Искусство требует...

      — Бозард, я больше не выведу тебя на сцену!       Крик Леви Аккермана раздается по залу нижней, малой сцены. Зал здесь маленький, как в кинотеатре и темный. С новыми стульями — последнее, что осталось от Кита Шаддиса.       — Господин Аккерман! — Взвывает Оруо Бозард, который снова нарушил рисунок самой ответственной сцены в номере. Труппа одета в тренировочные костюмы, поэтому на полутемной сцене только черно-серые силуэты.       — Я просил тебя падать вперед, а не вбок! Ты рушишь всю картину! На ухо Бозарду что-то шепчет Гюнтер — его визави по рисунку, но окрик Леви заставляет и его сжаться. Порой руководитель безжалостен куда больше, чем может показаться от невысокого суховатого все еще не мужчины — юного парня, несмотря на то, что ему уже прилично за тридцать.       — У вас есть две минуты, чтобы скоординироваться и станцевать мне все нормально от начала до конца. Бозард, к тебе особое внимание!       Когда шевеление на сцене становится хаотичным, Леви берет с соседнего стула с мягкой, обшитой зеленым велюром ли, бархатом, сидушкой и спинкой, пластиковую бутыль с водой и делает пару глотков. Он уже морально готов задержать еще на несколько часов, потому что внезапно почищенные перед открытием сезона рисунки стали сбиваться, словно танцоры видят их в первый раз.              С одной стороны причина Леви известна. С другой он упорно с ней борется.       В центре должен быть Захариус. Только покуда он замешан в скандале, вопрос о том, насколько целесообразно возвращать его на сцену — проблема Смита, который ровно так же не может дать никакого ответа. Он только твердит «ждем, пока буря утихнет».       Но выравнивать рисунок на Захариуса, несомненно, необходимо. А пока его нет — кривой клин можно выровнять по другим линиям, особенно учитывая, что у Бозарда вообще хорошее ориентирование в пространстве: он знает, когда и где кто проходит, но сейчас буквально парой движений он рушит весь замысел. Так было в каноничном балете, но у Леви свое прочтение — на современный манер.       — Собрались! — Зычно ворчит Леви на весь зал. Сцена здесь такая же, как и верхняя, большая, где идут большие представления, но зал более камерный и, пользуясь тем, что все же есть шанс поймать лишний час в расписании зала, Аккерман бронирует его как собственную площадку. — Увижу что халтурите — загоню в зал.       «Загоню в зал» — угроза от которой ежатся даже фавориты Аккермана. Это значит бесконечное ОФП, помноженное на групповую ответственность. Немудрено ли, что это невероятно всех пугает — стоять в планке по три минуты. Если кто-то падает — всем еще по минуте прибавляется. Вот такие забавы у их технического руководителя.       К концу прогона Леви только выдыхает, опустив руки в ладони.       Терпимо, но не идеально. Было лучше.       — Терпимо, но вы можете лучше! — Честно кричит он из темного зала, когда у самого края сцены стоит весь состав. Это питомцы Эрвина, не его собственные. Его первый выпуск будет только в этом году, но дойти до этой сцены сможет далеко не каждый. Кто-то пойдет дальше, получать высшее образование. Кто-то изменит свою судьбу, полностью поменяв вид деятельности. Кто-то со своими навыками укатит заграницу зарабатывать деньги. Но сейчас перед ним те, кто решил остаться в театре. Кто не ушел после трагедии. И кто не спрятался после того, как бывшего премьера задвинули ли, или все же выдвинули на позицию художественного руководителя.       — Мы будем стараться, господин Аккерман!       — Рал, мне нужно, чтобы это ты всем это сказала еще два часа назад!       Но он ей больше благодарен, ведь кучка молчаливых людей, в смущении застывших перед черным залом, из которого только крик и доносится — не самая лучшая аудитория. Хоть какой-то оклик. Все жмутся. Немудрено. У Леви талант внушать страх даже не сильно повышая голос.       — Я жду вас всех завтра по расписанию в классе в 11. И молите бога, чтобы у вас все получалось!       Он захлопывает папку, лежащую у его рюкзака, на соседнем сиденье кресла. Сзади, со входа в зал из зрительских коридоров — какой-то свет из коридора, хотя обычно все выходят через дверь за сценой, поскольку она ведет прямо в рабочие помещения: гримерки, небольшие залы для отработки. Костюмерную, технические каморки, туалеты и небольшие душевые… И ведет прямо в коридор к училищу, неловко пристроенному и соединенному с театром стеклянной галереей над шумной улицей.       Леви, оборачиваясь на кабинку звукорежиссера в стене, собирается и выходит из зала через открытую дверь. Кому потребовалось, интересно? Но в коридоре — никого, только пустынный холл со стеклянными стенами где-то выше, уходящими в прозрачную стеклянную лестницу наверх, к главному выходу. Сейчас он где-то под землей и удивительно — не совсем глубоко. Холл построен так, что острых углов-то и нет, негде спрятаться. Ну если никого и нет, значит никто и не имел желания пообщаться.       