Божество в клетке

***

Маска. Чистая белая, словно первозданный снег или только что выпавший лист бумаги. Новый лист. Акудзи держал её в руках, пока сидел в своей лаборатории, погруженной в полумрак, где лишь одинокий луч света падал на стол. Рядом лежал небольшой бутылек с черной краской — она была довольно стойкой, так что здесь, в покраске ею, нельзя было допускать ошибок. Акудзи аккуратно выводил кистью глаза — намеренно делая их в виде полумесяцев, опущенными краями вниз. Словно создавая ощущение закрытых и доброжелательных глаз, прикрытых томной дремотой. Но одновременно в них виднелась хитрая искорка и тлеющий азарт. Кисть в дрожащей руке тянулась ко рту — вся та же одна попытка. Какое же выражение ему выбрать? Ведь именно в этой маске Акудзи будет ходить по улицам в обычном облике. И ему нужно тщательнее выбрать, как нарисовать рот, что будет вызывать доверие. В этот же момент рука Акудзи сначала легонько потянулась вниз, а уже после вверх — словно вырисовывая на гладкой поверхности призрачную улыбку с небольшой ямочкой. Кончики нарисованных губ были острыми, делая улыбку более хищной, подобно лезвию бритвы. Эта улыбка напомнила Акудзи Акихико — человека, который научил его милую Юми улыбаться. Акудзи опустил кисть, пока смотрел на эту маску и проворачивал ее в своих руках, ощущая холод фарфора под пальцами. Акудзи ещё не знал, что его ждёт в этот момент. Но вот дверь с грохотом распахнулась, впустив в тишину лаборатории вихрь тревоги. Акудзи ожидал увидеть там кого угодно из членов мафии — даже того самого неприятного его душе Тобивату. Но он был крайне поражён, увидев там... своих родителей. Они заходили сюда дай боже раз в несколько лет, так что увидеть их здесь было крайне удивительно. Но Акудзи сразу же понял, что у них есть к нему дело. Особенно учитывая их уродливые гневные гримасы, которые Акудзи практически никогда не видел на их лицах. Акудзи не отложил маску и лишь в одной мере лениво откинулся назад на стуле, словно кошка, демонстрирующая полное равнодушие. Казалось, будто бы ему абсолютно не было дела до родительского гнева. Но вот прозвучали первые слова, сказанные его отцом... — Выродок... чёртов выродок... тебе лучше самому стоит признаться в том, что ты натворил...— голос имел отвратительные, сиплые нотки, от которых у Акудзи уши выворачивались. Но он не был явно удивлён его заявлением и лишь слегка приподнял бровь, будто наблюдая за скучным спектаклем. — Нежить пьяная, иди проспись. А то уже под синькой бред несешь.. — с лёгким пренебрежением, холодным как сталь, заявил Акудзи, когда вновь опустил голову к маске. Мать Акудзи в этот же момент вдруг выдала, и ее голос пронзил воздух, как нож: — Не смей так говорить с нами, особенно после твоего предательства. Акудзи вдруг понял. Понял, что... кто-то его сдал. Что кто-то рассказал о связи нашего Акудзи с дочерью героя. Но вот кто? Акудзи едва ли верил, что это Мизуруи. Он не был способен на такое. Но вот ответ все это время стоял в проёме двери возле лаборатории, затаившись в тени. Тобивата. У Акудзи полностью упало сердце, проваливаясь в бездну. Где он так ошибся? Зачем вообще вовлек Тобивату в это все, зная его характер? Хотя в самом деле Акудзи никогда не подозревал, что Тобивата осмелится пойти против него. Но вот это случилось. Акудзи сжал кулак, пытаясь как-то утихомирить бушующий гнев внутри себя, что горел ярким пламенем, готовым поглотить все. Акудзи знал, что отрицать все бесполезно... — Вас это не касается. Я дружу с Юми-сэмпай из-за того, какой она человек, а не из-за её отца. Мне нет дела до вашего мнения — твёрдо сказал Акудзи, не желая