«Amor Fati» — Полюби свою судьбу.

«Мы стоим на краю бездны, и я чувствую: за каждую улыбку, украденную у судьбы, придётся платить болью. Но если завтра придёт мой час, я хочу, чтобы ты знала, Эрика: я не боюсь. Я боюсь лишь одного — оставить тебя одну среди тех, кто зовёт тебя чудовищем.»

Из дневника Гуди.

Зима все никак не решалась вступить в свои права, будто боялась приходить в этот полный тайн и жестокости город. Только дождь не прекращался уже третий день, будто это были слезы тех, кто не смогли доказать свою невиновность. Узкие улицы Джерико тонули в воде, будто сам город пытался смыть с себя грех, что до сих пор довлеет над его крышами. В кабинете шерифа пахло кофе, бумагой и усталостью. На столе — рапорт, недопитая чашка и старая фотография Галпина. Ричи Сантьяго стояла у окна, записывая что-то в планшет. Мокрый плащ скользнул с плеч пришедшего, тихо ударившись о пол. — Вы не любите приходить без приглашения, мистер Гауд, — сказала она, не поворачивая головы. — Так что, если уж пришли, значит, повод серьёзный. — Повод, шериф, у нас обоих, — ответил он, снимая перчатки. Голос спокойный, но с металлической ноткой. — В Джерико стало слишком тихо. А когда тишина приходит перед полнолунием — это всегда плохой знак. Он положил перчатки на стол — аккуратно, почти с благоговением. — В Джерико собираются люди. Те, кто не должны быть здесь. Они идут к городу. В канун кровавой луны. Ричи подняла глаза. На миг в них мелькнула усталость. — Слухи о волках я уже слышала. Люди шепчут об этом всю неделю. Но по факту — ни одного подтверждения. Ни следов, ни нападений. Пока. — Иногда они приходят без предупреждения, — тихо произнёс Гауд. — Мы оба знаем, чем всё закончилось в прошлый раз, когда город решил подождать. На секунду воздух в кабинете словно стал плотнее. Имя Галпина не прозвучало, но оно стояло между ними, как призрак. Ричи опустила глаза, потом выпрямилась. — Хорошо. Допустим, стаи собираются. Но зачем? Что их сюда ведёт? — Не «что». — он сделал паузу. — «Кто». Они идут за Альфой. Она фыркнула, качнув головой. — Вы хотите сказать, стаи оборотней собрались из-за какой-то древней легенды? Проклятая Альфа, кровь, пророчества? Эти сказки рассказывали детям, чтобы они не убегали в лес. Гауд посмотрел на неё пристально. — Не сказки. И не детям. Альфа уже здесь. Тишина повисла в воздухе, и Ричи почти физически ощутила, как мир вокруг будто сделал вдох. — Повторите. — Альфа. В Джерико. Ричи откинулась на спинку стула и тяжело выдохнула. — Чёртов город. — Она стиснула пальцы. — И где она? — В доме Аддамсов. — Прекрасно. — Ричи прикрыла глаза. — Только не они. Только не снова. Гауд кивнул. — Девушка по имени Энид Синклер. Оборотень. Ученица Невермора. По всем признакам — та самая Альфа о которой предупреждали Хроники. И да — она живёт в доме Аддамсов. — У семейки, которая превращает мой город в карнавал безумия, — пробормотала Ричи. — Сначала их дочь подожгла лес, потом копала могилы, теперь у них под крышей живая легенда, из-за которой в город могут ворваться стаи волков. Прекрасно. Просто чудесно. — Я не защищаю их, — спокойно произнёс Гауд. — Но сейчас они — единственное, что удерживает хаос за стенами. — Хаос за стенами? — она усмехнулась. — Нет, директор, он уже внутри. — Тогда тем более — вам придётся действовать осторожно. Эстер Синклер выдвинула свой клан из Сан-Франциско. Они уже в пути. Ричи подняла взгляд — острый, почти стальной. — Вы хотите сказать, мать девочки ведёт сюда армию оборотней? — Именно. И когда они прибудут, ни один не станет слушать ваши приказы. Тишина. Только дождь стучал по стеклу. Ричи прошла к столу, села, скрестила руки. — Вы хотите, чтобы я молча наблюдала, как десятки волков маршируют по моему городу? — Я хочу, чтобы вы не допустили паники. — Голос Гауда стал твёрже. — Пусть жители сидят по домам, держите их подальше от Невермора и от поместья Аддамсов. Закройте въезды. Никаких факелов, никаких самосудов. Любая искра — и всё закончится кровью. — Вы требуете слишком многого, мистер Гауд. Город и так на пределе. Если я подниму тревогу, начнутся вопросы. — А если не поднимете — начнётся бойня, — спокойно ответил он. — Выбирайте, что тише? — Эти люди живут страхом и предрасудками. Им дай повод — и они устроят костёр прямо на площади. — А если не дать им повода — они построят костёр сами, — тихо возразил Дэмиан. — Выбор за вами, шериф. — Вы просите невозможного, — резко сказала она. — Джерико ненавидит изгоев. А если в этом замешаны ещё и Аддамсы — я даже не представляю, как сдержать толпу. — Тогда дайте им страх покрупнее, — ответил Гауд. — Не перед изгоями, а перед законом. Перед вами. Закройте выезды из города, установите патрули, предупредите людей держаться подальше от леса. И главное — не дайте никому брать оружие в руки. Ричи горько усмехнулась. — Вы говорите, как человек, который никогда не пытался спорить с толпой. — И всё же вы знаете, что я прав. Молчание. Потом Ричи медленно выдохнула. — Если вы ошибаетесь, директор, я не прикрою вас. — Если я ошибаюсь, — тихо сказал он, — это будет лучшее, что с нами случится. Она чуть кивнула. — Эта Альфа... опасна? Он посмотрел в окно, где отражалась алая полоска неба. — Опасна не она. Опасен страх, который носит её имя. Пауза. Ричи наконец поднялась — Ладно. Я присмотрю за улицами. Но если эти сумасшедшие из Невермора снова устроят шоу, я их сама отправлю в приют для особо одарённых. — Возможно, в этот раз именно они спасут этот город, — сказал Гауд, уже на пороге. Повисла долгая пауза. Потом Ричи кивнула — едва заметно. Дверь закрылась. Ричи осталась одна. Капли дождя стекали по стеклу, будто город плакал. Она глядела на фотографию Галпина и шепнула почти беззвучно: — Ну что, Джерико, похоже, круг снова замкнулся. --- Бар в Джерико жил своей тихой жизнью. Телевизор под потолком бубнил местные новости, у стойки кто-то обсуждал бейсбол, кто-то — политику. Но стоило произнести слово «Невермор», как шум стал тише, будто кто-то убавил громкость у целого города. — Я вам говорю, — нахмурился мужчина в куртке с логотипом лесопилки, — эти изгои опять что-то мутят. Вчера мой сосед видел свет в старом парке, будто костры жгли. — Костры, — хмыкнула барменша, протирая стаканы. — Может, пикник устроили? — Ага, в три ночи, — фыркнул он. — И Аддамсы что-то притихли. — вставил другой. — А с ними всегда беда. Точно говорю вам — не к добру это. — Да, эти чертовы Аддамсы, — отозвался кто-то из глубины. — Если не подземелье, то демон. Если не демон — очередная девочка с ножом. Смех прокатился по залу, но короткий, нервный. Все знали, что за шутками — страх. Ричи Сантьяго сидела в углу с чашкой кофе, наблюдая за залом. Она не вмешивалась. Просто слушала, как город говорит сам с собой. — …и говорят, стаи собираются к полнолунию, — пробормотал кто-то. — С десяток машин видели на трассе. Всё с юга, из Калифорнии. — Может, фестиваль у них там какой, — попыталась пошутить барменша, но в голосе не было уверенности. — Фестиваль… — мужчина усмехнулся. — Ага, с когтями и клыками. В этот момент Ричи поднялась. Шум стих сам собой. — Все вы взрослые люди, — сказала она спокойно. — Поэтому слушайте внимательно. Никаких походов к Невермору, никаких ночных патрулей и любопытных вылазок. В ночь кровавой луны — сидите дома. Что бы ни происходило — это не ваше дело. Шериф строго оглядела зал. — И если хоть один из вас решит доказать, что смелее остальных, — я лично посажу вас за нарушение комендантского режима. Бар замер. Несколько человек нервно переглянулись. Ричи поставила чашку на стойку, бросила купюру и направилась к выходу. — Шериф, — окликнула барменша, — Шериф вы правда не думаете, что это всё из-за Аддамсов? Ричи задержалась у двери. — Если в этом городе случается что-то странное, — сказала она устало, — девяносто процентов — Аддамсы. Остальные десять — последствия. Она накинула капюшон, шагнула в дождь. Холодная вода стекала по плащу, капала с козырька. Город спал — но воздух дрожал, будто сам Джерико знал, что приближается ночь, после которой всё изменится.

