«Amor Fati» — Полюби свою судьбу.

Ночь набирала силу. Тяжёлые тучи — словно стая чёрных, зловещих птиц — разошлись над лесом, и свет фонарей мельницы мерцал в темноте последними осколками тепла. Уэнсдей стояла рядом с Энид и слушала её дыхание — частое, глухое, но живое — и впервые за долгое время ощутила, как под ложбиной рёбер у неё дрожит сердце. Она рядом. Она здесь. Значит, мир ещё не окончательно сошёл с ума. Радость оказалась хрупкой, как лёд: из чащи донёсся долгий, низкий вой, от которого кровь стыла в жилах. Уэнсдей натянулась, как тетива, и сжала волчью шёрстку у основания шеи. — Они идут, — прошептала она. Лес словно ожил — тени между деревьями колыхались, как призраки, глаза, будто горящие угли, вспыхивали всё ближе. Стая выскальзывала из темноты одна за другой: серые, чёрные, огромные. Каждая тварь — как сплетение костей и мускулов, рождённых только для охоты. Ветер донёс запах крови и сырой шерсти. Уэнсдей знала: их слишком много. Но отступать — не в её природе. «Они хотят забрать у меня её?» — подумала она, и в голове созрело твёрдое, мрачное решение: — «Нет. Пусть попробуют. Пусть этот лес рухнет на меня, но Энид останется.» Она шагнула вперёд, заслонив волчицу собой. — Уходите, — холодно, как лёд бросила она в темноту. — Или ваш вой кончится предсмертным хрипом. Ответом был глухой, угрожающий рык. Первый волк вырвался из кустов — огромный, чёрный, с пастью, ощетинившейся клыками. Энид рефлекторно отступила, но внутри неё что-то вспыхнуло. Глаза волчицы заиграли голубым, стальным светом, шерсть приобрела серебристо-стальной отблеск; могучее тело словно сжалось в броню. Перед Уэнсдей стоял не просто волк — исполин, закованный в силу. Будто само присутствие Уэнсдей давало ей силу и ярость. Уэнсдей замерла; в груди её кольнуло — не страх, а понимание: она больше не может вернуться. Этот облик — и её сила, и тюрьма одновременно. Энид прижалась к брюнетке, и та ощутила дрожь, идущую не от страха, а от сдерживаемой, кипящей ярости. — Их слишком много, — сухо констатировала Уэнсдей. — Ну, — протянул Фестер, вытаскивая электрошокер и небрежно щёлкая кнопкой, отчего воздух наполнился треском. — Зато у нас есть я. А это, девочки, как три с половиной гранаты. Правда, не знаю, где остальные половины... — Хорошо, — выдохнула она, и на губах появилась хищная, мрачная улыбка. — Покажем им, кто здесь хищник. Стая рванулась. Ветер наполнился рёвом и треском ветвей. Уэнсдей, мгновенно выхватив клинок, шагнула навстречу мраку. Первый волк ударил сбоку, но Энид метнулась и сбила его с лап: серебристая шерсть сверкнула, когти полоснули по чёрной морде — и враг рухнул в прах. Гордость наполнила Уэнсдей. «Моя Волчица. Моё Солнце», — пронеслось у неё в груди. Второй хищник набросился — Уэнсдей вонзила клинок в шею. Тёплая кровь брызнула на землю; боль и адреналин стали единым целым. Каждый шаг давался всё труднее, но это и была её сущность: идти сквозь тьму, когда мрак давит со всех сторон. Слышался хруст — светлый волк отбросил третьего врага, но двое прыгнули на Энид; рёв боли пронзил лес. — Нет! — вырвалось у Уэнсдей, и она бросилась в сердце боя. Клинок вонзился в бок одного, другой полоснул её по предплечью — огненная боль, но она не отступила. «Я — Аддамс. Боль — мой спутник», — думала она и резала дальше. Следующий рывок был внезапным: из кустов вылетел массивный серый волк и метнулся прямо к Энид. Но волчица, уже сверкнув глазами, ударила в ответ — когти полоснули по морде, оставив три яркие линии крови. Тварь взвизгнула и откатилась в сторону. — Умница, — прошептала Уэнсдей и сама шагнула вперёд, клинки в её руках блеснули, отражая призрачный свет. Стая пошла разом. Рёв, треск ветвей, удары лап по земле. Уэнсдей встретила одного, вонзив клинок под челюсть; Энид сбила второго, прокусив ему плечо; третий почти достиг её бока — и тут Фестер с довольным воплем: — Вот вам электрический сюрприз, пушистики! — ткнул шокером прямо в бок твари. Волк завыл так, что у ближайших птиц вырвалось эхо, и откатился, дёргаясь в судорогах. — О, работает! — радостно сообщил Фестер. — А я думал, это фонарик! Но