отступать. Он стоял на своём и был намерен сохранить свою связь с той, кто стал клеем его разбитой души и той, кто сохранил ему жизнь. Хотел сохранить связь, чтобы иметь возможность позаботиться о ней, ведь она того целиком заслуживала. Ведь кто кроме него это сделает? Её горе-семья, которой нет дела ни до кого, кроме своих шкур и целей? Нет, Акудзи в это не верил. — Заткнись. Ты явно слишком распоясался и совсем не уважаешь авторитет старших! Тебя бы стоило перевоспитать. С этого момента ты в жизни даже не взглянешь на ту поганную девку — прошипел отец Акудзи, когда у него дрогнула рука. Отец Акудзи был гораздо меньше своего сына — Акудзи унаследовал телосложение Ранмару и Рейко. И сейчас... его взгляд не был таким же спокойным, как у Рейко. Он был крайне злобным, как у Ранмару. От этого отец Акудзи и дёрнулся — он помнил то, что делал его отец, какие жестокости он творил с ним самим. Какие шрамы это оставило. И теперь Акудзи имеет такой же взгляд... и от этого отец Акудзи даже руки поднять не был способен. Что же так злило Акудзи? Ему было плевать на их якобы запрете о нахождении рядом с Фуюми — как будто бы они ему были указом. Само собой нет. Но вот слова "поганая девка" были для него как красная тряпка для быка. Как они смеют оскорблять единственного дорогого ему человека, что у него остался? Тобивата смотрел за всем со стороны и понимал, что ситуация накаляется, но не вмешивался. А кто он такой, чтобы вмешиваться? Всего лишь тень у стены. В этот момент вдруг прозвучали слова матери, которые стали для Акудзи словно раскаленным докрасна железом, вызывающим боль.. — Как ты смеешь вообще воротить нос, когда мы дали тебе такую замечательную невесту? По-твоему это геройское отродье, которая наверняка опробовала в постели всех дружков отца, лучше того, что мы тебе дали? Это была последняя капля, переполнившая чашу терпения. У Акудзи вдруг замерло дыхание, а тело начало дрожать от неконтролируемого гнева и ярости, сметающей все на своем пути. Такого он в жизни не испытывал. Насколько же были отвратительны эти слова. Насколько же была отвратительна эта женщина. Насколько же был отвратителен этот мужчина. Они все окончательно стали не просто мусором в его глазах — они упали даже ниже этого уровня. Они не имели права даже мусором себя звать. Акудзи вдруг отключился. Не физически. Ментально. Вдруг его тело начало двигаться само собой, а Акудзи сам видел лишь мыльную пелену перед глазами, сквозь которую пробивался багровый свет. Акудзи внезапно встал с места, пальцы дрожали, будто находясь под током. Причуда чёрных лоз активирована. Из рук Акудзи резко вырвались эти лозы, словно щупальца ночного кошмара, схватив ими обоих разными руками, и в этот же момент прозвучал его гневный, но в то же время отчаянный крик, разрывающий глотку.. — ЗАТКНИТЕСЬ. ПРОСТО ЗАТКНИТЕСЬ. МЕРЗКИЕ ПОХАБНЫЕ ОТРОДЬЯ! И в этот же момент вдруг прозвучал хруст. Хруст костей, сухой и короткий, как сломанная ветка. От этого звука Акудзи оцепенел, но не отпустил лозы сразу — от шока он откинул руку вбок, так что отбросил их тела в стену так сильно, что даже оставил вмятину на стене. Адреналин бежал по венам так стремительно, что Акудзи едва ли понимал, что происходит. Тобивата же... оцепенел. Он смотрел на уже умирающие тела родителей Акудзи. И ничего не мог сделать. Он никогда не мог. Никогда не мог вмешаться. Ведь он слуга. И вот когда единожды он решил вмешаться, все закончилось так? Как такое могло произойти? Тобивата обнял руками торс, пока ощущал эту дрожь, что шла по его телу, словно электрические разряды. Ему было мерзко и страшно от того, что он сделал. Может, ему