***

Утро в поместье Аддамсов всегда наступало внезапно. Не потому что солнце пробивалось сквозь старые витражи, а потому что просыпающийся дом начинал жить своей жизнью: скрипели лестницы, где никого не было, с потолка капала вода, которой там не должно было быть, а где-то в коридорах гремел смех Фестера, несущийся, как раскат грома. Сегодня же утро оказалось особенно шумным. В столовой собрались почти все, кто заслуженно назывались не просто друзьями — семьёй Энид и Уэнсдэй, сбившиеся в нечто вроде военного совета, прикрытого завтраком. Пахло чем-то подозрительно вкусным, и это сразу выдавало присутствие Энид. Она металась по пространству в невесть откуда взявшемся ярком переднике с рисунком радужных лапок (Уэнсдей уж точно ни в коем случае не приложила к этому руку) и пыталась одновременно поджаривать блины, мешать кашу и удерживать Пагсли, который, уже вцепившись в кусок бекона, пытался скрыться под столом. Йоко, с вечной сонливостью на лице, сидела, прикрыв глаза черными очками, а Бьянка пыталась уговорить Аякса съесть хоть что-то, кроме хлеба. — Пагсли, отпусти бекон, — приказала Энид. — Никогда! — возмутился он с набитым ртом. — Это моё трофейное мясо! — Даже не пытайся, Пагсли. Бекон — это святыня Альфы, — засмеялась Дивина, осторожно наливая себе кофе. — Это завтрак, а не поле битвы, — заметила Эрика, входя в столовую. Её голос был спокойным, но в нём сквозила едва уловимая строгость, которая мгновенно остудила аппетиты младшего Аддамса. Фестер, уже сидящий за столом, ухмылялся до ушей: — Поле битвы? Эрика, дорогая, у тебя язык поэтичнее, чем у поэтов, которых я взрывал фейерверками в молодости! Где, кстати, Юджин? Неужто его всё ещё ищет полиция? — Он кормит пчел, дядя Фестер, — отрезала Уэнсдей. — И нет, его не ищет полиция. Пока. Энид поставила тарелку с блинами перед Уэнсдей. Та подозрительно осмотрела золотистый кругляш. — Они выглядят слишком… живыми, — заметила она. — Вряд ли я смогу их есть. — Ну хотя бы попробуй, — взмолилась Энид, хлопнув её по плечу. — Смотри, даже Йоко попробовала, и ей понравилось! Йоко, не открывая глаз, подняла вверх большой палец. — Если после первого же укуса я превращусь в человека, любящего солнечный свет и розовые кофточки, знай — ты будешь отвечать за содеянное, — отрезала Уэнсдей и всё же аккуратно надломила край блинчика. Гомес и Мортиша вошли в столовую почти синхронно. Он — с горячим энтузиазмом, она — с ледяной грацией. — Какое чудесное утро! — воскликнул Гомес. — Уэнсдей, Mi Amor, как вкусно пахнет. Это твоя работа? — Нет, папа, — сухо ответила она. — Я бы скорее устроила обряд жертвоприношения. Мортиша медленно опустилась на своё место, её взгляд скользнул к Эрике. — И всё же, — тихо сказала она, — приятно наблюдать, как в нашем доме появились новые… традиции. Эрика лишь едва заметно улыбнулась. Она сидела прямо, излучая спокойствие, которое казалось чуждым этому хаосу. Но её взгляд невольно задержался на Энид: в её движениях, в смехе и даже в лёгкой неуклюжести было что-то, что заставляло сердце древней волчицы дрогнуть. Вещь, выбравший себе место на краю стола, ловко ухватил кусочек блина. Энид прыснула со смеху. — Смотри, даже Вещь любит мои завтраки! — Если Вещь и сможет что-то съесть, дело его, — прокомментировала Уэнсдей. — Вопрос лишь в том, выживет ли после. Фестер захохотал так, что пролил себе на колени кофе. — Это лучший завтрак в моей жизни! У нас и волчица, и мудрая Эрика, и Уэнсдей с её юмором — смерть бы позавидовала нашей компании! — Смерть позавидовала бы нам и без завтрака, — заметила Мортиша. Эрика тихо, почти незаметно покачала головой. — Цените эти мгновения. У вас есть то, чего у многих нет, — семья. Она сильнее любых проклятий. В этот момент наступила короткая тишина. Бьянка отложила вилку, её лицо стало серьёзным. — Ну всё, хватит грустить! — воскликнула Энид, нарушая напряжение. — Сегодня у нас тренировка, да? Мы будем ловушки расставлять! — О да, — глаза Гомеса загорелись. — Я покажу вам секретный ход из винного погреба прямо в сад пыток! — Прекрасно, — вздохнула Уэнсдей. — День только начался, а я уже чувствую приближение трагедии. И всё же — в её глазах мелькнула искра. Та самая, что появлялась только тогда, когда рядом была Энид. --- Последние радостные мгновения утопали в смехе, веселье и тренировках. Гомес с сияющими глазами вёл учеников Невермора по скрытым переходам. — А вот, дети, любимая комната пыток моего деда! — торжественно объявил он, распахнув массивную дверь. — Здесь вы научитесь выдержке, дисциплине и… чувству прекрасного! Аякс побледнел, когда из стены на него уставился скелет с зажатым в челюсти факелом. — Ага… миленько, — протянул он, стараясь отойти подальше. Фестер же устроил свой собственный «боевой курс». Он выволок целую тележку с динамитом, кислотой и подозрительно пахнущими колбами. — Ну что, кто хочет научиться обезвреживать