врагов становилось только больше. Один волк повалил Уэнсдей, и она почувствовала острый зуб у своего горла. В последний миг она успела вонзить кинжал в его глазницу. Тёплая кровь окатила лицо, дыхание сбилось. Фестер прикрыл её, размахивая ружейным прикладом, как дубиной, и ухмыльнулся, когда ещё один хищник вцепился в его плащ и с треском оторвал кусок. — Эй, это мой лучший пиджак! — возмутился он, отпинывая зверя. — Купил всего-то лет двадцать назад! Фестер не сбавлял своего позитива. Он не мог поддаться отчаянию в такой момент. А если встал дядя — значит, дело почти выиграно: его методы грубы, но верны. В его руках сверкнул не метафорический, а вполне реальный факел и старый ружейный приклад, которым он, как по команде, начал размахивать, отвлекая ближайших нападавших. Один волк встал на его пути — Фестер встретил его подручным предметом, ухмыльнулся, и в голосе прозвучала привычная шутка, хотя глаза горели серьёзно: — А вы тут, пацаны, случайно не по расписанию? Он оттолкнул хищника за хвост. Тот присел в шаге, решив, видимо, что тот сошёл с ума. Но следующая тварь вцепилась в его ногу, благо, проехавшись по штанине, не прокусив плоть. Фестер рухнул, но выскочил снова, хватая из сумки дымовую шашку. Она взорвалась, выпустив клубы жгучего дыма, и в ту же секунду он успел подставить плечо Уэнсдей, чтобы она смогла отскочить и добить врага. Он падал, вставал, матерился и смеялся одновременно — его хриплый смех врезался в кончик ночи, отвлекая и, странным образом, внушая остальным: «мы не одни, ребята, мы — семья». Когда один волк вонзил зубы в плечо Фестера и чуть не потерял свои клыки из-за металлической пластины, вшитой в предплечья его пальто, тот с криком сумасшедшего «сюрприз блохастый!», вонзил нож в глазницу зверя — не красиво, но эффективно. Фестер собирал удары, как награды, и каждый раз возвращался в строй. Его присутствие не решало всё, но оно давало время: время для Энид, чтобы выбросить в ночь ещё один могучий визг, время для Уэнсдей, чтобы снова подняться и встретить противника. Бой был беспощаден. Уэнсдей вонзила клинок в грудь очередного нападавшего; Энид откинула на бок ещё одного; Фестер, весь в царапинах и с кровью на рукаве, выкрикивал советы, подгонял и подталкивал, вырываясь в самую гущу. Он попадал в нелепые положения — спотыкаясь, падая в сугроб мха — и каждый раз вставал, ругаясь и снова смеша своим голосом тех, кто был рядом. Это было неудобное, но отчаянно человеческое присутствие, которое подстёгивало к сопротивлению. Когда двое напали на Энид одновременно, Уэнсдей швырнулась вперед и вонзила клинок в одного; другой полоснул волчицу по боку — рёв, земля вздрогнула. Энид, освободившись, взвыла, и её голос рассеялся по лесу, как раскат грома. В её глазах застыл ледяной огонь — и стая, казалось, дрогнула. Энид метнулась вперёд, серебристая, сияющая, и первый враг рухнул от её удара. Но через секунду она резко вернулась к Уэнсдей, заняв позицию рядом, словно понимала: та — цель для всех. — Не смей! — Уэнсдей прорычала, метнувшись навстречу следующему хищнику. Её клинок полоснул по шее зверя, но удар был слишком резким, рука дрогнула, и оружие чуть не выскользнуло. — Защищай себя! Энид прикрыла её, врезавшись в противника всем телом, и отбросила того прочь. Они двигались так, будто были связаны невидимой, нерушимой нитью: Уэнсдей шагала вперёд — Энид смещалась боком, отсекая пространство вокруг. Волчица рвалась в бой, но каждый раз возвращалась к ней, будто держала оборону именно вокруг девушки. Фестер, из середины схватки, заорал: — Эй, псины! Тут вообще-то семейный ужин, а вы без приглашения! Он ткнул шокером сразу в двух и получил удар лапой по спине, но встал снова, хрипя и смеясь. В этот миг один из волков налётел на Уэнсдей сбоку, сбив её с ног. Она ударилась плечом о землю, клинок отлетел в сторону. Чёрная пасть зависла над её лицом. Рёв Энид разорвал ночь. Серебристая молния обрушилась на врага. Волчица вцепилась в него так яростно, что рёв перешёл в хрип, и, отбросив тушу прочь, она нависла над Уэнсдей, загораживая её собою. В её глазах был ледяной огонь, а в рыке — отчаяние. — Энид! — зашипела Уэнсдей, вскакивая и отталкивая её боком. — Я не нуждаюсь в защите! Думай о себе! Но сердце билось слишком быстро. Она знала: если бы не Энид, её горло уже было бы разорвано. Энид не отступила. Она снова стала двигаться рядом, оборачиваясь, рвала противников, но каждый раз возвращалась ближе. Это нервировало Уэнсдей — как любая слабость. И одновременно — согревало, как огонь. Она не могла признать это вслух, но именно рядом с этим серебристым зверем её смертность не была слабостью, а силой, обретённой через зависимость. Энид же, сверкнув серебристой шерстью, врезалась в центр стаи и разметала сразу двоих, но их было слишком много. Круг сжимался, и в какой-то миг даже Уэнсдей ощутила, что силы утекают, а дыхание сбивается в рваные куски. — Мы не справимся… — сорвалось с её губ, как признание поражения. И именно тогда лес прорезал властный, неземной вой. Он не принадлежал рядовому волку. Это был приказ. Стая мгновенно застыла. Несколько хищников, уже прыгнувших в сторону Энид, резко замерли, будто наткнулись на невидимую стену из обсидиана. Все головы повернулись к вожаку — массивному серому волку, что стоял на возвышении. Его глаза сверкали зелёным светом, но в этом свете было не желание рвать, а холодный расчёт. — Почему?.. — прошептала Уэнсдей, поднимая взгляд. И тогда поняла: луна уходила. Её серебристый свет терял силу, растворяясь за тучами. Время, отмеренное им для битвы, заканчивалось. Скоро стая обратится обратно в людей — и останется беззащитной. Волки сомкнули кольцо вокруг них, и казалось, что это конец. Но ночь снова прорезал властный вой вожака. Оборотни остановились. Их глаза вспыхнули, но они замерли, и только тяжёлое дыхание наполняло лес. Рык стал тихим, сжимающимся. Они не отступали сразу, но их наступление потеряло строй: один, другой, как по команде, замедлились и начали откатываться в тень. И тогда из темноты выдвинулся вожак. Огромный, серый, с мордой, изуродованной старыми шрамами. Его глаза сверкали ненавистью и злобным любопытством, он тяжело дышал, не сводя взгляда с Уэнсдей и Энид. Волчье дыхание сливалось с ветром, будто сама ночь затаила дыхание. Уэнсдей поднялась. Кровь текла по её руке, клинок дрожал, но её голос прозвучал спокойно, холодно и твёрдо: — Передай своей стае… — она шагнула вперёд, в упор глядя в глаза зверю, — я Аддамс. Волк зарычал, но Уэнсдей не отводила взгляда. — И я не отдаю то, что моё. Она положила ладонь на мокрую от крови шерсть Энид. — Хочешь — иди за нами. Но знай: ты найдёшь только бой и смерть. Вожак сделал шаг к ней, оскалившись, но она не дрогнула. — Можешь звать свою стаю, можешь кричать на весь север, — продолжала она. — Но знай: если хоть один из вас протянет лапу к ней — я приду. Я всегда приду. Энид, тяжело дыша, подняла глаза — и в её взгляде блеснуло что-то новое: смесь ужаса и восторга. Фестер усмехнулся, понимая, что племянница играет с огнём, но не остановил её. Ветер качнул ветви. На мгновение показалось, что даже лес стал слушать её. Вожак не бросился. Наоборот — он попятился, отступая. Его рычание превратилось в хриплый вой, полный злобы и… древнего страха. Эта фамилия. Этот тон. Он слышал о таком уже однажды, в старых, погребённых рассказах. Про ту, что шла рядом с волком — и мир всколыхнулся. На миг в его взгляде мелькнуло не только бешенство — там была память. Древний страх, что воскрес вместе с её фамилией. История оживала в его сознании. Когда-то уже было подобное — союз, который привёл к крови и войне. И теперь он снова стоял на пороге этого ужаса. Он отступил в темноту, но не сломленный — с новой целью. Предупредить. Остановить. Разрушить, пока не поздно. Уэнсдей опустила клинок и почти шепнула в ночь: — И попробуйте меня остановить. Стая исчезла в лесу, но страх остался висеть в воздухе, как тяжёлый туман. Энид тяжело задышала, её глаза полыхнули ещё сильнее. Фестер прижал к ране тряпку, хмыкнул: — Ну всё. Теперь вы официально в списке самых страшных семейных парочек для всех хвостатых. Поздравляю. Когда лес стих и стая растворилась во тьме, осталось только тяжёлое дыхание и запах крови. Уэнсдей