не стоило рассказывать родителям Акудзи о произошедшем? Может, ему не нужно было вот так поступать с Акудзи? Сейчас же Тобивата увидел то, к чему привели его действия. Сам же Акудзи пришел в сознание лишь через пару минут. Он посмотрел на уже умершие тела родителей. Учуял запах крови, медленно расползающийся по комнате. И в этот момент упал на колени перед их телами. Он не верил в то, что видел. Да, Акудзи ненавидел их всем своим естеством. Да, Акудзи желал, чтобы они исчезли из его жизни и не мешали ему строить свое счастье. Но Акудзи ведь не такой, да? Акудзи ведь не убийца? Он не мог опуститься до такого. НЕ МОГ ЖЕ, ДА? Но, по всей видимости, мог. Он мог лишать жизней. Все эти накопившиеся боль и муки от их безразличия к его страданиям, к его появлению на свет — они вылились в это.. И их абсолютно бездушие к его чувствах к Юми-сэмпай стали последней каплей. И вот он смотрел на их тела с пустым, остекленевшим взглядом, не в состоянии пошевелиться. В его мыслях мелькали всякие мысли, но вот что удивительно, они все чаще больше не были о его родителях, чьи имена не всплывали в его сознании. Они все больше были о Юми. О сравнении себя с ней. Акудзи окончательно понял — ему никогда не стать такой же сильной, как она. Ему не удастся справится со своей болью. Он не сможет жить с гневом внутри себя и улыбаться столь же сильно, как она. Внутри него возникало много мыслей — а способна бы была Фуюми также убить? Акудзи прекрасно понимал, что нет. Она могла справится с болью и не выплескивать её подобным образом. Акудзи надеялся, что он сможет достичь того, что и она. Но сейчас он уже не видел в этом смысла. Он никогда не сможет стать выше неё. И оправдывать своих действий он не мог. Он не мог оправдать пролитие чужой крови. Он не мог оправдать себя. Ведь его собственное мнение ничего не значило для него самого. Даже если он подумал бы, что они этого заслужили, он бы все равно не оправдал бы себя. Тобивата не мог стерпеть того, что видел, и вышел из комнаты, пытаясь подумать, что делать. Ведь ситуация была катастрофическая и, вероятнее всего, она приведёт к ужасным последствиям. Ведь теперь лидеров нет. И никто не стоит у верха правления. А Акудзи... станет ли он этим заниматься? Вопрос спорный. Акудзи просидел около их тел несколько часов, все ещё не в состоянии пошевелиться. Он не испытывал ни голода, ни жажды. И вот в этот момент помутнения сознания перед его глазами предстает она — Фуюми Тодороки. Но вот теперь уже без ангельских крыльев, как в том самом сне. Она стоит возле него. Акудзи едва ли верил в то, что он видел. Он смотрел на её бледное нежное личико, украшенное лёгкой сочувствующей гримасой. Белые брови были сжаты домиком, пока её ярко-синие глаза смотрели на него с все тем же сочувствием. В этот момент её холодные, почти ледяные руки легли ему на волосы, пока она стояла над ним, его голова была на одном уровне с ее торсом. Дыхание Акудзи замедлилось, будто бы повергая его в предсмертное состояние. Её нежные руки гладили его волосы, пока звонкий, словно колокольчик, голос говорил.. — Акудзи-сан... не вини себя, знаешь, я думаю, они все же были не достойны жить дальше, ты сделал то, что должен был.. Очевидно нам, что это его галлюцинация. Его подсознание пытается себя оправдать. Но как можно оправдать себя, если ты даже себе не веришь? Все его доверие было отдано ей, и лишь она могла его оправдать. Внутри самого Акудзи нарастало невообразимое тепло, пока он смотрел то на тела родителей, то на Юми-сэмпай. Может быть, она права? Она же ведь не может ошибиться? Может, действительно некоторые люди просто не заслуживают жить