бомбу… неправильно? — радостно спросил он, и Бьянка закатила глаза: — Кажется, я понимаю, откуда у Уэнсдей такая «методика обучения». Йоко хмыкнула: — Если мы все взлетим на воздух, надеюсь, призраками будем хотя бы стильными. Сама Мортиша, в свою очередь, показывала девочкам оранжерею. Она проводила пальцами по ядовитым цветам и мягко улыбалась: — Помните, милые, каждая роза имеет шипы. Но у некоторых — шипы ядовитые. Пусть ваши враги узнают это на своей шкуре. Даже Вещь устроил тренировку: бегал по коридорам, срывая с ловушек замки и устраивая спринты. Юджин (вечно с насекомыми в банке) пытался угнаться, но с каждым разом падал в новый люк. — Это… лучший… спортзал… — выдохнул он, выбираясь из очередного подземелья. Но настоящий центр дома был не там, где взрывал Фестер, и не в оранжерее Мортиши. Он был в зале, где Уэнсдей и Энид тренировались вместе. Энид, уже в человеческой форме, тяжело дышала после упражнений. Её руки дрожали, в глазах ещё плясал звериный свет. — Слабая, — сухо бросила Уэнсдей. — Если так будет на поле боя — ты умрёшь первой. Энид обиженно фыркнула, но не отступила. — Ну прости, что я не Аддамс с вечным покерфейсом. У меня эмоции есть. — Эмоции — это слабость, — холодно отрезала Уэнсдей, но её пальцы чуть дрогнули, когда она подала Энид руку, помогая подняться. — А знаешь, — тихо усмехнулась волчица, — если бы не мои эмоции… мы бы сейчас не стояли рядом. Ты бы до сих пор пряталась за своим арбалетом. Эта фраза повисла между ними. Уэнсдей впервые за долгое время не нашлась, что ответить. Она просто смотрела в глаза Энид, и на миг в них мелькнуло то, чего она боялась сильнее всего — зависимость. — Не вздумай умереть, Синклер, — наконец произнесла Уэнсдей. — Иначе я буду вынуждена воскрешать тебя собственными руками. И уверяю: результат тебе не понравится. Энид улыбнулась, как умела только она, — светло, тепло, беззащитно и в то же время непоколебимо, затем притянула хмурую брюнетку к себе и поцеловала. — Постараюсь ради тебя, Вэнс. --- Вечером все сидели за длинным столом. Фестер травил анекдоты про то, как однажды перепутал яд с вином (и выжил оба раза). Йоко спорила с Аяксом о том, чья «силушка» полезнее. Даже Ларч играл на органе тихую мелодию. Капли дождя стекали по высоким окнам гостиной. Дом Аддамсов дышал своей особенной тишиной — тяжёлой, живой, как будто стены слушали. В камине вспыхивал огонь, отбрасывая на стены багровые тени. Эрика сидела в кресле, задумчиво глядя в пламя. Мортиша стояла у окна, тонкая, как сама ночь. Уэнсдей — неподвижна у лестницы, словно тень в человеческом обличье. И вдруг повеяло холодом. Телефон зазвонил резко, будто вспыхнуло пламя. Эрика подняла трубку. — Слушаю. На другом конце — голос директора Гауда. Низкий, собранный, с металлическими нотками тревоги. — Госпожа Эрика… Я только что из участка. Я говорил с шерифом Сантьяго. Город неспокоен. Люди шепчутся, бар полон слухов. Они чувствуют приближение луны, даже если не понимают, почему. Эрика слушала молча. Огонь трепетал в её глазах, словно отражая что-то далёкое и древнее. — И что сказала шериф? — тихо спросила она. — Что постарается удержать улицы под контролем. Но долго это не продлится. Если слухи станут истерикой — Джерико вспыхнет, как впрочем и всегда, если дело касается изгоев. Я возьму на себя официальную сторону. Закон, порядок, всё, что может удержать толпу от безумия. Но с другой стороны линии — вы, — он сделал короткую паузу, — те, кто держат тень. Эрика прищурилась. — Вы хотите сказать, что мы отвечаем за хаос, мистер Гауд? — Нет. Я говорю, что только вы сможете его остановить, когда начнётся. Тишина повисла между ними, в которой слышно было только потрескивание поленьев. Мортиша, стоявшая неподалёку, подняла взгляд — её губы тронула тонкая, мрачная улыбка. — Значит, — произнесла Эрика спокойно, — закон возьмёт день. А мы — ночь. — Именно, — ответил он. — И ещё… Альфа не должна покинуть дом. Ни при каких обстоятельствах не отдавайте им девочку. Ребёнок не виноват, что взрослые живут предрассудками. Эрика перевела взгляд на Уэнсдей. Та стояла, сжимая в руках дневник Гуди, словно невидимая нить связывала её с тем, что должно случиться. — Мы защитим её, — сказала Эрика. — Для этого я здесь. — Тогда я сделаю то же самое извне. — Голос Гауда стал тише, почти человеческим. — Надеюсь самого страшного удастся избежать. Связь оборвалась. Некоторое время никто не говорил. Лишь огонь гудел в камине, и ветер стонал в трубах, словно сам дом знал, что ночь уже началась. Мортиша медленно повернулась к Эрике. — Ну что ж, дорогая… Кажется, Джерико снова нуждается в чуде. Эрика посмотрела в огонь. Пламя вспыхнуло ярче. — Нет, Мортиша. — Она поднялась, и в её глазах отразился свет кровавой луны. — В этот раз — в искуплении. В доме стояла тишина. Все разошлись по комнатам, оставив только шёпот огня в камине и шаги Ларча, который нес чай Мортише.