села прямо на землю и вытерла клинок о мох, вернула его в ножны и посмотрела на Энид. Серебристая шерсть была в порезах, по бокам блестели тёмные полосы крови, но она стояла — и всё ещё держалась рядом, почти касаясь плечом. — Ты глупая волчица, — устало прошептала Уэнсдей, переводя взгляд на раненый бок Энид. — Ты тратила силы не на бой, а на то, чтобы… прикрывать меня. Не надо было. Энид моргнула и тихо рыкнула, будто возражая. Уэнсдей замерла, и уголок её губ дрогнул — почти незаметно. — Но это была… не самая бездарная идея, — добавила она. — В следующий раз, когда тебя будут рвать на куски, я, возможно, тоже отвлекусь от эстетики боя ради твоей шкуры. Энид в облике волка всё равно поняла. Она уткнулась носом ей в плечо и выдохнула, сдавленно, но тепло. Фестер, усевшись на валежник, рассмеялся, хватая себя за рёбра: — Господи, это что, была похвала? Или у меня слух от удара отказал? Уэнсдей обернулась на него с ледяным взглядом: — Если повторишь вслух ещё раз — я отрежу тебе язык и повешу над камином. Фестер поднял руки, ухмыляясь: — Ага, значит точно похвала. Энид тихо рыкнула, и на этот раз Уэнсдей не оттолкнула её. Волчица тяжело задыхалась, опустившись рядом с Уэнсдей; в её волчьих глазах отразились и усталость, и благодарность, и то, что нельзя рассказать словами. Уэнсдей подвинулась ближе, коснулась шёрстки — та была липка от крови, но жива. — Ты моя слабость и моё спасение, — прошептала она, и в этой фразе было и обещание, и угроза: если мир попытается отнять Энид — она разрушит этот мир. Энид положила холодную голову на колени Уэнсдей; она тяжело дышала. Уэнсдей опустила клинок — рука дрожала, кровь стекала по коже, но внутри горел другой огонь: связь, сильнее страха и смерти. Фестер же, восседая на коряге, прилюдно вытащил платок и аккуратно, с комичной серьёзностью, вытер лоб, как будто это был полевой парад. Улыбнулся угрюмо: — Ну и вечер, а? — пробормотал он, и в голосе слышалась усталость и облегчение. — Кто-то налево — мимо, кто-то направо — в пыль. Что скажете? Налить чаю? Он казался простым и нелепым, но именно такие нелепые жесты — подшучивания, смешок в самый неподходящий момент — и держали людей в живых. Вот только радоваться было рано. Уэнсдей подняла голову: вдали стукнулась в небо новая тень, ветер донёс тягучий вой — это был не последний призыв. Она поняла: это была лишь первая битва. Настоящее только начиналось. И их обмен не остался незамеченным. Из тени, прежде чем окончательно скрыться, вожак стаи остановился. Его глаза — ещё волчьи, но уже с человеческим холодом — задержались на них. Он слышал каждое слово, видел, как волчица тянется к этой девчонке, как Аддамс отвечает ей, не отталкивая. Старая легенда шевельнулась в памяти. Союз, что однажды уже был. Союз, принесший кровь и катастрофу. — Аддамс… — глухо прорычал он себе под нос, и в этом звуке слышался не страх, но древнее предостережение. Он развернулся и исчез в чаще, уводя стаю. Но теперь у него была цель. И весь волчий мир скоро услышит: вновь родился союз, который нельзя допустить. Когда оборотень скрылся, лес будто вздохнул, но облегчения это не принесло. Уэнсдей провела ладонью по лицу, смахнув кровь — свою и чужую, — и почувствовала, как холодный дрожащий след будто остался на затылке. Словно чей-то взгляд до сих пор прожигал её сквозь ветви. Она обернулась. Пусто. Только чёрные силуэты деревьев и дым от Фестера, который тщетно пытался затушить свою же дымовую шашку ботинком. Но холод не уходил. — Он видел, — сказала Уэнсдей, глядя в темноту. — Видел нас вместе. Энид встрепенулась, прижалась к её боку, и это было одновременно и клятвой, и вызовом. Фестер буркнул, нервно поправляя свой пиджак, будто тоже почувствовал что-то неладное: — Ну… если он видел, что мы можем, то, может, и побоится сунуться второй раз? — Нет, — тихо ответила Уэнсдей. — Такие не пугаются. Они возвращаются. И зовут остальных. Она подняла глаза к луне, что уже теряла свою силу, и позволила себе ровно одно дыхание слабости: сжала пальцы в шерсти Энид, будто проверяя — здесь ли она, жива ли. И мир стал ясным: они выиграли лишь время.