дальше? Может, это не так плохо — очищать общество от такого мусора? В этот же момент голова Акудзи легла на живот Фуюми, а руки потянулись к её спине, будто бы в отчаянной попытке удержать её здесь, боясь, что она разочаруется и оставит его. Но вот внешне это выглядело так, будто бы он цеплялся за воздух. Но в его сознании она была рядом. Она была с ним. Ей не нужны были крылья, чтобы быть святой в его глазах. Может быть, Рейко не так уж ошибался, когда говорил о богах? Может, он не был бедной душой, что пыталась найти утешение в молитвах и вере? Может, он действительно видел больше, чем другие? Может, действительно существуют святые и падшие души? Да, во всемогущих богов Акудзи не верил. И как учёный никогда и не поверит. Но вот в святых существ — вполне. Может, поэтому Юми-сэмпай и смогла справится с болью. Потому что она особенная. Другая. Святые ведь само собой будут выше других людей. И не важно, что проще думать, что тот, кто сильнее тебя морально, просто особенный, а не то, что ты слаб душой для того, чтобы жить дальше. И все же у нашего больного появился новый симптом — бред. Акудзи продолжал прижиматься к Фуюми, и из глаз потекли слезы. Слезы не были ему понятны. Что это? Грусть, разочарование, гнев? Или же облегчение от того, что камень вины спадает с его души? А может, все и сразу? Акудзи никогда не мог понять природы своих чувств. И вряд ли когда-то поймёт. Но что же теперь будет дальше? Ведь теперь у Акудзи больше нет рамок. Теперь он может перейти грань лишения жизни. Теперь для него не является недопустимым использование своего препарата Шифую. Так не стоит ли ему действовать и сжечь этот гнилой мусор, что все ещё "защищает город" и при этом имеет за собой чужие поломленные судьбы? Мусор, что зовут героями. --- За шесть часов нахождения в неподвижной позе рядом с трупами лаборатория успела пропитаться отвратительным, сладковато-тяжелым запахом смерти. Поначалу запах кажется приторно-сладким, но уже после он переходит в явный отвратительный запах первичного разложения и испражнений. Трупы уже начали разлагаться. Акудзи знал, что ему нужно куда-нибудь подальше деть их тела. И Акудзи уже знал куда. С телами он направился на тот самый обрыв. Обитель его спокойствия и счастья, где он мог испытывать лучшие чувства под шепот ветра и мерцание звезд. И вот ему пришлось копать. Копать, копать и ещё раз копать, пока земля не превратилась в холодную, влажную бездну. Акудзи решил закопать тела как можно глубже, лишь бы Фуюми когда-нибудь не учуяла этот отвратительный запах. Ей не стоит этого видеть. Нет. Ни в коем случае. Акудзи даже не удосужился сделать две могилы, а сразу закинул оба тела в одну яму, словно выбрасывая старый хлам. В этот момент ему пришла мысль, что ему бы стоило перед этим сжечь их тела в кислоте, но... он решил этого не делать. Этот мусор даже таких усилий не достоин. В миг тела оказались глубоко под землёй, и теперь настанет новая глава его жизни. Ведь теперь он будет новым лидером. Ведь он единственный наследник. И у Акудзи уже были мысли на этот счёт. У него были наброски плана, но для него нужно было время. А в это время он решил доверить временное управление мафией двум людям, которые лучше всего годились на эту роль — Бункеки Занкоку и Кумоно Шоури. Ему нужно было лишь, чтобы мафия не распалась, пока он не начнёт действовать. Взгляд Акудзи поднялся к тёмному звёздному небу, усеянному холодными бриллиантами. Едва ли Акудзи верил в то, что происходит, но этот яркий свет, жегший ему глаза, будто бы давал понять, что это не сон. Его жизнь уже никогда не будет прежней, и была установлена точка невозврата.