***

Старый музей Крэкстоуна был закрыт для посетителей. За окнами лил холодный дождь, капли стекали по стеклу, отражая огни ночного Джерико. Холл был тих, как склеп — только эхо шагов двух фигур нарушало этот покой. Джонатан Кэллум шёл впереди — высокий, сдержанный, в идеально сидящем чёрном пальто. Рядом — Харли. С лёгкой усмешкой, с руками в карманах, как будто пришла на спектакль, а не на тайную встречу. — Ты уверена, что он был здесь? — спросил Джонатан, не оборачиваясь. Голос его был тихим, но в нём сквозил металл. — Абсолютно, — ответила Харли. — Валери видела его лично. Говорит, он искал сведения о тех, кто копался в архивах Крэкстоуна. — Имя? — Не назвал. Но по описанию — мужчина лет сорока, в дорогом пальто, говорил, будто у него есть допуск Совета. — И ты так и не выяснила, кто он? — Он ушёл раньше, чем я успела включить мозг. Харли скривилась, потом добавила с ухмылкой: — Но я бы поставила зуб — это кто-то из людей Эстер. — Тогда список короткий, — пробормотал Джонатан. — Я могу назвать лишь одно имя, которое подходит для такой работы. — Я его никогда не любила, — цокнула языком Харли, понимая, о ком речь. — Скользкий, как слизняк. — И по поводу Айдена, — добавила она как бы невзначай, — он подчистил следы после проникновения в архив. Ответить Джонатан не успел — дверь музея открылась. На пороге появился Айден деМиль — высокий, подтянутый, с папкой в руке и выражением человека, привыкшего отдавать приказы, а не получать. Он остановился, заметив их. — Мистер Кэллум, — произнёс он ровно. — Вы не должны быть здесь. — Где же мне быть? В Совете? Среди трусов, которые ждут, когда волки сожрут друг друга? — Джонатан развернулся. — Мы оба знаем, Айден, что бездействие — это тоже преступление. Айден закрыл дверь и медленно подошёл. — Вы рискуете слишком открыто. Если Совет узнает, что вы покинули Сан-Франциско, не дождавшись решения старейшин… — Старейшины слишком разленились в последнее время. Позволяют влиять на себя словам одной женщины, лишь потому что она мать Вожака. — Джонатан сел в кресло у стола. — А Эстер ждёт не решения, а сигнала. И этот сигнал вот-вот прозвучит. Харли скользнула взглядом по стенам, потом кивнула на монумент Крэкстоуна в углу: — Люблю, как этот город хранит память о своих убийцах. Атмосфера прямо… вдохновляющая. Айден бросил на неё взгляд, в котором сквозила сталь. — Твоя племянница, Джонатан, как я вижу, пошла по части сарказма. — У неё это семейное, — спокойно ответил Кэллум. — Итак, я пришёл не спорить. Я здесь, потому что мы с тобой имеем общую проблему. И она входит в город. Айден подошел к ним, не сводя с Джонатана взгляда. — Что ты предлагаешь, Джонатан? Мы оба знаем, что ключ у тебя. Доступ — через меня. Кэллум достал небольшой пластиковый конверт с документом и магнитный чип. — Тогда пора достать то, что двадцать лет назад оставил на хранение Роуэн Кэллум. Ты был посредником после Билла. По договору ты обязан отвести к хранилищу того, у кого ключ. Он поставил конверт на стол, взгляд скользнул к фотографии на столе — девочка лет тринадцати, с рыжими волосами. — Но мне нужно знать: кто был здесь до Харли? Айден подошел к ним, его взгляд был холодным и деловым. — Томас Кроу. Прилетел на день раньше вас. В закрытые секции, и в частности к самым хранилищам он не подходил. По правилам я могу пустить туда лишь, того кто имеет ключ и документ на право владения ячейкой. Где он сейчас — понятия не имею. Харли наигранно вздохнула, запрокидывая голову в притворной усталости. — Я же говорила — слизняк. Джонатан промолчал на реплику племянницы, подошёл к столу Айдена и взял в руки фотографию Агнес. Он несколько секунд всматривался в детские черты лица девочки, и затем посмотрел на самого мужчину. — Тогда скажи, что именно Кроу пытался узнать. Айден бросил взгляд на снимок в его руках — жест, который не остался незамеченным. — Он требовал имя того, кто взломал архивы. Ушёл ни с чем. — И ты действительно не знаешь, кто это сделал? — уточнил Джонатан. Айден выпрямился. — Красивая, — негромко сказал Джонатан. — Твоя дочь? ДеМиль шагнул ближе, выхватил фотографию и поставил её на место. — Не переходи грань, Кэллум. — Не я её перешёл, — спокойно ответил Джонатан. — Харли, что по поводу проникновения. — Ничего существенного. Из архивов действительно ничего не пропало. — она на миг задумалась, растягивая тишину. — Только… наш призрак потерял там свою школьную нашивку с эмблемой Невермора. Айден прикрыл глаза. — Нашивка ещё ничего не говорит. Весь Невермор носит точно такие же. — Весь — возможно. Но не у всех отцы работают хранителями музея, — тихо заметил Джонатан. — Скажи, Айден… случайно не эта красавица у нас “призрачный сыщик”? — Как ты себе это представляешь? Ребёнок проникает в архивы? — холодно бросил тот. — Не неси чепухи. И, к слову, из архивов ничего не исчезло. — Пали́шься, Айден, — спокойно вставила Харли. — Мой источник говорит, после инцидента ты сидел в кабинете охраны один. Айден повернулся к ней, прищурился. — Слабый аргумент, Харли. — А вот факт, — парировала она. — После проникновения из Невермора выехало несколько учеников. Среди них — твоя дочь. И все они связаны с Аддамсами. Молчание. Только стук дождя по окну. Айден опустил глаза на стол, потом произнёс негромко: — Ты уверен, что хочешь знать правду, Джонатан? — Я всегда хочу знать правду, Айден. Даже если она тебе не понравится. Тот выдохнул, коротко, будто сдал шахматную партию, в которой всё равно осталось слишком много фигур. — Да. Это была Агнес. Моя дочь. Но не потому что я послал её. Она пошла туда сама. — Любопытство? — Дружба. — Айден посмотрел на фотографию дочери и его взгляд потеплел. — Я говорил с директором Гаудом. Моя дочь близкая подруга Энид Синклер и Уэнсдей Аддамс. Именно ради них она это и сделала. И она сейчас в доме Аддамсов, вместе с ними. Он замолчал, потом добавил твёрдо: — И да, я проиграл. Но не предал. — Ты умеешь работать с фактами, — признал Джонатан. — Мне нужно только одно: сотрудничество. Оставайся на своём месте и не вмешивайся. Взамен — гарантирую, что твоя дочь будет в безопасности. Айден тихо кивнул. — Агнес в безопасности у Аддамсов. Этого мне достаточно. Харли улыбнулась: — В ней есть стержень. Похоже, яблоко от дерева не далеко. — Но она наследила, — продолжил Джонатан. — Тем что потеряла нашивку Невермора. Айден усмехнулся едва заметно. — Возможно. Но, Джонатан, ты же не думаешь, что я выдам ребёнка Совету? Мы оба слишком хорошо знаем, что с ним сделают. Джонатан на секунду задумался, потом коротко кивнул. — Именно поэтому я здесь. Чтобы не дать этой охоте начаться. Благодаря твоей дочери у нас есть связь с Аддамсами, теперь нам надо опередить стаю. Айден веди нас к хранилищу. — Хорошо. Но мне понадобится твоя подпись. Айден повернулся и направился вглубь музея. Джонатан последовал за ним, а Харли, счастливо хмыкнув, прошептала: — Отличная командная работа, дядя. Они вместе вошли в отдельную, технологически защищенную комнату. Айден подошел к углу, где на первый взгляд не было никаких следов пустого пространства, только старая каменная кладка, иссеченная хаотичными узорами. Он ввел код на панели, замаскированной под зеркало, а Джонатан приложил чип. Раздался тихий электрический щелчок, и часть стены отошла, открывая маленькое, древнее углубление: Ячейка №7. Внутри лежало три документа: кожаный свиток (Договор), папка Роуэна и пожелтевшее письмо. Джонатан осторожно взял конверт. — Письмо Мариссы Аддамс, — произнёс он. — Оно объяснит, как найти Хроники и снять печать. Он повернулся к Харли. — Это письмо должно попасть к Аддамсам. Мы не сможем его открыть. У нас останется только договор наших предков с Мариссой. Разделим ответственность на двоих. Он протянул конверт Харли. — Ты поедешь в дом Аддамсов. Останешься там, до прибытия стаи. — А ты? — спросила она. — Я встречу Эстер. И прослежу, чтобы Айден не переметнулся на сторону победителя. — Не волнуйся Джонатан. — холодно сказал Айден. — Я на той стороне, где мой ребёнок. — Просто меры предосторожности. — мягко ответил Кэллум. Харли молчала, только сжала письмо, чувствуя, как древняя бумага греет ладонь. Джонатан подошёл к Айдену: — Позвони дочери. Скажи, что к ним едет гость. И пусть не покидает дом Аддамсов до окончания кровавого полнолуния. — А я позвоню Томасу, — добавил он тихо. — Давно не спорил с ним лично. Айден ничего не сказал, лишь достал телефон. Его взгляд был тяжёлым, но в нём впервые мелькнула тень благодарности.