Он проходит к небольшой стойке, за которой сидит вахтер, а тот, услышав шаги слишком поздно, спохватывается. Вряд ли спал, но точно читал газету.       — Леви!       Он не стар, но видно, что Смит выволок его если не из канавы, то скорее из какого-то притона. Некоторые вещи оставляют следы на лице куда более явные, чем время. Ханнес в том возрасте, в котором обращение к Леви «мой мальчик» даже не будет им самим возбраняться. В папаши ему годится. Только где бы взять такого папашу…       — Здрасте, Вы никого не видели?       — Приходила дама, хотела с тобой встретиться. Только она ушла довольно быстро, как только я ей дверь открыл.       — Что за дама?       Факты заставляют Аккермана встрепенуться. Не хватало ему еще непонятных дамочек на всем этом чертовом маскараде, в котором они бултыхаются. Но Ханнес пожимает плечами и отвечает довольно коротко:       — Мышь бледная, в очках. С тебя ростом.       — Не представилась?       — Нет.       Аккерман тяжело вздыхает. Думать еще об этом ему совсем не хочется. Время — четыре вечера. С сентября это будет самый разгар работы, а сейчас еще хочется выйти из театра и подышать остатками лета.       — Зал закрыть?       — Да, закройте, пожалуйста. — ругаться с вахтерами, охранниками, уборщиками и всем младшим персоналом не любит ни Леви, ни Эрвин, который, судя по экрану телефона, звонил ему один раз. Уже поднимаясь по стеклянной лестнице, мессенджер выдает пару сообщений, которые не пропускают толстые стены театра: старое здание едва-едва не глушит телефонную связь на нижних уровнях, но чем выше он поднимается, тем больше сообщений приходит.       Рюкзак сползает с плеча, когда он открывает первое сообщение в переписке от контакта к честным «Эрвин Смит». Как записал его при первой встрече, так и оставил. Зато Леви записан у Эрвина просто как «Леви», потому что в шуме толпы не смог запомнить и воспроизвести его фамилию. Поэтому иногда смеется, что будь его воля — понаставил бы сердечек после имени, на что владелец этого имени обычно отчаянно смущается.       «Зайди ко мне»       «Есть новости»       «От Майка»              Леви опускается на скамейку рядом с лестницей, слыша, как внизу Ханнес запирает массивные деревянные двери малого зала. В планах вообще был кофе. И покурить. Но покурить, по строгому указанию Эрвина и требований пожарной безопасности, можно только снаружи, а выходить — слишком заманчиво, можно не вернуться потом назад. Что ж… Кофе можно потребовать и у Смита…       Тихий холл театра пока еще тих. Светлый и солнечный — отражает через огромные стеклянные прозрачные стены выглядывающее из-за облаков солнце, мучительно зовущее наружу. Но судя по тому, как гнутся свежепосаженные деревья перед небольшим сквером театра — зовет обманчиво.       У дверей театра — все еще закрытых тяжелых деревянных, словно вклеенных с куском старой стены в стеклянное марево, сидит охрана. Леви проходит мимо, кивком головы приветствуя. Здесь ему не особо рады. Куски старых фасадов остаются где-то в разных частях здания, куски старых стен — основа самого театра, но в ходе некоторых действий часть фасадов была разрушена полностью. Осталась только память, которая, благодаря проекту реконструкции, все же осталась.       Неровные пятна, тенью чернящие на фоне солнцем освещенной улицы выглядят внушительно и даже опасно.       На браслете вибрирует уведомление: «ты где».       — Да иду я, иду, Господи…       Когда Леви входит в приемную, его встречает секретарь. Такой странной секретарши он интуитивно и ожидал от Эрвина, когда тот впервые их познакомил пару месяцев назад. Мина Каролина. Она сидит и больше похожа на женскую версию самого Леви: невысокая, худенькая, с длинными черными волосами, заплетенными в боксерские косички — плотные колоски от самого лба, в белой футболке и синих джинсах. В кроссовках знаменитой марки. Но Леви чует паль, хотя в ее случае и не считает это зазорным. Она недавно выпустилась из института и очень странно, что Эрвин вообще ее заметил. Еще и на такую должность. Еще и после стерильно выхолощенного «приемного отделения», как то было при Шаддисе — как в больнице. А сейчас в небольшом кабинете, из которого ведут двери в кабинет самого Эрвина и в переговорную — куча зелени.       — О, господин Аккерман! А Эрвин Вас уже обыскался!       — Спасибо. Сделаешь мне кофе?       — Вам с молоком-сиропом-сахаром-корицей? — она разворачивается на кресле к окну, у которого стоит большая кофеварка. На кофеварке — невысокая жестяная банка с кучей всяких сиропов внутри. Рядом — сахарница. А вот молоко стоит в маленьком холодильнике под ее широким столом.       — С молоком и амаретто, если…       — Пф… — Она громко улыбается, разбивая в Леви какие-то сомнения по поводу наличия в ее арсенале всего того, что он обычно употребляет. Постоянство… — Конечно, заходите, сейчас принесу!       