жженой карамели и тоже, кажется, любил человека под собой через касания и действия. Но особенно сильно — через слова.       — Ты самый прекрасный, — толчок, — самый чудесный, — толчок, — самый нужный мне человек на свете, Каччан. Не знаю, как ты до сих пор этого не понял, но господи, я бы ни в одной из вселенных не смог прожить эту жизнь без тебя.       Изуку шептал что-то еще, и его слова соединялись с их общими стонами, со шлепками кожи о кожу, с хлюпающими звуками. Кацуки хаотично водил рукой по собственному члену, удерживаясь на одном локте, и впитывал, впитывал тело Деку и каждое его слово, наконец понимая все.       и когда они кончили — не одновременно, не как в дешевом порно, а реалистично, по очереди, с разницей в пару минут, он упал на маты и прошептал.       — Я тоже… я тоже, блять…