***

Уэнсдей нашла Энид в Зимнем Саду. Это было самое живое место в доме — хрупкое стекло, влажный воздух и густая тень тропических растений. Энид сидела на полу, прислонившись к холодному стеклу, и глядела в ночное небо. — Ты прячешься, — тихо сказала Уэнсдей, входя. Её силуэт — тонкий, чёрный, как тень, разрезал лунный свет. — Нет, — ответила Энид, не отрывая взгляда от неба. — Я отдыхаю от самой себя. Слушаю, как кричит мир, прежде чем крикнет волк. Уэнсдей подошла ближе. Холод почти полной луны, что прорвалась ненадолго сквозь дождевые тучи, проникал сквозь тонкое стекло, мягко обволакивая Энид. Уэнсдей присела рядом, их колени почти соприкоснулись. — Послезавтра будет Кровавая Луна, — она произнесла это почти буднично, но пальцы сжали подол платья. — Я должна знать, сможешь ли ты держать зверя. — Я не знаю, Вэнс. Иногда я думаю… он сильнее меня. А может, я просто человек, притворяющийся зверем… или зверь, притворяющийся человеком. И я не знаю, какая часть победит. Тишина. Только где-то в коридоре проскрипели шаги Ларча, разнося по дому запах озона и древности. И тогда Уэнсдей протянула руку. Осторожно, как будто касалась раскалённого железа. Пальцы легли на ладонь Энид. Её кожа была холодной, словно мрамор. — Если зверь вырвется, — холодный голос дрогнул. — Я не убегу. Я буду здесь, пока ты не вспомнишь, кто ты. До конца. Энид повернулась к ней. Их взгляды встретились. В глазах Энид дрожала тоска, первобытная и глубокая. В глазах Уэнсдей — отчаяние, которое она не позволяла себе назвать страхом. И когда их пальцы соприкоснулись, между ними будто дрогнула сама луна. — Если бы не ты… — прошептала Энид. — Я бы всё ещё боялась мира. — А я — жизни, — ответила Уэнсдей. Её признание было тихим, но тяжелым, как каменная плита. Она позволила себе улыбнуться. Нечётко, мимолётно, как тень, упавшая на рассвете. Энид замерла. Её дыхание перехватило. А потом — вдруг — она обняла Уэнсдей. Слишком крепко, слишком горячо, как будто вцепилась в единственное, что не может утащить тьма. Уэнсдей осталась неподвижно только секунду. Потом руки дрогнули… и замкнули кольцо вокруг талии Энид. — Боже, — прошептала Энид. — Если это сон, я не хочу просыпаться. — Это скорее кошмар, — сухо ответила Уэнсдей, но не отстранилась. Она наклонилась ближе, и их губы встретились. Поцелуй вышел резким. Неловким. Но настоящим. В нём не было нежности, но была абсолютная, отчаянная потребность. Мир будто провалился. И только их сердца бились в унисон. --- Из-за стеклянной арки сада, как видение, возникла Эрика. Свет луны касался её фигуры, и казалось, что она не из этого мира — прозрачная, как сама память. Она не вмешивалась, лишь наблюдала. Когда Уэнсдей и Энид, наконец, разомкнули объятия, Эрика шагнула вперёд. Луна легла ей на плечи, как древний саван. — Не бойтесь, — сказала она мягко, почти шёпотом. — Любовь не делает вас слабее. Она лишь напоминает, ради чего стоит сражаться. Энид вскинула на неё взгляд — в глазах волчицы блеснули слёзы. — Эрика… ты знала, что всё это будет? — Я знала, что это — должно случиться. Каждая эпоха имеет свою кровь и свою надежду. — Она коснулась щёк обеих ладонями, словно благословляя. — Гуди погибла, чтобы сохранить свет. А вы — чтобы зажечь его вновь. Она улыбнулась. Её улыбка была слишком светлой для этого дома. — И если после завтра придёт тьма — встречайте её, как старого друга. С высоко поднятой головой, и с этой любовью, как щитом. Уэнсдей тихо кивнула. В её глазах не было благодарности, только острая, колючая тревога. — Почему ты говоришь так, как будто прощаешься? — Потому-что возможно, так и есть, — ответила Эрика спокойно. — Но не со смертью. С проклятием. Он ведь теперь ваш — этот мир. Она медленно отошла, её силуэт засиял в лунном свете, становясь всё более призрачным. — Пойдём в дом, — позвала она с материнской заботой, которая была так не свойственна древней волчице. — На улице холодно, а вы не одеты. К тому же Ларч уже накрыл на стол. Уэнсдей, не отпуская руки Энид, молча шагала за старшей волчицей. Её сердце сжалось от непонятной тоски. Она посмотрела на лунный свет, который, казалось, поглощает Эрику. Уэнсдей не хотела это принимать, но интуиция кричала: о прощании с миром Эрика говорила не метафорически. Она говорила о своей жертве. Оплата долга Гуди близится. --- Дом дышал дождём. Огни свечей отражались в старинных зеркалах, капли воды сбегали по витражам, как будто сам небосвод плакал над Джерико. Столовая была наполнена готическим, но уютным хаосом. Фестер травил анекдоты, Йоко спорила с Аяксом, Гомес и Мортиша обменивались страстными взглядами. Уэнсдей и Энид сидели рядом, их пальцы иногда соприкасались под столом. В этот момент, когда Ларч ставил на стол поднос, телефон Агнес зазвонил резко, пронзительно. Звонок прорезал гул, как кинжал. — Это папа, — сказала Агнес, подскочив. Она сняла трубку, и дом будто замер. — Да?.. — голос дрогнул. — Агнес, — отозвался Айден. Голос сухой, усталый, но уверенный. Сквозь помехи слышно, как за окном у него бьёт дождь. — Всё в порядке? — Да, — она улыбнулась, хотя знала, что он этого не видит. — Здесь все очень… странные. Но добрые. Уэнсдей заставила меня разгадывать кроссворды о пытках, а Энид накормила блинами. Думаю, я переживу. Айден выдохнул, и звук его дыхания вдруг показался ей слишком человеческим — с тенью страха. Мортиша и Гомес, не отрываясь, смотрели на Агнес. Эрика, сидящая во главе стола, прищурилась, её взгляд стал острым, как сталь. — Слушай внимательно, Несс. — Голос Айдена стал тише, почти шепотом. — Сегодня к вам придёт человек. Женщина. Её зовут Харли Кэллум. Слова "Харли Кэллум" упали в тишину столовой, как камни. Уэнсдей мгновенно подняла голову, её глаза встретились со взглядом Эрики. Это их контакт? — Кэллум?.. — Агнес нахмурилась. — Она из тех? — Да. Из тех. Но она — не