В кабинете Эрвина на потолке — лепнина, на прозрачных стенах — распахнутые тяжелые зеленые портьеры. А сам вот он сидит в одной только рубашке, закатав рукава, за столом что-то усиленно печатая на компьютере. Настолько усиленно, что едва замечает, как Леви проходит к приставке к его столу — для всех тех, кого он должен вызывать на ковер, но для таких целей Эрвин выбрал старый диван, свежеперетянутый той же тканью, которая господствует в малом зале, да и вообще в большинстве помещений театра.       — Ты кофе попросил? — не отрываясь от экрана, Эрвин тихо говорит, перемежая слова паузами, в которых клацанье клавиатуры властвует над тишиной кабинета. У него открыто окно, но это четвертый этаж — еще и по старинным меркам, с потолками в почти пять метров, а в центре города Х это все равно, что сидеть в башне. Самый верх, самый бок. Здесь не самый удобный кабинет, но концентрация старины зашкаливает, словно реконструкторы-реставраторы решили здесь сделать филиал музея. Только стеклянная стена немного раздражает.       — Конечно попросил. Все в порядке? — Леви кивает головой на дверь, за которой суетится секретарь. Эрвин кивает и рядом начинает урчать небольшой принтер. Пальцами вынимает бумагу и принимается читать напечатанное. Два листа. К тому моменту, как он заканчивает читать, с легким стуком в кабинет заходит Мина. На небольшой стол перед Леви опускается большая кружка с кофе и корзинка с конфетами.       — Спасибо, Мина, можешь идти, на сегодня все.       Но Мина только округляет глаза, глядя на своего начальника в полнейшем шоке.       — Это уже третий раз за неделю! А сегодня только среда!       — Это ненадолго, а пока есть оказия… — Эрвин опускает глаза на столешницу скорее смущенно, чем с начальственным пухлым важнячим тоном. — Осенью навоешься у меня, гарантирую!       Секретарь в каком-то задумчивом жесте сует руки в карманы джинс и очень медленно разворачивается, не в силах поверить своему счастью.       — Завтра жду тебя к 11.       — Спа… Спасибо!       Когда за шокированной Миной закрывается дверь, Леви созерцает большую высокую кружку. Он из такой дома пьет. На кружке — эмблема театра. Пахнет миндалем.       — Ты же знаешь, что цианид пахнет миндалем, да?       — Если ты хочешь отравить — трави так, чего стесняешься… — Эрвин еще раз перечитывает бумаги, схватив карандаш, что-то черкает.       — Может тебе на секретаря это возложить?       — Она этим завтра и займется.       — В 11? Ты какой-то слишком добрый. Почему почти все наши службы начинают работать с 11?       — Это на лето. Пока что. Справляемся же? Значит все хорошо, незачем тут просиживать штаны пока такая погода прелестная.       — Словно на четвертом этаже она лучше, чем на первом, ну-ну. Ты никого не ждал сегодня? Меня какая-то дамочка искала.       — Дай угадаю, в очках, блондинка?       — Вахтер малого зала так сказал. А ты откуда знаешь?       — Потому что она очень хотела тебя повидать.       — И нихера не дождалась.       — Может посмотрела на твои методы?       — Так, не темни давай… — Леви делает глоток и, кажется, понимает, почему он все будет на стороне Мины Каролины, в случае если что-то пойдет не так.       — Рико Брженска. Агент драматического театра.       — Умоляю, скажи, что она просто поговорить пришла…       Конфеты действительно вкусные. Интересно кто не скупится — Эрвин или сама Мина?       — Да и что за фраза такая «агент»…       Директор перепечатывает несколько фраз на компьютере, пока Леви задумчиво пережевывает конфету. В стеллажах книги — старые и новые. С новейшими подходами к режиссуре. Со старыми приемами и основами. В стеклянных шкафах — награды, ныне уже пылящиеся, потому что Эрвин все порывается сделать небольшие стенды там, где главный холл. Или где холл малого зала… Так или иначе, награды жить Эрвину спокойно не дают.       Слишком много воспоминаний о прошлом. И о том, как он сам неопытен и юн, несмотря на то, что ему, как и Леви — за тридцать. Смит кажется мальчишкой еще больше, чем Леви. По крайней мере, он все еще считает, что улыбка откроет дверей больше, чем кулаки.       — Дот Пикис как бы тоже был на совещании. И очень хочет в нем победить.       — Прекрасно, своими силами уже не справятся?       Смит отправляет письмо в адрес Мины Каролины с пометкой «вычитать, на бланк, подпись и печать» и выдыхает. Словно проснувшись ото сна, он смотрит на полупустую кружку в руках Леви и мысленно благодарит своего прозорливого не по годам секретаря.              — Так или иначе, они прислали мне прекрасное письмо. Точнее не мне. В управление кадров Министерства, с просьбой оформить перевод. Твой. К ним.       Раздается гневное фырчание. Леви закашливается кофе и роняет остатки конфеты на стол. Спустя несколько секунд он поднимает красные от кашля и гнева глаза.       — А не послать ли нам весь Драмтеатр нахуй, а, Эрвин?