враг, Агнес. У неё будет письмо. Очень старое. Отдать его нужно Мортише или Уэнсдей. Ясно? Агнес кивнула, сжимая трубку. — Папа… с тобой все хорошо? Он помолчал. Потом тихо сказал: — Не волнуйся Несс. Я в порядке. Но ты должна оставаться в доме. Что бы ни случилось — будь там. Пока не пройдёт полнолуние. Она сглотнула, сдерживая подступившие слёзы. — А ты? — Я останусь в городе. — Голос стал мягче. — И постараюсь не дать им сжечь то, что мы любим. Пауза. На том конце тишина. Только стук дождя. — Я горжусь тобой, Агнес, — добавил он тихо. — Всегда гордился. В горле у неё перехватило дыхание. — Я… передам им. И… пап, будь осторожен, ладно? — Старайся не вырасти на меня похожей, — усмехнулся он с лёгкой иронией. — А теперь иди. У тебя появится новый друг. Связь оборвалась. Агнес вернулась к столу, её лицо было бледным, но решительным. Тишина сменилась возбужденным шепотом Неверморцев. Мортиша, подбирая слова, посмотрела на Эрику. — Кэллум значит. Ты говорила, нам нужны потомки тех кто участвовал в этом ритуале... из нефанатичной ветви Синклеров? Эрика кивнула, в её глазах вспыхнул древний огонь. — Договор предков Кэллумов и Мариссы. Мы искали контакт. И он откликнулся. Уэнсдэй взяла в руки осколок зеркала Гуди. — Значит, Томас Кроу не успел уничтожить следы. И наш ход сработал. Агнес улыбнулась: — Теперь мы сможем наконец достать Хроники. Мортиша улыбнулась своей бездонной, ледяной улыбкой. — Ах, как я люблю, когда судьба приезжает без приглашения. Она повернулась к Ларчу, который стоял неподвижно, как статуя: — Подготовьте комнату для мисс Кэллум. И предупреди дом: скоро у нас будет новая гостья. Возможно, последняя перед бурей. --- Дождь не утихал. Он бил по крышам, по старым ветвям, по кованым воротам, словно сам город пытался остановить ту, кто шла к дому. Харли Кэллум стояла у ворот Аддамсов и с лёгким прищуром разглядывала табличку: «Осторожно, всё живое кусается». Она усмехнулась. — Прекрасно. Я дома. Железная ограда сама собой скрипнула, будто признала её. Калитка открылась — медленно, с нарочитым уважением. Из тьмы сада донёсся лёгкий смех — непонятно, человеческий ли. Харли шагнула внутрь. Гравий хрустел под подошвами, где-то наверху мигали огни, а из-под старого дуба на неё взглянули чьи-то жёлтые глаза. — Только не говорите, что это собака, — пробормотала она. — Таких зубов даже у моей тёти в клане не было. Когда дверь открылась, её встретил Ларч. Высокий, как башня, с лицом философа, который давно смирился с абсурдом мира. Он лишь слегка кивнул, принимая гостю. — Мисс Кэллум, — сказала Мортиша где-то позади. — Дом ждал вас. — Дом или вы? — усмехнулась Харли. Ларч издал низкий, почти гулкий звук — не то согласие, не то предупреждение. Харли усмехнулась: — Судя по звуку, ждал не с нетерпением. Она вошла. Дом встретил её дыханием — запахом ладана, старых книг и чего-то необъяснимо… живого. Словно стены слушали. Словно портреты следили. — Ну здравствуй, старина хаос, — пробормотала Харли, сбрасывая капюшон. — Давно не виделись. В этот момент сверху раздался радостный возглас: — Ларч! Кто-то принёс новую жертву! Фестер. Конечно же, Фестер. Он скатился по перилам, остановился прямо перед ней и с восторгом протянул руку: — Я чувствую родственную душу! Ты пахнешь… электричеством и неприятностями! — Спасибо. Обычно это звучит как комплимент, — ответила Харли. — Харли Кэллум. — Фестер Аддамс. Дядя всех бед, — гордо представился он. За ней тихо следовала Мортиша — тень и совершенство. Гомес, сияющий, как влюблённый вампир на свадьбе, вышел из столовой. — Добро пожаловать, мисс Кэллум, — произнесла Мортиша с ледяной вежливостью. — Мы слышали, вы несёте нам… письмо? Харли кивнула, не сводя взгляда с женщины. — И, возможно, ответы. Но они всегда дороже, чем кажутся. Сверху донёсся голос Уэнсдей: — Если вы ищете логику, вы ошиблись домом. Харли подняла голову — и встретилась глазами с Уэнсдей Аддамс. Та стояла на балюстраде, как живая статуя: в руках книга, на лице скука, в глазах — сталь. — А если ищу Альфу? — спокойно спросила Харли. Тишина. Из-за Уэнсдей, словно из самого света, шагнула Энид. Её волосы сияли, даже при тусклом свете свечей. В её взгляде было что-то… новое. Власть. Спокойная, но абсолютная. Харли на секунду задержала дыхание. Она знала Энид как милую, немного наивную девочку из младшей ветви Синклеров. Но сейчас перед ней стояла не просто девушка. Перед ней стояла Альфа. — Ты изменилась, Синклер, — сказала Харли, чуть дрогнув в голосе. — Я тебя почти не узнала. Энид улыбнулась мягко, но в её улыбке было что-то первобытное. — Мир меняется, Харли. Мы просто наконец начали дышать в нём. Сзади раздался тихий шаг — и воздух вдруг стал холоднее. Эрика спустилась по лестнице. В лунном свете она казалась не женщиной, а тенью древнего мира, который ещё помнит вой ветров и запах крови на снегу. Её взгляд скользнул по Харли — долгий, оценивающий. — Кэллум, — произнесла она. — Кровь от крови тех, кто когда-то заключил договор с Мариссой. Харли чуть склонила голову. — Значит, история всё-таки не врёт. — История всегда врёт, — мягко ответила Эрика. — Просто делает это красиво. Харли усмехнулась: — Тогда мы с ней похожи. На миг тишина сгустилась. Где-то в глубине дома щёлкнуло старое зеркало, будто отражение не выдержало напряжения. — Ларч, — сказала Мортиша, не сводя взгляда с Харли. — Проведешь мисс Кэллум в гостевую комнату. И — подготовь чай. С ядом. На случай, если она предпочитает старые традиции. Ларч прикрыл глаза и прогудел что-то, что было похоже на согласие. Харли подняла глаза на Энид и Уэнсдей и вдруг тихо сказала: — Я принесла письмо. Оно твоё. Но предупреждаю — в нём не только ответы. В нём цена. Эрика сделала шаг ближе, её взгляд стал почти материнским. — Тогда ты принесла не письмо, Харли Кэллум. Ты принесла судьбу. Харли улыбнулась — чуть, искоса. — Возможно. Но судьба редко бывает вежливой гостьей. — Харли задумалась на миг прежде чем продолжить. — У нас мало времени. Письмо надо прочитать немедленно. Стая наверняка уже в городе. С этими словами она протянула конверт. Уэнсдей взяла его осторожно, будто чувствовала, как от старой бумаги идёт тепло крови. Луна за окном вспыхнула ярче. Где-то вдалеке завыл волк — и старый дом Аддамсов ответил ему тихим гулом, словно приветствуя начало того, что уже невозможно остановить. Вся гостиная замерла, как только Уэнсдэй передала конверт Мортише. Та приняла его с невероятной, ледяной грацией. Мортиша медленно, почти ритуально, развернула пожелтевшую бумагу. Огонь в камине вспыхнул, будто приветствуя слова предка. Свечи дрожали от сквозняка. За окнами гремел дождь, и дом будто дышал вместе с каждым словом. Мортиша держала пожелтевший конверт обеими руками, и даже её безупречная осанка казалась чуть более хрупкой, чем обычно. Гомес стоял рядом, не решаясь прервать тишину. Уэнсдей сидела напротив, за столом, перед ней — дневник Гуди, а рядом, обхватив колени, тихо притихла Энид. — Это письмо... — произнесла Мортиша, и в её голосе впервые за долгое время сквознуло не железо, а человеческое волнение. — Оно древнее, и... живое. Она развернула хрупкую бумагу. Сухие, но почти тёплые страницы шелестнули, будто дыхание прошлого. И начала читать. Тихий шелест её голоса заполнил огромное пространство. Он звучал низко, медленно, будто сама ночь прислушивалась. Каждое имя — Гуди, Эрика, Кэллумы — отзывалось эхом в стенах, и даже Ларч, стоящий неподвижно в дверях, казался внимательнее обычного. Даже Вещь не шевелился. «Во имя тех, кто жил до нас, и ради тех, кто ещё осмелится жить после.» Если это письмо когда-нибудь прочтут, значит, круг замкнулся, и то, что мы скрывали кровью и болью, будет найдено. Пусть прочтёт его та, кому дорога память ведьм и волков. Я, Марисса Аддамс, пишу эти слова не как ведьма, но как мать, потерявшая одну дочь и принявшая другую, под светом убывающей луны, в доме, где шепчет огонь и где стены помнят боль. Я пишу эти строки, в тот миг, когда мир моего сердца сгорел в огне. Моё сердце помнит две дочери: Гуди — рождённую огнём, и Эрику — рождённую зверем. Первая была мне кровью, вторая — судьбою. Я знала, что моя Гуди была иной, и ее любовь, Эрика, пришла из самого сердца дикой, первобытной магии. Волчица пришла к нам в ту ночь, когда лес стонал от криков сожжённых. Она была ребёнком войны — и волком, и человеком, и ничьей. Я увидела в её глазах ту же тьму, что жила во взгляде Гуди: не злобу — силу, которой страшатся слабые. Я узнала в ней ту, что не склонит головы. Я приняла её, и имя её вплела в наш род, ибо не кровь делает семью, но клятва. Так ведьма стала матерью волку, а волк — последним щитом ведьмы. Я видела, как Крэкстоун охотился на моих девочек. Я видела страдание Гуди, когда он похитил ее, чтобы выманить волчицу. Я благословила Эрику, так, будто бы носила её под своим сердцем, и смотрела, как они обе, рискуя всем, спасали младшую мою дочь и племянника Эрики — ради будущего, ради вас. Но я также стояла у помоста в Джерико, и мои глаза видели шпагу Крэкстоуна в сердце моего ребенка. Когда Мортиша произнесла слова: Когда Джозеф вознёс оружие над моей Гуди, я стояла в толпе и до последнего старалась не плакать — потому что знала: ведьмы не умирают в огне, они становятся самим пламенем. — её голос дрогнул. Гомес тихо подошёл и коснулся её плеча. На миг — всего один — в глазах вечной леди ночи блеснула влага. Я смотрела на дочь, а она не молила о пощаде. Она лишь смотрела на него — так, как смотрит солнце на пепел. А потом Эрика. Моя Эрика, моя дочь не по крови, но по сердцу. Она вырвала ночь из рук зари, и пошла на охоту, где не было ни прощения, ни конца. Моя милая волчица поклялась разорвать ночь и отомстить. И она сдержала клятву: Два года она шла за ним. И кровь Крекстоуна обагрила землю Джерико, как и кровь моей Гуди. Боль сожгла меня. Но боль Эрики была огнем, который мог уничтожить мир. Она, криком своей Луны, совершила кровавую расправу над тварями, что были заодно с Джозефом. Я не осудила ее. Это была праведная месть, достойная Альфы за смерть её возлюбленной. А я знала — история заплатила по счёту. Но вместе с ним умерла и эпоха ведьм. После ее возвращения, когда Джерико пытался забыть свой грех, ко мне пришли волки. Не те фанатики, что следовали за Крэкстоуном, а те, чья фамилия Кэллум. Они пришли ко мне — не как враги, а как братья, и принесли то, что их предки хранили веками — Хроники Стаи. Они сказали, что теперь не доверяют себе и своей природе, ибо кровь Крэкстоуна отравила их. Волки сделали ведьму хранителем своих писаний. Мы заключили союз — скреплённый кровью, договор между ведьмой и зверем, в той самой часовне, где Гуди и Эрика страдали — чтобы не забыть цену, которую мы заплатили. Я согласилась. Наша миссия — сохранить Правду, пока мир не будет готов ее принять. Я запечатала их, наложив три печати: словом, кровью и любовью. Они покоятся в камне, железе и в отражении. Но место их — не под землёю, и не в склепах, где покоится прах. Если ты читаешь это письмо, знай — искать Хроники нужно в сердце дома, где вечность и дитя живут под одной крышей. Ключ к ним не в сундуке, а в месте, где смерть встречается со смехом, где мрак греет дом, а дом не боится тьмы. Ищи там, где смерть обернулась домом, где тьма согрета любовью, где смех и скорбь делят одну постель. Там, где тень старше света, где в окне не гаснет свеча, и где семейный портрет улыбается даже ночью. Моя усадьба была мала, но ваш дом будущие Аддамсы — это новый, огромный ковчег. И в нем есть место, которое не изменилось. Место, которое не двигалось с места с тех пор, как моя Гуди покинула этот мир, а Эрика стала живым надгробием и памятью о ней. Печать не снимется заклинанием. Она снимется воссоединением древнего и нового. Только тот, кто несёт в себе кровь Аддамсов и благословение стаи, сможет пробудить Хроники. Берегите дом. Не дайте ему забыть, ради кого он был построен. С любовью и благословением, Марисса Аддамс мать ведьмы, мать волчицы, хранительница договора, последняя из огня. Последняя из ведьм старого Джерико. Когда Мортиша закончила читать — Пусть дом помнит. Пусть стены слушают. Пусть смеётся тьма — ибо в смехе Аддамсов живёт сама вечность. — она закрыла письмо. И в комнате повисла тишина, такая глубокая, что слышно было, как дождь стучит по стеклу, словно кто-то снаружи плачет вместо них. Казалось, что сам дом перестал дышать, поглощая вековую боль. Мортиша стояла неподвижно, её обычно идеальный силуэт дрогнул. Тонкая, как нить, слеза скользнула по её щеке и упала на древнюю бумагу. Это был знак глубочайшего потрясения, который редко кто из семьи Аддамс видел. — Моя дорогая, — прошептал Гомес, немедленно подходя к ней и нежно обнимая. — Mon Amour. Эрика сидела у камина. Её взгляд был устремлён в пламя, но глаза больше не отражали огонь — только боль. Она медленно встала, подошла к столу и провела пальцами по строкам письма в руках Мортиши. — Она… помнила, — прошептала Эрика. — Всё это время. Она подняла взгляд на Мортишу — тот, в котором хранились и век, и вечность. — Марисса называла меня дочерью, но я не знала, что для неё это было благословением… Я думала, что просто… долг. Энид, утирая слёзы, тихо подошла ближе. — Она любила вас. Это… чувствуется в каждом слове. Фестер, обычно неунывающий, вытер глаза краем платка. — Ах, чтоб мне в бочку с тарантулами… даже мои внутренности расчувствовались! Какая женщина! Какая ведьма! — И вдруг он вскинул палец. — А представьте, какой семейный ужин у них там, на том свете! Йоко и Бьянка невольно усмехнулись, хотя и со слезами. Гомес подошёл к Мортише, взял письмо из её рук и приложил к сердцу. — Mi Tristeza, — сказал он тихо, обращаясь у Эрике, — теперь я понимаю, почему твоя тьма такая светлая. Мортиша улыбнулась едва заметно — как тень улыбки на старинном портрете. — Потому что её осветили те, кто любил до конца. Харли стояла у камина, её прежняя наглость исчезла. Впервые она увидела себя не хаосом, а частью истории, потомком тех, кто спас честь Стаи. Она сжала кулаки. — Кэллум... — выдохнула Эрика. Она стояла прямо, но ее глаза были влажными, а в голосе звучало глубокое, древнее признание. — Они сдержали свое слово. — Значит, мы Хранители, — тихо произнесла Харли, обращаясь к Эрике. — Значит, вы — наша последняя надежда, — ответила Эрика. Уэнсдей сидела неподвижно, пальцы сжимали край дневника. — Хроники в доме. Всё, что они скрывали — здесь. — Она подняла взгляд. — Значит, время искать. Уэнсдэй посмотрела на мать. Она не пыталась её утешить. Вместо этого, она перевела взгляд на Энид, которая стояла, потрясенная откровением о Гуди и Эрике. — Печать наложена любовью, — холодно проанализировала Уэнсдэй. — Она требует воссоединения древнего и нового. Я и ты, Энид. — Агнес, — Энид взяла несопротивляющуюся Уэнсдей за руки и повернулась к подруге, — Это всё, также благодаря тебе. Спасибо. Агнес, сдерживая слёзы, лишь кивнула, потрясенная ролью своего отца и своей. Харли опустила глаза. — Великая ведьма, — пробормотала она негромко. — Теперь я понимаю, почему Кэллумы доверили ей Хроники. Она посмотрела на Уэнсдей и Энид. — И почему именно вы должны их найти. Эрика, глядя на всех, тихо добавила: — Мы найдём их. Потому что Марисса верила, что дом — не просто стены. Она повернулась к камину. — Дом помнит. И если мы прислушаемся — он сам покажет дорогу. Фестер, в углу, вытер глаз. — Прекрасно! У нас есть месть, любовь, готическая архитектура и загадка! Это же идеальный, непревзойденный кошмар! — Хроники не в склепе, — Мортиша взяла себя в руки, её взгляд стал решительным. — Ищите там, где смерть обернулась домом, где смех и скорбь делят одну постель... — Сердце дома, которое не изменилось, — продолжила Уэнсдэй. — Дом Аддамсов был построен на месте усадьбы Мариссы, как живое надгробие. Эрика сделала шаг. — Если Хроники спрятаны там, где смерть обернулась домом... это место, где Аддамсы и Волк оплакивали Гуди. Это северное крыло. Моя спальня. Там, где я жила с Гуди. Уэнсдэй кивнула: — Там, где тень старше света. Ищи там, где Аддамсы хранят свои самые горькие воспоминания. Это самая старая, нетронутая часть особняка. — Но как же слова “в камне, железе и отражении”? — произнесла Энид. — Отражение — это зеркало? — Осколок. — резко проговорила Эрика. — Где он? Уэнсдэй подошла к книжному шкафу, где между старых томов по анатомии стоял тот самый осколок из часовни. Она взяла его в руки и медленно подошла к Эрике. Кровавый отблеск упал на её ладонь. — Как ты там говорила, Эрика, — она с азартом посмотрела на волчицу. — “Ключ у нас в крови”. Эрика с нежностью наблюдала за Уэнсдей, глаза которой горели в предвкушении. — И пару капель надо будет всё-таки пролить. — Тогда, мы идем туда сейчас, — заявила Уэнсдэй, её голос был тверд, как сталь. — Кровавая Луна почти полная. У нас нет времени. Харли, ты пойдешь с нами. — Тогда возьмите и нас с собой. — добавила Агнес. — Ради этого вы нас сюда и привезли. — Мы ваши свидетели. — хором сказали Йоко и Дивина. — И мы не оставим Альфу одну. — тихо добавил Аякс. Мортиша и Гомес обменялись взглядами. — Мой дорогой, — тихо сказала Мортиша. — Кажется, наша дочь нашла себе отличную армию. — Tish, Mi Corazon, — Гомес поцеловал её. — В этом доме никогда не бывает скучно. Ларч, стоящий в дверях, сделал едва заметное движение, словно говоря: Я тоже иду. И будто в ответ на все их слова — где-то в глубине дома, за старинными стенами, раздался лёгкий звон. Не громкий, не пугающий — словно кто-то провёл пальцем по хрустальному бокалу. Дом отозвался